Змиева погибель. Книга 1. Обреченный венец.
- -
- 100%
- +
Да что мне за дело, обрывала Елеса эти мысли. Убежит – только хвостом вильнет. Но сон их был так глубок, что ее присутствия они не замечали. Все сильнее Елесу мучило любопытство: кто же они такие? Чье колдовство их обернуло зверями, по какой вине? Агнея прислушивалась к бабьей болтовне, но никаких слухов о свадьбе, где бы жених с приятелем обернулись волками, не доходило. Да и не время сейчас для свадеб, Ильин день на носу.
В последний раз Елеса пришла в лес вместе с матерью. Рубашки она сшила, но к ним требовалось «сильное слово», а им Елеса не владела. «Сильные слова» принято передавать от бабки к внучке, но Соломонида умерла еще до замужества Агнеи, Елеса бабкиного веку не захватила, и учила ее мать. Заучить «сильные слова» может даже дитя, но применять их к делу позволено при двух условиях: когда исполнится тридцать лет и если к тому времени умрет наставница.
Агнея не имела «заячьего глаза», и Елеса, держа под мышкой две свернутые рубахи, вела мать за руку. Та шепотом охала, то и дело спотыкаясь. Наконец они пришли к кустам, где Елеса в сумерках кормила волков. Приближалась она с замирающим сердцем: что, если их здесь не окажется? Вдруг они этим вечером наткнулись на ловцов? Или тот, кто их заколдовал, приказал им убраться от нее подальше? Тогда и труды все пропадут даром, и тайна будет мучить ее до скончания века.
– Вон они, – шепнула Елеса матери, разглядев под кустами две знакомые фигуры.
– Где? Не вижу ни шиша.
– Тихонько иди со мной.
Елеса подвела Агнею к спящим, обе опустились на колени. Свет располневшего месяца сюда не проникал, под кустами было совсем темно. Пошарив по земле, Агнея нашла две головы и ойкнула, будто наткнулась на колючего ежа.
– Вот сорочки. – Елеса расправила обе рубахи и встряхнула. – Сперва старшего.
– Где он?
– Вот здесь. – Елеса взяла руку матери и положила на нужную голову.
Та пощупала лицо и бороду.
– Как ты их различаешь?
– У другого бороды нет, – хмыкнула Елеса. – Ему годков двадцать, а может, и меньше. Ну, давай.
Агнея взяла рубаху, накрыла ею лежащего и зашептала:
– Встану благословясь… из ворот в ворота… в чисто поле… к Окияну-морю… На Окияне-море лежит бел-горюч-камень, на том камне стоит золотой престол, на том престоле сидит сама Матерь Божья Богородица, по правую руку с ней – Михаил-Архангел, по левую – бабушка Соломонида, что принимала Христа. Помолюсь и поклонюсь Матери Божьей Богородице: сними ты, Матерь Божья Богородица, уроки и призоры с сих двух добрых молодцев. Как при свете солнышка ясного с леса и поля туман сырой стекает, тает и исчезает, так бы и с них двоих снялись волчьи шкуры и назад не пристали. Как скоро исчезает дым, да исчезнут. Берет Матерь Божья Богородица острый булатный нож, отсекает и отбрасывает чары злые, уроки и прикосы, прогоняет чары напущенные прочь. Матерь Божья Богородица с сих добрых молодцев шкуры звериные снимет, святой водой умывает, облаком небесным утирает, частыми звездами обтыкает. Умывает и говорит: будьте вы, добры молодцы, краше ясного солнца, светлее светлого месяца…
Агнея говорила «сильное слово», едва различая белеющее под ее руками полотно рубахи, но Елеса видела больше. Над рубахой начал подниматься черный дым – это выходили чары. Сперва тонким облаком, они все густели, свивались в подобие бесплотной, но опасной змеи.
– С кого пришли – к тому и подите! – вырвалось у Елесы. – Кто зла желает мне, пусть его возьмет себе!
