Змиева погибель. Книга 1. Обреченный венец.

– Зачем в порубе? – Мать Иерусалима хмыкнула. – Ты бы лучше в зятьях его держал.

– Что?

– Али глуховат, сыночек? У тебя четыре дочери в тереме, уже взрослые. О них ты думал? За кого отдавать будешь?

– Да уж моим дочерям… – Святослав не сразу перестроил мысль на новый, истинно бабий поворот разговора, – женихи сыщутся.

– Старики какие-нибудь, да? – ядовито подхватила мать Иерусалима.

Ни при жизни мужа, ни потом она не позволяла себя попрекать его возрастом, но, конечно, понимала, что именно его годы делали ее раннее вдовство и монашество почти неизбежными. Поводом задержаться в миру было бы только, окажись ее маленький сын единственным наследником отца, но при Святославе, взрослом и крепком мужчине, надеяться было не на что.

– О чем ты думаешь, сыне? – принялась она убеждать несколько ошарашенного Святослава. – Я полночи молилась, просила Матерь Божью наставить на ум, вот мне и пришло. Роман чем вам не жених? И рода хорошего, и стол имеет хороший, сам молод, собой, говорят, недурен…

– Это ты откуда проведала?

– Бабы ваши сказали.

– Много знают твои бабы!

– Мне-то что, я Христова невеста, а вот Марии он будет в самую версту.

– Марии? Дочке?

– Она старшая у тебя, он в своем роду старший, и друг другу они равны, как голубь с голубицей.

– Да нет, как можно! – Святослав не мог так быстро переменить мысли, чтобы перенести Романа из врагов в родню. – Они, суздальские, нам вороги непримиримые.

– Предложи ему выбрать: венец брачный или куколь иноческий. А сам подумай. Станет он тебе зятем – от вражды избавишься, мести не навлечешь, о рубежах плечеевских всегда спокоен будешь.

Это уже был весомый довод, и Святослав призадумался.

– Да нет, – чуть погодя возразил он. – Варвара своего согласия не даст, побоится за дочку. Ишь чего – родное дитя в Плечеев отправить!

– И подалее отправляют. Кто у тебя в доме хозяин?

– Так и мне дочку жалко. Хорошо ли ей там будет? Мария-то у нас такая… Мать с няньками разбаловали ее. Привыкла, чтобы все было по ее воле.

Мать Иерусалима выразительно вздохнула, возвела очи и перекрестилась. Не требовалось напоминать, как много княжьих дочерей выходит не за тех, кого сами бы выбрали. Одна из них сидела перед ним.

– Ты об этом деле не болтай, мать! – строго предостерег Святослав, вставая со скамьи.

Так сразу принять неожиданную мысль он не мог, но голос его давал понять, что он ее не отвергает полностью и еще подумает. Обнадеженная этим, мать Иерусалима кивнула и благословила его на прощание. Взгляд ее был и сосредоточенным, и отстраненным: она словно смотрела в будущее, которое не досталось ей, но могло достаться другой княжеской дочери.

Святослав сделал несколько шагов прочь, потом обернулся.

– Вот ты говоришь, мать… А будь ты сама девкой – пошла бы за такого, кого с поля бранного принесли?

– А и пошла бы! – горячим полушепотом ответила мать Иерусалима, и серые глаза ее сверкнули молодым огнем. – Я не из робких была, а Роман-то – орел, говорят. Повенчаются они с Маришенькой, станут любить друг друга, тут вражде вашей и конец. Любовь есть имя божье. Где любовь – там бог, а где бог – там мир и всяческое благое устроение. По любви своей бог мир сотворил и сына единственного за него отдал. Вражду любовью в любовь претворить – истинный подвиг, какого сам Илья Муромец не совершал, а женщине он по силам. Боишься? Где ж тогда твоя вера?

Святослав оторопел. В глазах бывшей мачехи он видел готовность в битве – к битве, где ее оружием против вражды служила бы любовь, пусть вражда живет в самом сердце мужа. И мысли эти так его смутили, что он только махнул рукой и пошел прочь.

***

Несколько дней Святослав Давидович обдумывал новую мысль наедине с собой, но потом, понимая, что одному такое дело не решить, все же поделился с женой. Как он и ожидал, княгиня Варвара ей совсем не обрадовалась и так разволновалась, что дочери услышали кое-что через дверь.

