Змиева погибель. Книга 1. Обреченный венец.

Глава 2

О том, что отец, вронский князь Святослав Давидович, привез с войны знатного пленника, Апракса знала с самого начала. Родители говорили о нем в самый вечер возвращения войска, еще пока весь широкий княжий двор Вронска был полон шума, движения людей и лошадей, мелькания факелов. Мол, довез ли живым или нет, будет ли жить, да куда его поместить, князь все-таки, Рюрикович, не пес бродячий. В то время Апракса о нем не думала, посчитала частью отцовской военной добычи, отчасти опасной, и выбросила из головы. О худом думать не хотелось: все в семье бога благодарили, что отец вернулся жив и невредим. Святослав, человек еще не старый, крепкий и решительный, сам ходил в битвы, а ведь бывали случаи, когда и князья гибли на поле в борьбе за уделы, свои и чужие. В этот раз правда была на стороне рязанских князей и их вронского союзника: владимиро-суздальцы, расширяя свои владения на юг и восток, пытались захватывать рязанские волости, сажать там своих сборщиков дани. В начале лета случилось крупное столкновение, но бог дал победу рязанцам, а одного из князей-супротивников Святослав даже взял в полон. Его привезли уже в темноте и перенесли в поруб, чтобы держать под стражей. Пленник был в таком состоянии, что убежать никак не мог, но Святослав, заполучив такого орла, хотел быть твердо уверенным, что тот из рук не выскользнет. Апракса и сестры были в это время наверху, в тереме. Им очень хотелось поглядеть на вернувшуюся дружину, но мать запретила путаться под ногами и слушать разговоры несдержанных на язык гридей.

Повод вспомнить о пленнике выпал дня через два. После обедни Святослав сидел в горнице у жены, здесь же были все четыре дочери. Отрок доложил, что пришел отец Ивлой – осмотреть раненого полоняника.

– Скажи, чтобы провели, а после пусть к нам поднимется, – велела княгиня Варвара.

– Батюшка, а кто этот твой полоняник? – спросила Мария, старшая из четырех сестер. Юные девушки с трудом разбирались в родственных связях бесчисленных Рюриковичей, носивших одни и те же родовые имена. – Суздальский князь?

Старшая княжеская дочь славилась красотой: небольшого роста, стройная, с тонкими мягкими чертами продолговатого лица, с пушистыми темными бровями и карими глазами, она была первой любимицей всего Вронска. Зная об этом, держалась горделиво и на людей взирала свысока, как та царевна, что сидела в высоком тереме и ждала удальца, способного допрыгнуть до окошка. Все женщины терема ее обожали и осыпали разными ласковыми прозвищами: Марьяша – всех краше, Марюша – сама хороша, и прочее в этом роде.

– Нет, это князь плечеевский, Роман Глебович. Суздальским они не родня, они нам больше родня, хоть и дальняя, – стал рассказывать Святослав. – От Святослава Ярославича черниговского и они, и мы род ведем. Суздальские их под свою руку тянут, старый свой корень совсем они позабыли. А жаль, Роман-то и смел, и удал. Там, под Ждиборем, Ярослав владимирский его в засадном полку оставил. Поначалу-то им удача шла: прогнули наше чело, левое крыло продавили, до обоза добрались. И был там Юрий неревский, они с Романом двоюродные братья. А тут Глеб и велел наш засадный полк звать. Вылетели Игорь с Давидом из-за бора, ударили на владимирцев, смяли Юрьевы полки. Тогда уж Ярослав видит – худо дело, приказал за броды уходить, в свой стан. А Юрия Игорь с Давидом от бродов хотели отрезать: смяли бы первыми делом его, потом ударили бы на самого Ярослава и все войско их в реке перетопили бы. А тут Роман возьми и выйди нашим наперерез. Пока Ярослав за броды отходил, Романа наши окружили, стали кольцо сжимать. Ох там и рубка была! – Святослав покачал головой. – Как снопы валились друг на друга. Роман среди своих бился, потом пропал. Из людей его едва четверть осталась. Закричал кто-то, что-де Роман убит, ну тут и наши давай кричать: Роман убит! Я и сам было думать, что убит, а как стали искать – он лежит живой, отрок свой его перевязывает, говорит, из-под коня вытащил, а как сумел в одиночку того коня сдвинуть, и сам не знает. Так их и повезли вдвоем. Роман весь израненный, в себя пришел назавтра, только стонет, а головы поднять не может. И то – чудом выжил, я думал, тело мертвое довезу.

– Выходит, он за брата пострадал? – спросила Варя, третья дочь. – Мог бы уйти за эти броды, был бы невредим.