И черный дым исчез. Лежащий дрогнул, Агнея отпрянула и быстро прошептала:
– Да будут слова мои крепки и забористы, аминь-аминь-аминь!
Они замерли, ожидая, что будет. Лежащий простонал и пошевелился; у Елесы оборвалось сердце, но он снова затих.
– Вышло, нет? – шепнула Агнея. – Все-таки худо делать, когда имени не ведаешь…
– Мать Богородица ведает. Давай на второго.
Если чары сняты, то молодца уже можно разбудить. Но не сейчас – незачем ему смотреть, как будут делать то же с младшим братом. Агнея накрыла рубахой второго парня и снова зашептала. И опять над ним взвилась змея из черного дыма, опять растаяла, когда Елеса отослала ее прочь.
Закончив, они еще постояли, ожидая, что будет.
– Пойдем-ка, матушка! – Елеса тронула мать за руку. – Вышло, нет ли – утром узнаем. Незачем нам тут быть, когда они… очнутся.
– И то правда, – согласилась Агнея, поднимаясь с колен. – Нас еще виноватыми сочтут. Не отмоешься потом…
Получив от матери в наследство ее умения, Агнея не могла ими не пользоваться, но хорошо знала, как опасно это ремесло и как легко за доброе же дело вместо благодарности можно получить поношение. Истинно добрый человек благодарен за сделанное ему добро, а иной в ответ и возненавидит, убеждая себя, что он ничем тебя не хуже, а что нуждался в помощи, так не по своей вине...
Ступая как можно тише, они ушли от кустов и через выпас и огород пробрались домой. Легли спать, но Елеса до утра едва смогла задремать. Мысли ее были в лесу. Два бывших волка очнутся людьми – она верила в это. Должны очнуться. И, быть может, при свете утра они сами постучат к ним в ворота. А может, к соседям. Будут изумлены и растеряны, не зная, где находятся и как сюда попали. Вспомнят ли они, что с ними было? Может быть, утром ей приведется впустить их в избу и посадить за стол уже как людей, что крестятся перед тем, как взяться за кусок хлеба. И они наконец назовут свои имена…
Но никто ее не будил, кроме петухов. Встало солнце, а никто не появлялся. Наконец Елеса пробежала через огород и углубилась в лес.
Вот знакомые кусты. Под ними – никого. Ни единого следа, да и откуда ему быть на мягком мху и старой хвое. И волки, и две рубахи исчезли.
Получилось или нет? Не придут ли в сумерках снова два голодных волка, неспособных раздобыть себе пропитания в лесу?
Весь день Елеса едва замечала, что делает, ожидая каких-то вестей: от людей, от зверей ли. В сумерках пошла к кустам, неся в горшке яичницу и творог. Но никто к ней не пришел. Она просидела под кустом до полной темноты, но лишь месяц глядел на нее с неба. Месяц – волчий брат, он-то все знает, да мало скажет.
Что означает это исчезновение? Сделались два невольных волка снова людьми, или попытка снять чары лишь изгнала их в неведомые края? Две рубашки, сшитые ночами из нового льна, не раскрыли тайну, а лишь сделали еще более мучительной. В глубине души Елеса ждала вестей, но дни проходили один за другим, а тайна оставалась нерушимой…
Глава 3
Очнувшись, Всеволод не сразу понял, где находится. Повернулся и ощутил, что лежать жестко и неудобно, что все тело болит. Открыл глаза – резанул яркий свет, какого не бывает в горнице. Распахнул глаза и сел, одолевая боль в спине.
Елкин корень! Лес! Кругом утренний сосновый бор, запах земли, хвои, смолы, влажного от росы мха. Он сидит прямо на лесной дороге, над головой щебечут птицы. И ничего… никакой даже мысли, как это понимать. Как он сюда попал?