– Да чтобы я… мою доченьку родную… этим владимирским! – доносилось из материной опочивальни.

Широко раскрыв глаза, Варя-младшая метнулась через верхние сени к двери и склонилась к щели. Мария, которой бывшая нянька, Мамышиха, заново заплетала длинную темную косу, скосила глаза в ту же сторону.

– Ты с ума спрыгнул, Давидович, если такое предлагаешь!

– Не я, а матушка твоя любимая, Иерусалима! – защищался князь. – Она, мол, полночи молилась, вот ее бог и наставил на ум.

– Не отдам я мою дочь в Плечеев! Ты сам посуди, какая ей радость среди этих аспидов жить!

Видя, какие знаки им делает Варя-младшая, Мария и Лаля тоже подошли к ней. Апракса смотрела на них издали, через растворенную дверь, сидя на своей лавке. Мамышиха взялась чесать косу на ночь ей, поэтому она не могла встать, да и достоинство не позволяло слушать под дверью. И не только достоинство. Разобрав, что родители не шутя ведут речь о браке дочери с Романом плечеевским, Апракса застыла и боялась взглядом выдать сестрам, в какое смятение ее это бросило. За прошедшие дни она так привыкла к мыслям и заботам о нем, что чувствовала себя прочно с ним связанной. Он как будто принадлежал ей, а теперь речь зашла о том, что навсегда изменит его судьбу. Пока она не думала, как этот поворот скажется на ней самой.

– А ты рассуди! – тем временем убеждал жену Святослав. – Пусть отец Герман Романа убедит постричься, так в Плечееве на стол сядет брат его меньшой. Разве он, да бабка Феофания, простят нам, что мы их брата лишили, сокола ясного в клетку посадили? На новое лето теперь уж князь Всеволод полки соберет, да и владимирские рады будут нам за обиду отплатить, за Юрия, за ждиборский разгром. Ярослав-то, поди, сидит у себя, злобу на меня копит, мечи и копья вострит. Война эта будет до второго пришествия, и сам я еще, того гляди, на сани присяду. Хочешь к Ирине в монастырь? Да и со всеми девками вместе? Без меня кому они нужны будут? Вот то-то же! А Роман – жених неплохой, – добавил Святослав, видя, что жена притихла. – И не стар еще, а удал. На нашу сторону его перетянем – мне Глебушка спасибо скажет. Авось тогда и Ярослав присмиреет.

– Будто не бывало, что и зять с тестем за уделы или обиды воевали, – потише сказала княгиня.

– Бывало, что и братья друг с другом на поле бранном сходились. Но Роман не такой. Он, уж коли слово даст, в родственной любви поклянется, так не нарушит.

– Ишь как ты его возлюбить успел, – язвительно заметила княгиня. – Он для тебя уже праведник яко финик25 процветший!

– Я своими глазами видел, как он чуть живот свой не отдал, чтобы родню прикрыть и Ярославу до бродов дать дойти. Поначалу я на него зол бы – кабы не он, мы бы и Ярослава разбили наголову, он бы еще десять лет не оправился. А теперь остыл и вижу: всякому бы такого брата, как Роман.

– Ох, не человек, а ангел! Да захочет ли он-то с нами родниться?

– Того не ведаю.

– И бабка ему не позволит! – Княгиня уцепилась за эту мысль, видя в ненавистной Феофании плечеевской внезапную союзницу.

– С бабкой сам пусть говорит, он же не дитя! Ей самой в инокини давно пора.

– Да и выживет ли Роман? Отец Ивлой говорил, лихорадит его.

– Это в воле божьей. Обождем, пока на ноги встанет, тогда и поговорим.

В княгининой горнице наступила тишина, Варя и Мария вернулись к себе с глазами как плошки. До того они, поболтав о пленнике, забыли о нем – помнила только Апракса, каждый день тайком видевшаяся с Богдальцем и своими руками собиравшая еду для Романа. Заботы эти и наполнили, и осветили ее жизнь; ее воодушевляла мысль, что она делает важное дело и исполняет божьи заповеди не на словах. Роман был в ее глазах и тем несчастным путником из Библии, что лежал на дороге, едва не убитый разбойниками, и врагом, которого господь учил любить. Она сама была ему благодарна за то, что он дал ей почувствовать себя так близко к богу, желала ему выздоровления, но и сожалела, что он перестанет нуждаться в ее тайных заботах.

