Дедовы ступенцы

Тук-тук… Стучат за оконцем… Негромко, осторожно.

Спала Агнея плохо и проснулась легко. Две недели назад, на Григория Летоуказателя1, похоронили ее отца – отвезли на кладбище при церкви Михаила Архангела на другом конце села, положили в ту же могилу, куда за несколько дней до того опустили гроб его жены Соломониды. Для Плечеевской волости эта зима выдалась тяжкой: по всей округе ходил мор, в каждом селе молодые и старые умирали десятками. Говорили, что сам князь плечеевский, Глеб Романович, одолеваем хворью, выживет ли? Казалось, рушится весь белый свет, заполоненный злыднями-лихорадками. В семье знахаря Ильяна Даниловича было только три человека, никакой родни в Милове не осталось, и вся тяжесть горя и забот упала на одну Агнею. Помогали ее крестные – тетка Келерина и ее муж, дядя Келесий, и их дети, крестные сестры и братья Агнеи. Без них она и вовсе не управилась бы с уходом за больными и с похоронами, а ведь хозяйство и скотина тоже сами о себе не позаботятся. Не раз она думала, что лучше бы бог и ее прибрал заодно с родителями – лучше уж всем разу уйти, если такая недоля, чем одной оставаться.

Но, страдая душой, телом Агнея оставалась здоровой. Причитать и плакать теперь уже нельзя – иначе потревоженные умершие будут на том свете ходить в мокрой одежде, – и Агнея сдерживалась. Благо было уже то, что за возней по хозяйству ей было почти некогда горевать. Но, когда покидали силы, а одиночество наваливалось каменной горой, накрывало холодной волной, которой не видать конца и края, слезы снова жгли воспаленные глаза, и она прикусывала губу, чтобы не дать им пролиться на щеки, как талая вода из переполненных озер.

Днем при каждом стуке, при каждом шуме Агнея по привычке ждала, что увидит кого-то из своих: отец поднимется на крыльцо с охапкой дров, мать войдет с ведром молока… Мужской или женский голос на улице за воротами вызывал в памяти голоса родителей, которые Агнея напрасно все ожидала различить возле себя. Ночью было особенно тяжело: непривычное одиночество в пустой, темной, тихой избе, где на конике2 и на печи постелены постели для родителей, куда они никогда уже не лягут, было еще острее.

И вот этот стук… Агнея села, от сердцебиения содрогалось все тело. Померещилось? Она вслушалась: в избе и снаружи было тихо.

Тук-тук… Опять. Это не у двери, это за оконцем. Агнея сглотнула, пронизанная страхом, прикусила губу. Мысли метались, внутри все дрожало. Мало ли какое зло крадется посреди зимней ночи к одинокой сироте? Злыдни-лихорадки пришли за ней, все двенадцать сестер. Дочь знаменитой знахарки, Агнея знала все о лихорадках: их многочисленные имена, повадки, средства изгнания. Вот только от родителей их отогнать не удалось – судьбы божии никаким «сильным словом» не переменишь.

Но что, если это… они? Родители? Еще не прошло сорок дней, души умерших еще не покинули землю, они витают где-то рядом, заглядывают в покинутый дом. Еще лежат для них на краю стола два блина и две чарки воды, незажженная свеча, за оконцем висит полотенце. Пришли утираться? Души покойных почти никогда не увидишь глазами, но они могут сказать о себе звуком – скрипом, стуком, вздохом…

– М-матушка… – почти без голоса – перехватило горло, – прошептала Агнея. – Батя… Это вы?

Стук повторился – настойчивее. Тот, кто стоял там, снаружи на снегу, хотел быть услышанным. И звук был слишком плотным для бесплотных пальцев.

Агнея перекрестилась и неслышно соскользнула с лавки. Подкралась к оконцу и прислушалась. Что разберешь через деревянную заслонку и бычий пузырь? Переговоров не слышно – видать, гость один.

Но вот раздался неясный голос. Агнея еще перекрестилась и чуть сдвинула заслонку.