Быстро оглянувшись, Всеволод наткнулся взглядом на человеческое тело в двух шагах от себя и сразу узнал родного брата Романа. Обрадовался: хоть что-то хорошо, он здесь не один.
– Роман! – Кинувшись к брату, Всеволод затеребил его за плечо. – Романя, Ромашок! Очнись!
– А? Что? – прохрипел Роман, попытался встать, но тут же скривился и схватился за плечо. – Больно, пусти!
Всеволод отпрянул. Стоя на коленях, оглядел брата. Лицо бледное, исхудавшее, на высоких острых скулах два красных пятна, волосы грязны, бородка, всегда тщательно ухоженная, спуталась.
Родные братья, Роман и Всеволод во внешности не имели почти ничего общего. Высокий и худощавый, Роман пошел в бабку; продолговатое узкое лицо, темные волосы, изломленные темные брови. Островатые черты в сочетании с темной же бородкой придавали его облику нечто аскетичное, возвышенно-духовное, даже иконописное. Всеволод, на пять лет его моложе, несколько ниже ростом, более плотный, уродился в мать: лицом покруглее, с крупными чертами, ясными светло-карими глазами, слегка вьющимися русыми волосами, он выглядел воплощением юношеского здоровья и задора. Несмотря на несходство вида и нрава, оба брата были привязаны друг к другу.
– Ромаша… Где мы? – Всеволод еще раз бегло огляделся, но никого больше из людей не увидел. – Как мы здесь… как мы сюда попали?
– Где? – Роман тоже огляделся и медленно, осторожно сел. – А бес хромой его весть…
Они помолчали, разглядывая лес вокруг.
– Что мы делали вчера? – спросил Всеволод. – Поехали на лов, отбились от своих, заблудились?
– А кони где?
– Ушли.
– Ты глянь на себя. Если и заблудились, то сколько же мы так блуждаем?
Всеволод запустил грязные пальцы в густые волосы, взъерошил их, расправил, выбросил сосновую иголку. Потер лицо, опять глянул на брата.
– Смотри. Я помню: ты – Роман Глебович, князь плечеевский, мой старший брат. Я – Всеволод, оба мы сыновья Глеба Романовича. Ты это помнишь?
– Помню. И бабушку нашу, Феофанию Ростиславну, помню. А дальше?
– Дальше… все.
Сколько ни вглядывался каждый в свою недавнюю память, там зияла туманная пустота. Но напомнил о себе голод, и Роман, опираясь на плечо брата, стал на ноги.
– Хватит рассиживаться. Выйдем к людям, узнаем что.
Морщась, он сделал пару шагов: передвигаться было больно и как-то неудобно.
– Елкин пень… – Всеволод тоже встал, отталкиваясь руками от земли. – Я как будто ходить разучился… Все на четвереньки тянет встать.
Но прежде чем пускать в путь, надо было сделать некое важное дело. Занятый им, Всеволод вдруг услышал за спиной изумленный крик. Обернулся, быстро оправляя порты и опасаясь, не увидел ли брат медведя. Или чье-нибудь тело… Но тот изумленными глазами смотрел на себя.
– Это что? Я чую, болит…
Подойдя ближе, Всеволод присвистнул: на бедре у Романа обнаружился толстый багровый рубец совсем недавно закрывшейся рубленой раны. Осознав, отчего у него все болит, Роман сунул руку под ворот рубахи и нашел похожий рубец на плече.
– Ты что, брат… Как из боя, – оторопело пробормотал Всеволод.
– А у тебя?
Однако, расстегнув собственный кафтан и задрав рубаху, на своем теле Всеволод никаких боевых отметин не нашел. Зато обнаружилась другая странность. Оба они были одеты в белые, чистые рубахи из плотного нового полотна. Под этими рубахами же обнаружились кафтаны и еще по одной рубахе, только очень грязной. Кроме верхних рубах, вся одежда и обувь оказалась грязной, потасканной, будто в ней многие дни сидели и лежали прямо на земле.