И вот – сам отец, Святослав Давидович, намерен освободить пленника из тьмы подземелья, вернуть ему княжеское достоинство и даровать величайшую честь: ввести в свою семью. Он окажется вот здесь, рядом, в этих горницах… Почему-то эта мысль испугала Апраксу не менее, чем сестер.

– Ой, желанная наша! – Варя и Лаля обступили старшую сестру и ухватили ее за руки, будто злые вихри-вихори из свадебных причитаний уже вились над ее головой. – Наша Мариюшка – сладкая малинушка!

– Наша Марочка – медовая чарочка! Это ж они про тебя речь вели?

– Конечно, про нее – она старшая!

– Ой, Марюшка-заюшка! – Лаля уже готова была расплакаться. – Да как же тебя отнимут у нас! Для этого, полоняника батюшкиного, змея ползучего!

– Нет, мы батюшку умолим!

– Матушка не выдаст!

– Не позволит!

– Не пойду я за этого… плечеевского! – От возмущения Мария едва не начала заикаться. – Все равно что за волка лютого в лесу! Это что еще батюшка выдумал!

– Ты слышала, что он говорил! – ответила ей Апракса, едва подавляя дрожь в голосе. – Батюшка желает мир утвердить между нами и владимирскими…

– Тебе говорить легко, а идти-то мне!

Никто не сомневался, что из четырех незамужних дочерей выбор отца падет на старшую. Даже пословица про это есть: задние колеса впереди передних не ездят.

– Ой ты бедная моя! – всплеснула руками Мамышиха. – Ох, горемычная! Не ровен-то в лесе лес растет, не ровен-то чужой люд живет! Ты, моя голубушка, теперь в чужедальней стороне намаешься, горьки слезы утираючи!

Мамышиха была проворная, как мышь, худенькая низкорослая женщина: даже Лаля уже ее переросла. Когда-то ее взяли в кормилицы для Марии, и она так и задержалась в горницах княгини Варвары, нянчила сперва старшую дочь, потом всех остальных. Родом она была из мери или мещеры, а может, из муромы – из лесных племен чуди, жившей по волжским берегам. Плосковатое скуластое лицо ее покрывали тонкие морщины, ласковые глаза были словно капли голубого неба, разбавленного молоком. Мастерица на все руки, она пряла, шила, ткала, врачевала небольшие недуги, тайком учила девушек гадать на суженого и договариваться с домовым, чтобы вернул какую-нибудь мелкую пропажу. Княжеские дочери привыкли к ней, как к родной матери, а доверяли чуть ли не больше, поскольку от нее не ждали никакого осуждения, чего бы ни задумали. Каждая в свое время объявила, что возьмет Мамышиху с собой, когда выйдет замуж, Варя и Лаля даже ссорились из-за нее, а Мамышиха смеялась и унимала их: оставьте, до ваших свадеб мне не дожить. Они даже не огорчались этому предсказанию: свои свадьбы им виделись где-то лет через сто, несмотря на горячее желание, чтобы состоялись прямо завтра.

Но это только до тех пор, пока будущий жених рисовался девичьему воображению кем-то вроде святого Георгия – в красном вьющемся по ветру плаще, с золотыми кудрями и на белом коне. Когда же этот витязь вдруг обернулся князем плечеевским Романом – израненным пленником, недавним врагом, лежащим в порубе, как тать, – три девушки ужаснулись. Мужей не достают из порубов…

Услышав слова сочувствия, Мария и две младшие сестры едва не ударились в рев, но Апракса показала им на дверь, и они опомнились: им еще не полагалось знать о таких страшных замыслах. Но с этого вечера княжеские дочери часто шептались о женихе. Мария, не желавшая менять привольное житье у любящих родителей на чужую сторону, да еще и враждебный отцу род, только и знала, что выискивать у князя Романа недостатки. И старый-то он для нее, и собой, говорят, нехорош, волосом черен, как половчин, и хвор – от таких ран едва ли полностью оправится, калекой останется! Какой из него муж – только на печи лежать, киселя хлебать! И бабка-то его Феофания – ведьма, медведица лютая, изведет невестку, со свету сживет!

– Марочка – золотая чарочка, ну зачем ты так! – Однажды Апракса попыталась ее остановить: поношения Роману ранили ее, как будто не Феофания, а она его вырастила. – Только сама себе сердце растравляешь!

Примечания