– «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих», – вспомнила Апракса, больше других сестер проводившая за чтением с отцом Ивлоем.

Отец Ивлой с детства обучал княжеских дочерей Евангелию – они даже сами умели читать, – но, кажется, впервые в жизни Апракса увидела, как человек на деле последовал велению Христа, готовый отдать жизнь за царство небесное.

И когда эта мысль дошла до ее сознания, Апракса застыла. В душе что-то дрогнуло и зазвенело: совсем рядом, под теремом, где они сидят, в подклете лежит… не Христос, но человек, не убоявшийся верной смерти ради уподобления Ему. О таких людях из Минеи17 читают. Сам господь жизнь отдал за праведных и грешных, и кто собой жертвует ради людей, тот богу уподобляется...

– И где он? – нетерпеливо воскликнула Лаля, самая младшая. – В погребах глубоких? И он теперь будет там сидеть всегда? Тридцать лет и три года, как Илья Муромец?

– Не покорится мне – будет сидеть тридцать лет, – сурово ответил Святослав. – Пусть-ка бабка его приезжает, кланяется.

– Кто у них там дома-то остался, в Плечееве? – спросила боярыня Евланья, крестная Марии и Апраксы. – Не одна же бабка.

– Да почитай что и одна. Вроде есть у Романа младший брат, да тот совсем отрок, в походы не ходит. Выкуп взять – на волю отпустить, а он на другое лето опять на меня полки соберет.

– Возьми с него клятву крестную, чтобы не собирал, – посоветовала княгиня Варвара.

– Это дело ненадежное. Может, сам не станет против меня воевать, а брата пошлет. Да и клятва тоже… будто не бывало, что нарушали их?

Святослав подавил вздох: он и сам не знал, что делать с пленником. Он был не настолько жесток, чтобы желать тому смерти и тем более ей способствовать, но отпустить его означало приготовить себе новые беды. Даже жалел в глубине души, что Роман плечеевский не пал в сражении, – не было бы заботы.

– А все же жалко его, – помолчав, вздохнула боярыня Евланья. – Молодой ведь, вроде даже неженатый. Вот бабке-то его, Феофании, горе будет, говорят, он ей первый свет в окошке. Она их с братом вместо матери воспитала, женить вот только не успела.

Дочери, занятые шитьем в своем углу материной горницы, искоса переглянулись и с любопытством воззрились на родителей.

– Ишь, уже уши навострили! – Святослав усмехнулся. – Нет, деточки, тут вам жениха не ждать. Бабка его и раньше бы лучше умерла, чем с нами породнилась, а теперь и вовсе.

– Почему же, батюшка? – спросила Апракса.

– Плечеевского избоища она рязанским князьям, Владимировичам, вовек не простит.

– А что за избоище? – спросила Мария.

Святослав оглядел четыре обращенных к нему лица дочерей, румяных и миловидных, как полевые цветы. Дочерей князь Святослав любил, с тайной тревогой думал, что уже совсем скоро придется раздать их замуж, а будут ли мужья любить их, как должно? Как он любил Варвару, с юности наученный, что муж всегда должен быть на стороне жены, раз уж бог ему ее вручил. И простым-то людям не всегда по силам исполнять этот завет, а у князей на обычные домашние неурядицы накладывается порой старая родовая вражда.

Вот они сидят в ряд, как жемчужины в ларце: Мария, Апраксинья, Варвара-меньшая, и самая младшая, Евлалия, двенадцати лет, с минувшей весны она тоже носит девичий венец. Два сына умерли совсем маленькими, не подстриженными в первый раз, на конь не посаженными18, а теперь уж едва ли бог пошлет Варваре еще детей. Зато дочери, все четыре, – загляденье. Красавица Мария, с ее темными бровями, яркими губами маленького рта и царственным видом, по всеобщему убеждению, уродилась в Феофанию Музалон, княгиню греческую и тмутороканскую, чья кровь в ней текла. Варя-младшая была точным слепком с матери, причем с самого рождения, потому ее и окрестили тем же именем. Евлалия, младшая, красотой уступала всем сестрам, но ее это не заботило, и она, веселая и задорная, была любима не менее Марии. Апракса, с ее чуть желтоватой смуглостью лица, светло-русой косой, тонкими бровями и светло-серыми льдистыми глазами, была не похожа ни на кого в семье, но отличалась спокойным и твердым нравом, на ее благоразумие всегда можно было положиться. Ее высокий овальный лоб казался дорогим ларцом, в котором прячутся сокровища мысли, упорный дух искрится в глазах-самоцветах. Иной раз Святослав думал, что вторая дочь, пожалуй, скорее в Троицкий девичий монастырь запросится, чем замуж. Так что же – он не стал бы ее удерживать, и через несколько лет она, с ее умом и знатностью, стала бы матерью-игуменьей.