Братья в изумлении уставились друг на друга. Почему они надели по две рубахи, но одну – поверх кафтана, кто же так ходит? И каким образом верхняя осталась новой и чистой, когда по нижней вальки стиральные давно плачут?
Кафтан снизу, рубаха сверху – это приводило на ум перевернутость темного света и внушало жуть. Да на каком они свете?
– Пойдем куда-нибудь! – взмолился Всеволод. – Хоть узнаем, куда нас бог занес, в какое царство-государство!
В какой стороне скорее можно найти людей, ни один из братьев не знал. Выломали крепкий сосновый сук для посоха Роману и побрели наугад. По пути стали сравнивать, кто что помнит. Воспоминания их совпадали: оба знали, что приходятся сыновьями Глебу Романовичу, князю плечеевскому, но и его, и свою мать едва помнят, осиротели еще детьми. Зато хорошо помнят бабку по отцу, Феофанию Ростиславну, которая их вырастила, научила уму-разуму и заменила мать. Она сейчас должна быть в Плечееве. Если получится туда попасть, бабка уж наверное расскажет им все то, что они забыли.
– Если только мы с тобой не сто лет в лесу проспали, – заметил Всеволод. – Может, нас в Плечееве не помнит никто.
– Как это мы могли сто лет проспать?
– Ну если… чары какие на нас навели.
– Кто же навел? За что?
– Ну, есть же враги какие… Князья рязанские…
– Князья рязанские… Постой! – Роман остановился на тропе и взялся за голову. – Что-то такое было… смутно помню… с рязанскими князьями… Уж не война ли?
Война объяснила бы, откуда у него свежие шрамы. Но где ж тогда все войско, снаряжение? Одеты братья как на лов – в простые кафтаны, никакого оружия при себе. Да и вокруг никаких следов войны, сражений и пожарищ, тихо все, мирно, на полянах сеном сохнущим пахнет…
Шли медленно, Роман одной рукой опирался на посох, с другой стороны его поддерживал Всеволод. Раз-другой присели отдохнуть. Набрели на ручей, пересекавший дорогу, напились и умылись, отчего почувствовали себя бодрее. Отдохнули на больших камнях у воды и тронулись дальше. Версты через две появились на полянах сметанные стога, на лугу – пасущиеся козы, две-три коровы отдыхали в теньке березовой рощи, а потом показалось на гребне речного берега село.
Село было непростое: с краю стоял боярский двор. На ближнем лугу бродило немалое коровье стадо, появилась разная челядь, глазевшая на двух оборванных и грязных путников. На лицах отражалось изумление: вроде бы двое нищих, но какие-то они не такие…
– Люди добрые! – окликнул их Всеволод. – Бог помочь! Что за село? Кто хозяин?
– Б-боярин наш – Окинтий Селеверич, – сказал мужик, на вид посмелее прочих. – А вы кто, страннички? Куда путь держите?
– К боярину вашему и держим. Дома он?
– Он-то дома. – Другой мужик, постарше и деловитым выражением похожий на тиуна11, окинул их неприязненным взглядом, засунув руки за пояс, и принял привычный повелительный вид. – Сядьте-ка тут в теньке, я спрошу у баб, что поесть от завтрака осталось.
– Нет уж, добрый человек! – решительно ответил Роман. – Скажи боярину, чтобы сам к нам вышел.
– Ишь чего! Ты в своем уме ли, странничек?
– Ступай за боярином! – повторил Роман, и старик, более не споря, похромал во двор: в этом голосе звучала привычка повелевать, до которой его собственной было далеко.
Боярин Окинтий, получив весть, что его требуют два каких-то нищеброда, по виду молодых и чудных, сначала озадачился, потом переменился в лице и поспешил на двор. Едва увидев гостей, всплеснул руками:
– Господи Иисусе! Княже! Ты! Роман Глебович, голубчик ты наш! – Боярин братьям годился в отцы. – И Всеволод Глебович с тобою! Слава Богу! Слава Пресвятой Богородице и Николаю Милостивому! Нашлись! Живые! А мы уж не знали, какому святому свечки ставить! Вот госпожа княгиня-то обрадуется, Феофания Ростиславна! Вот станет богу молиться на четыре стороны!