– Эй… Хозяева? – разобрала она. – Есть кто? Да будет мир в стенах твоих, благоденствие – в чертогах твоих!3

– Кто там? – вполголоса отозвалась Агнея: она и хотела, чтобы ее услышали, и боялась этого.

– Да будут уши твои внемлющи гласу моления моего!

Ночной гость говорил негромко, да и пузырь приглушал звуки, оттого Агнея плохо разобрала последние слова и подумала, что ослышалась. Какая-то нечисть ночная ее дразнит?

– Что? Что надобно? Наше место свято!

– Дядька Ильян дома?

– Нет, – с трудом выдавила Агнея; опять перехватило горло от ужасной необходимости говорить о своем горе вслух. – Нет его.

Одновременно удивилась: откуда явился этот гость, если не знает о смерти Ильяна? В Милове все знают, да и по окрестным селам и деревням слух прошел. Ильян и Соломонида были в волости людьми известными: оба «знатки́»4, а Соломонида особенно славилась как повитуха: ни одна роженица и ни одно дите у нее не умирали. Миловский поп, старый отец Памфил, говорил, что это ей от бога дано за благочестивую жизнь, а вот молодой ненаглядовский поп, отец Маресий, наоборот, недолюбливал ее и твердил, что у нее, поди, с нечистым уговор заключен: жизни сохраняет, а души губит. И в самом Милове иные недобрые люди те же злые речи повторяли.

– Что тебе нужно? – посмелее крикнула Агнея. – Если у вас хворает кто, то мы помочь больше не можем, к другим знаткам ступай.

– Дядька Ильян нужен! – ответил ей тот же голос: похоже, он не разобрал ее слов.

– Нет его, говорю же! – Голос Агнеи сорвался.

Она отбежала от оконца и прижала пальцы к глазам, стараясь загнать слезы обратно.

Несколько мгновений было тихо, и она подумала, что гость все понял и ушел, но тут стук раздался снова. Агнея, не оборачиваясь, помотала головой. Снаружи доносился голос: гость спрашивал еще о чем-то. Но Агнея, не имея желания с ним разговаривать, ушла и села на свою лавку. Поймет же он, что не выйдет к нему Ильян Данилович, чья лежанка на конике5 застелена, но пуста и всегда будет пуста, и уберется. Что толку по снегу топтаться под закрытым оконцем?

Тишина вновь водворилась в избе, но сон не вернулся. Агнея сидела в темноте, глядя на слабое мерцание лампадки перед иконой Параскевы на стене, даже не думая снова лечь. Гость ушел… но ее не оставляло чувство, что она не одна.

Когда снова раздался стук – уже не под оконцем, а в дверь, – она не удивилась. В самом этом звуке было тихое, ненавязчивое упорство. Стучавший не был разочарован первой неудачей и терпеливо добивался ответа.

Агнея подошла в чулках в двери, сняла с крючка овчинный кожух и закуталась в него. Вышла в сени и прислушалась. Новый стук был слышен совсем ясно. Из-за этого она еще острее чувствовала свое одиночество: молодая девушка-сирота, осаждаемая неведомым лихом из ночи. Кругом большое село, в каждой избе люди, но они спят и не слышат.

– Кто там? – опять окликнула она.

– Мне нужен дядька Ильян. Ильян Данилович.

– Нету его, говорю же тебе.

– Где он?

– На кладбище. Михайло-Архангельском, у храма.

– Когда воротится?

– Да никогда! – Этот нелепый разговор уже почти смешил Агнею. – Не возвращаются из могилы… добрые люди. Только дурные по ночам под дверями шастают, упыри… вроде тебя.

– Я не упырь, – ответил ей глухой голос – без обиды, без возмущения. Просто – не упырь.

– А кто же ты, такой настырный…

Повисло молчание. Потом из-за двери донеслось:

– Ермолай я.

– Какой еще Ермолай? Откуда?

– Из… с заимки Еразмовой. Дядька Ильян меня учил.

– Ахти мнеченько…6

Агнея чуть не села и уцепилась за стену. До нее дошло, с кем она все это время разговаривала.

Ермолай! С Еразмовой заимки!