Об иных событиях вспоминать никто не любит. При детях о них не говорят. Но сейчас, помня, что в порубе лежит на соломе, между жизнью и смертью, один из пострадавшего рода, Святослав понял: нельзя дочерей держать в неведении всегда. Когда-нибудь они все равно на это горе наткнутся, как на косу, зарытую в сено, и как бы не покалечились по неведению.

– Лет сорок тому, – начал Святослав, не скрывая неохоты, – призвали князья рязанские, Глеб и Константин Владимировичи, князей суздальских и владимирских в Плечеев, на совет о мире. В ратном поле не дал бог рязанцам счастья, вот их бес и надоумил: хотим, дескать, помириться с вами, мы ж все Рюриковичи одних дедов внуки, все от Владимира Крестителя род ведем. Обещали от волостей суздальских отступиться, лишь бы им дали мир. Сидели в полевом стане, в шатрах, ниже Плечеева по Оке. Плечеевым владел тогда Роман Глебович, женатый на Феофании Ростиславне. На пиру, как все напились, ворвались отроки рязанские и суздальских князей с ближними дружинами перебили. Погиб там Ростислав владимирский и с ним сын его Всеволод, отрок. На месте смерти их Феофания поставила сперва церковь Святого Георгия – ее брат Всеволод по-крещеному был Георгий. А потом монастырь, и в нем первой игуменьей стала ее мать, княгиня Ростиславова Анна. Так этот монастырь и зовется: Георгиевский на Избоище. А Феофания весь род рязанский ненавидит, оттого и мужа, и сына, и внуков посылает против нас воевать. Она была мужа моложе, говорят, лет на пятнадцать, а с самой свадьбы так его в руки забрала, он у нее пикнуть не смел. Все по ее воле делал. Через ту вражду и погиб: в походе простудился и сгорел, даже до места не дойдя. И сын ее единственный, Глеб Романович, недолго пожил. Она осталась с двумя внуками на руках, Романом и Всеволодом. Сама их воспитала, они ее как мать почитают и из ее воли не выходят. Давно бы уж я с ними помирился, да бабка скорее кости сложит, чем позволит. Вот ведь упрямая клюшка! – в сердцах бросил Святослав. – Мужа сгубила, сына потеряла, вот могла бы и внука старшего лишиться. Попади та стрела не в коня, а самому Роману в бок, или задави его конь насмерть, сейчас бы тело мертвое к ней в Плечеев отослали.

– Она бы и второго внука мстить снарядила, – неодобрительно добавила княгиня Варвара. – Она кремень-баба: что не по ней, нипочем не смирится.

– Видно, так. И раз уж нет им от бога благословения, и последнего бы лишилась, осталась бы одна на пепелище, как ворона. Ох и упрямая же! – повторил Святослав.

– Нету ей, видать, счастья, – сказала боярыня Евланья. – И родом знатна, и умна, и собой, говорят, была недурна. Мой отец еще в молодых годах видел ее. А ни себе, ни людям счастья не дает. Гордыни в ней много. Ей бы, по стариковскому делу, давно в монастырь идти, бога молить о грехах своих, а она вишь, все воевать тянется. Внуков изведет, сама на́ конь сядет и в поле поскачет!

Четыре девушки невольно фыркнули от смеха, вообразив это несуразное зрелище: старая старуха под шеломом и в седле, с саблей в руке скачущая по чисту полю.

– Экая поляница! – прошептала Апраксе сестра Лаля.

Даже Лаля, младшая, была смущена и подавлена известием, что ее деды так подло обошлись с суздальскими князьями и их союзниками. Тень того позора они ощущали на себе, как брызги грязи, как дурной запах.

– Что же Феофания внуков-то не женит? – спросила княгиня Варвара. – Про младшего не знаю, а этот, что у нас, ведь не отрок, да, Давидович?

– Какой отрок, борода у него. Видать, от упрямства и злобы своей и не женит. Придет молодая княгиня, а старуху вон.

– Туда б ей и дорога! Вот бы бог послал Роману жену добрую. Он сидит, уж с бородой, а все старуху упрямую слушает, как дитя. А ей и думать уже не о чем, кроме своих давних обид. Женился бы он на деве молодой, чтобы умягчила его сердце, отвратила от вражды.