– Что… Когда ты нас… – Боясь, что потревожит раны, Всеволод отстранил боярина от брата, которого тот явно жаждал обнять, и не знал, как толком спросить. – Что, искали нас?
– Ну а как же, князюшка! Как же не искать! Как поехал ты князюшку встречать, а сам с ним вместе сгинул, с того самого часа ищут! Два дня искали, три искали! Весь Тайминский лес с псами обшарили, во всякое дупло заглянули!
– Тайминский лес? – Братья переглянулись. – Это ведь на запад…
– Верно, у самой уже Вронской земли! Брат тебя встречать поехал, как ты от князя вронского, Святослава Давидовича, из полона воротился, и только сошел с коня – разом вы оба и сгинули!
– Из полона? – почти перебил его Роман.
– Так война же была, и была божья воля попасть тебе в полон. На Бориса и Глеба Сеятелей12 ушли вы, на Ирину-Рассадницу, сказывают, битва случилась при Ждиборе-граде, и с тех пор ты во Вронске был. На Зосима княгиня в Плечееве весть получила, и поехал господин Всеволод тебя встречать – и с тех пор ни слуху, ни духу от вас не было!
Роман изумленно взглянул на Всеволода и встретил такой же изумленный взгляд. Война. Полон. Вот откуда его раны!
– Ну, идемте же, идемте в палаты! – заторопил боярин. – Сейчас устроим вас, баню, за стол… Пятошка! Боярыню зови! Нунюша! Нунехия Кинфеевна! Какие гости у нас! Бегом сюда! Все сюда! Вот нам господь пожаловал!
Со всем почтением Окинтий проводил братьев в палаты, созвал семью и челядь. Истопили баню, отвели туда гостей, и там обнаружилось, что у Романа даже не две раны, а три, не считая мелких ссадин, от которых остались лишь белые отметины на коже. Боярыня Нунехия тем временем собрала на стол все лучшее, что было в доме. И она, и муж не уставали приговаривать, какая радость ждет княгиню Феофанию и весь народ, все землю Плечеевскую. Хозяевам явно хотелось узнать, где был князь с братом в те три недели, пока их безуспешно искали, обшаривая каждое дупло в лесу, каждый стог на лугах и каждую борозду в поле, но об этом Роман и Всеволод сами знали не больше, поэтому молчали.
Село, как выяснилось, называлось Угодово и лежало в двух днях пешего пути от Плечеева. Раньше братья о нем слышали, и с боярином Окинтием виделись, но мельком. На вечерней заре боярыня Нунехия отвела их в горницу, уложила на мягкие постельники и чистые настилальники, перекрестила, ушла, велев звать, если что понадобится. Оба улеглись, довольные, что отдохнут, что уже кое-что узнали. Оставалось загадкой, куда они исчезли и где были три недели. Боярин Окинтий обещал завтра дать им хороших коней и лично сопроводить в Плечеев, где их уже оплакали и чуть ли не панихиды отслужили. Братья радовались, что завтра окажутся дома. Но Феофания и прочий люд в Плечееве спросят, где они были. И что отвечать?
– Давай спать, брат, – сказал Роман со своей лавки. – Утро вечера мудренее, может, завтра что-нибудь прояснится.
Заснули, как провалились. Но едва миновала полночь – Роман, а потом и Всеволод стал стонать и метаться. Услышав через дверь, горничная девка побежала за боярыней, та разбудила боярина, Окинтий сам вошел к гостям и, поколебавшись, разбудил Всеволода.
Вскрикнув, тот отшатнулся и не сразу опомнился. Потом стал хлопать себя по плечам, по груди, по ногам, ощупывать лицо. Засмеялся хрипло, сам разбудил Романа.