Это имя было Агнее знакомо, хотя его обладателя она никогда не видела. И никто в Милове, кроме ее отца, не видел. В глухом лесу, верстах в десяти от Милова, обитал старец Еразм, инок-пустынник; как давно он там завелся, никто не мог сказать. Старец жил совсем один, с людьми почти не общался, лишь иногда, встречая ловцов, через них выменивал туес меда, шкурку-другую на то, чего в лесу не добудешь: с десяток локтей холста, мешок муки, мешочек соли. Несколько лет назад один ловец из Родимовки, проходя через Милово, передал Ильяну просьбу от Еразма: зайти к нему. Ильян со старцем был вовсе не знаком и удивился: чего тому от него надобно? Захворал, может, и молитвы не помогают? Ловец, Баженко, сказал, нет, на вид здоровый был, а какое-то у него к тебе, сказал, дело. Где ж его искать? Баженко объяснил: иди по желановской тропе, потом с нее на ненаглядовскую, пройдешь версты две, а там тебя у высокого пня встретят. Старец так обещал.

Понимая, что подвигнуть на это приглашение старца могло только какое-то особенное дело, Ильян отправился на другой же день. Тропы к ближайшим селам он знал хорошо и легко нашел высокий пень. Рядом никого не было. Оно и понятно: не зная, чем занят знаток, Баженко не мог обещать Еразму, что тот явится завтра. На всякий случай Ильян покричал. Хотел подождать немного: может, старец-то близко и услышит. Только присел – как обнаружил, что из кустов на него смотрит внимательными желтыми глазами волк.

Знатки – люди неробкие, робкому возле темного света7 делать нечего, съедят его, да и все. Поднявшись на ноги, Ильян показал волку свой крепкий длинный посох: ужо я тебя. Стояло лето, и вид волка-одиночки никакой тревоги не внушал. Здоровый волк на человека не нападет, разве что уж совсем лютая голодная зима будет.

Волк вышел из куста и остановился в десяти шагах. Покивал головой.

– Ну, здравствуй! – сказал Ильян, чувствуя в звере что-то необычное.

Волк отбежал немного, обернулся и мотнул головой: мол, иди за мной.

– За тобой?

Ильяна вдруг осенило: да волк и может быть тем провожатым, которого старец прислал! Баженко рассказывал: тот зверям лесным Писание читает! Может, волки ему и служат. Про иных святых сказывают такое…

Ильян пошел за волком. Тот вел его через чащу, порой оглядывался и проверял, не отстал ли человек, не потерялся ли. Так они шли напрямик до озера, обогнули его, напали на узкую, едва видную тропку. Тут уже Ильян примечал присутствие человека: валежник был выбран, виднелись пни от сухостоя, не обломанного ветром, а срубленного топором. На опушке паслась дойная коза. Тропка привел на полянку, шириной шагов десять, а там под высокой старой елью пряталась избушка. Трубы на крыше Ильян не приметил: знать, топят по-черному. Дверь была открыта, на пороге сидел небольшого роста седой старик в потертой ряске и скуфейке, когда-то черной, а теперь выцветшей до блекло-серого.

Волк побежал прямо к старцу, ткнулся носом в плечо, тот коснулся его головы. Волк юркнул мимо него в дверь, а Ильян застыл в удивлении. Псов-то дворовых в дом не пускают, а тут волк заходит, как к себе в логово!

– Бог помочь, старче!

– Помогай бог и тебе! – ответил старец негромким, но твердым голосом. – Ты – Ильян-знаток?

– Он самый. Звал ты меня?

– Звал. – Старец поднялся и пошел навстречу. – В избу полезем или здесь потолкуем?

Не успел Ильян ответить, как в проеме низкой двери показался еще один человек. Согнувшись, наружу вышел парень лет пятнадцати или шестнадцати – довольно рослый, крепкий, с длинными неряшливо висящими темно-русыми волосами. Порты и рубаха грубого полотна, лыковый поясок. Ноги босые, ворот расстегнут. На гостя он взглянул застенчиво и даже боязливо – что странно смотрелось у обладателя таких широких плеч и крупных кулаков. Ильян поймал его взгляд – и замер.