– Да уж его наглая смертушка чуть в мужья не взяла, – мрачно закончил Святослав. – Сидит теперь в порубе, как зверь лесной. Выпущу его – опять будет моей крови искать.

Дочери слушали его с вытаращенными глазами: мерещился волчий оскал в темноте подземелья, навевая жуть. Княгиня Варвара вздохнула.

– Так и что же – это до скончания века тянуться будет? – в тишине спросила Апракса. – Суздальские князья рязанским мстят, теперь вот плечеевский князь у тебя в полоне, за него будут мстить. Неужели никак нельзя это остановить? Ведь может…

Она запнулась, не смея сказать то, что подумала. Братьев у нее нет, но если бы кто-то так подло и предательски убил ее отца, она бы тоже всю жизнь ненавидела убийц, завещала эту ненависть сыновьям и внукам.

Но как же, тут же испугалась она собственных мыслей. Ведь, отправляя мужа, сына, внука на войну ради мести, так легко потерять его и тем дать оставшимся новый повод для мести!

Да и кто же мстит? Только язычники, бесовы поклонники. Христиане прощают… Но Феофания плечеевская за сорок лет не простила рязанским князьям и их союзникам гибели отца и брата. А она, Апракса, разве простила бы?

Тут пришел отец Ивлой. Монах вронского Никольского монастыря, он прожил уже лет семьдесят, но, как говорила княгиня Варвара, он будто живой водой умывается: лицо с приятными правильными чертами оставалось почти гладким, только у глаз виднелось несколько тонких морщин. Боярыня Евланья как-то обмолвилась, что в молодые годы отец Ивлой был очень хорош собой: она видела его еще девочкой, когда он только вернулся с Афона, где прожил лет десять. Сейчас он был совсем седым, и красили его не столько черты, сколько разлитое в этих чертах выражение какой-то голубиной чистоты, тишины и мира. Годы его выдавала только легкая дрожь рук. Пальцы правой когда-то очень давно были изувечены, как будто их зверь какой грыз, а уцелевшее неправильно срослось. С Афона отец Ивлой вернулся искусным врачевателем. Из-за руки он многого не мог делать сам, и ему помогал какой-нибудь из молодых братьев или послушников. Сегодня это был брат Иларион, богатырь с виду; Апракса из терема слышала снизу его громкий голос, из-за которого даже кроткий отец Ивлой порой звал его братом Иерихоном.

Апракса помнила отца Ивлоя, сколько саму себя. Если кто-то в семье хворал и с хворью не справлялась обычная женская мудрость, посылали в Никольский монастырь. Еще пока она была девочкой, отец Ивлой подолгу сидел с ней, рассказывая о разных чудесах. «Имя твое, по-гречески – Эвпраксия, сие значит делающая добро, добродеятельница, – говорил он, и Апраксе это очень нравилось. – Через доброделание всякий крещеный уподобляется богу. Мы, христиане, созданы во Иисусе Христе на добрые дела, кои бог предназначил нам исполнять. Кто делает доброе, тот и богу угодит, и приготовится к царствию небесному. Если душа совершает добрые дела, то Дух Святый обитает в ней. Тебя, дочка, само твое имя укрепляет, не отступайся от него, держись доброделания…»

Добродеятельница! Слово было непривычное, значительное, за ним крылось нечто могучее, источающее свет. Апракса слушала и думала, иногда поглядывая на дрожащую изувеченную руку отца Ивлоя: должно быть, бесы хотели отгрызть ему руку, чтобы не дать делать добрые дела. Понимая, что он и ее тянет на дорогу этой борьбы, Апракса чувствовала и воодушевление, и страх. Доброделание – верный путь к спасению; но путь в царство святых не может быть легким. Протянешь руку с хлебом к голодному, а он и вцепится зубами тебе в пальцы… Поначалу она даже боялась подавать милостыню у собора, когда с матерью ходила на пение19. Ни разу никто не пытался ее укусить, но эти опасения с годами не ушли совсем. Бес не так прост, он хоть всю жизнь будет удобный случай сторожить…

Святослав встал навстречу старому иноку, попросил благословить, потом и княгиня с дочерьми. Старца усадили, спросили, как там пленник.

– Ничего, бог милостив, оправится, – рассказывал инок. – Раны я ему перевязал, хоть он крови потерял много, но калекой не останется. Голова болит, поднять не может, но это от ушиба, череп вроде цел, не треснул. Трещины в ребрах, пусть лежит смирно, они и заживут. Руку ему свой отрок вправил, что сейчас за ним ходит. Полежит, оправится, и будет опять молодец молодцом. Счастье, что быстро его из-под коня вытащили. Пока падал, мог бы и шею свернуть.