– Тише, тише, Романя, все хорошо, – шептал он, придерживая брата за здоровое плечо, чтобы не задеть рубец. – Мы – люди. Крещеные. У людей живем, не в лесу…
– Ты… тоже… – хрипло прошептал Роман, когда Окинтий их покинул.
– Что – тоже?
– Снилось мне… муть такая… будто я и не человек вовсе. А…
– Волк лесной.
– Вот. Прости Господи! – Роман перекрестился. – Будто бегаю по лесу, брюхо от голода подводит, и тоска такая, что от этой тоски скорее умрешь, чем от голода.
– Да.
– Но это же только сон?
– Само собой. Это сон, Романя.
Всеволод вернулся на свою лавку, лег и укрылся.
– Это, видать, месяца свет на нас попал, вот и мерещится. Спи, брат. Не бойся.
– Ты какую-нибудь молитву помнишь? Я вспоминал, да все какая-то хмарь лезет…
– Помилуя мя, Боже, по велицей милости Твоей, и по множеству щедрот твоих очисти беззаконие мое…13 – забормотал Всеволод, отличавшийся хорошей памятью, и под это привычное бормотание оба снова заснули.
Наутро Окинтий, как и обещал, приготовил лошадей, и после завтрака оба брата с боярином и его челядью тронулись в путь. Они так ничего и не вспомнили; похоже было, что они не расскажут бабке и боярам ничего нового, наоборот, надеялись у них узнать побольше о последних событиях.
После полудня стольный город Плечеев показался перед ними, на высоком холме над Окой. На высшей точке мыса сиял золотой крест на маковке собора Бориса и Глеба, и Роман сморгнул слезу, видя издали эту звезду, – привет родного дома и благословение божие. Так жарко сиял, будто проткнул небеса и это стекает по нему вниз свет царства божия. Казалось, сто лет назад он покинул дом. Неужели Феофания, старуха старая, пережила эти сто лет?
Навстречу им летел колокольный звон: звонили у Бориса и Глеба в детинце, звонили у Ильи и Параскевы Пятницы в Нижнем городе, и у Власия на Скотьем торгу.
– Ты посылал предупредить о нас? – Роман обернулся к Окинтию.
– Нет, батюшка. – Тот сам выглядел озадаченным. – Как-то на ум не взошло, а уж потом было подумал…
– Откуда ж они знают, что всем городом вышли встречать?
У околицы посада толпился народ, плечеевцы радостно кричали и махали шапками, видя своих князей возвращенными, невредимыми. У ворот Нижнего города стояли люди почище: купцы и бояре, а самые знатные поджидали на Соборной площади в детинце. Бабка, Феофания, стояла в воротах княжьего двора; впервые за много лет внуки увидели слезы на глазах у этой крепкой, могучей духом старухи, что уже сорок лет была в земле Плечеевской главной госпожой.
Под колокольный звон и крики толпы князя с братом провели в знакомую престольную палату, усадили на их обычные почетные места за столом. Бабке и своему старому кормильцу, боярину Иерофею, они сознались, что ничего не помнят о своем долгом отсутствии. Теперь дело отчасти прояснилось. Еще зимой владимирский князь Ярослав прислал просьбу поддержать его в летнем походе на рязанских и вронских князей. Князь Ярослав был двоюродным племянником Феофании, и Роман не мог отказать в помощи ее родне. Младший брат не менее старшего рвался в бой, но ему Феофания велела оставаться дома: мол, она в старости нуждается в поддержке. Дело было, конечно, не в ее старческой слабости, а в том, что она не могла послать в бой сразу двоих внуков, единственных наследников плечеевского стола.
Но бог не дал владимирским полкам удачи. Прикрывая отход к бродам, Роман был ранен, чуть не погиб, придавленный собственным убитым конем, и очнулся в плену, едва в силах открыть глаза. Там провел почти два месяца, пока раны не зажили и пока между ним и князем Святославом вронским не состоялось некое соглашение.
– Не лежала у меня душа к этому обручению! – говорила Феофания. – Не будет нам ничего доброго от этого рода, и от вронских, и от рязанских! Видать, и княгиня Святославова ведьма, и дочка ее ведьма! Бесов неких напустили на тебя, да так, что и брата с собой прихватили!
– Какая дочка? – не понял Роман. – Чья?
– Да Святослава вронского! – пояснил боярин Иерофей, а у Феофании омрачилось лицо. – Мы и впрямь в сомнении были. Принесет ли добро тебе такая женитьба, да уж лучше под венец, чем в твои годы в монастырь! А вот вышло, что госпожа-то наша права оказалась! Едва не сгубили тебя бесы с этой невестой, да и с братом заодно.
Роман застыл, глядя в стену. На острых скулах загорелись два красных пятна.
– Неве… – Всеволод взглянул на него в изумлении. – Бра…
– О господи! – Роман прижал ладони к лицу. – Вот теперь я вспомнил.
– Что вспомнил? – Всеволод схватил его за локоть. – Что ты вспомнил? Ну, говори!
– У меня же там, во Вронске, невеста осталась обученная.
– Невеста?
– Апраксинья… Святославна.
Часть вторая. Из погребов глубоких
За два месяца до того
На Ирину Рассадницу
Глава 1
Поначалу сражение при Ждиборе складывалось для владимиро-суздальского войска удачно: сумели продавить середину рязанского строя, потеснить левое крыло. Роман плечеевский, сидя в седле, наблюдал с холма, укрытый тенью рощицы. Слева осталась река; владимиро-суздальское войско расположило за ней свой стан, а потом перешло брод, чтобы дать сражение рязанскому князю Глебу с его родичами и союзниками. Справа раскинулся большой густой лес, а впереди, на поле, две рати уже сошлись. Плечеевская дружина стояла за холмом, невидная врагу: она была назначена в засадный полк. Роман привел воев на помощь владимирскому князю Ярославу, повинуясь воле своей бабки – Ярославовой тетки, но сам к рязанским и вронским князьям вражды не имел. Сорок лет назад их роды разделила кровавая свара, отягощенная подлым предательством, но все виновники ее давно были мертвы, а бог не велел искать мести, взяв ее на себя. В Плечееве войско собрали неохотно, не ожидая себе никакой выгоды от этого похода, кроме возможной добычи. Молодой Роман до добычи не был жаден, волновала его лишь мысль о славе, но он давил в себе честолюбие, предпочитая увести всех своих людей назад невредимыми.
Поначалу бог отвечал на молитвы Романа: князь Ярослав потеснил головной полк рязанцев, а Юрий неревский и вовсе смел левое крыло и ворвался во владимирский стан, где, сколько удавалось разглядеть, шел разгром и грабеж. Роман уже было думал, что до победы два шага и ему вступать в бой не придется, когда издали донесло ветром слабый звук боевого рога. Еще не зная, что это значит, Роман привстал на стременах. Что это – рязанский князь приказывает своим отступать?
Но нет. Вслед за звуком рога из-за леса показался конный отряд и стремительно двинулся к владимирской дружине. Кони набирали ход, стяг стелился на ветру, вот-вот опустятся копья и вражья конница – не менее пятисот бойцов – слитным кулаком ударит в правое крыло владимирцев. И непременно сомнет его.
– Святые святители! – охнул рядом Романов воевода, Рагуил Елизарьевич. – Да это ж рязанский засадный полк! Не мы одни силы приберегали…
– Беда князю Юрию! – охнул рядом Макарка, Романов отрок-бережатый. – Отрежут его сейчас, перебьют всех до одного.
– Смотри, смотри! – продолжал Рагуил. – Вон они куда нацелились: на Ярослава ударят, Юрия отрежут… Господи помилуй!