Пробрала дрожь. Этот взгляд изжелта-серых глаз он видел вот только что – когда шел сюда, следуя за удивительно умным волком… Но оборотень! Обертыш, перевертыш, как таких называют в деревнях, в жилище святого старца-инока!

Ильянова догадка оказалась верна. Сидя на завалинке, старец Еразм рассказал ему все без утайки. Много лет назад пара волков принесла ему человеческого младенца, который ночью оборачивался волчонком. Откуда он взялся, где нашли, – этого звери рассказать не могли, но Еразм, понаблюдав за тем, как волчица кормит волчонка, решил, что он такой у них родился и эта пара – его отец и мать. Еразм окрестил младенца, и было думал, что помогло. Но выяснилось, что помогло лишь частично: теперь младенец становился волчонком не каждую ночь, а только в три ночи полнолуния. Еразм вырастил его, но никакие молитвы не помогали сделать Ермолая простым человеком, избавить от способности перекидываться. А рос отрок вдвое быстрее обычных, и старец понимал: скоро он войдет в полную силу, и не будет на него управы. Иной раз встречая в лесу ловцов, Еразм расспрашивал, какие есть поблизости знатки, и ему указали Ильяна. Теперь Еразм хотел знать: нет ли какой ворожбы, чтобы избавить крестника от волчьей крови? Если можно из людей делать оборотней, то ведь можно и наоборот?

Ильян даже было растерялся: с таким делом к нему не приходили. Если простого человека чарами в зверя обернуть, то можно обернуть и назад. Но прирожденного оборотня так же нельзя сделать простым человеком, как человеку нельзя стать прирожденным оборотнем.

– Что же мне с ним делать? – спросил старец. – Он уже вон какой вырос здоровенный. Помру я – куда денется? Волком станет жить, по-другому не сумеет. К зверям уйдет, волчицу себе найдет в подруги, какой мать его была, и бога совсем позабудет. Не хочу, чтобы душа погибла, будет мне грех. Говорил Давид: что есть человек и что есть сын человеческий? Не много ты умалил его пред ангелами, славою и честью увенчал его; поставил его владыкой над делами рук твоих, все положил под ноги его: овец и волов всех, а также полевых зверей, птиц небесных и рыб морских…8 Такой дар получив, грех великий его потерять.

– Но ты же, старче, за свою душу не боишься, а сам нарочно от людей ушел подальше.

– Я ушел от мира и всех грехов мирских, но жизни человеческой и слову божию меня люди научили. А он – от рождения, статочно, зверь. Я с ним всякий день Писание читаю, тем в образе человеческом его держу. Не станет меня, он без людской помощи в людях не удержится. Помоги ему с волчьей сутью его управиться. Он по своей воле оборачиваться может, а не оборачиваться – не может, полонь9 управляет им. Боюсь, в одиночку одичает, от тоски много крови прольет. Не найдет себе среди людей ближников, так уйдет туда, где его ближники готовые дожидаются. Серые и хвостатые.

Об этой удивительной встрече Ильян хоть и не сразу, но рассказал жене, Соломониде. Агнея тогда была еще почти девочкой, и лишь за следующую пару лет постепенно выведала, куда отец уходит каждое полнолуние, унося кое-что из домашних гостинцев и принося взамен лесные. Ильян учил Ермолая управлять волчьей сущностью, а заодно тем искусствам, для которых оборотень от рождения обладал почти безграничной силой. Но в село тот не показывался, и никто, кроме Еразма и Ильяна, его в глаза не видел.

И вот он здесь, стоит за дверью: волк в человеческом обличии. Лесной ученик Ильяна пришел искать учителя, а того уже нет в живых. Нельзя побежать куда-нибудь в хлев или на огород с криком: батя, к тебе пришел выученик твой! Нужно как-то самой с ним объясняться. Но как? Сам темный свет стоит, отделенный от Агнеи бревенчатой стеной, и перегородка эта сейчас казалась ей не толще березового листка. А за спиной – никого, только остывшие блины и две чарки с водой для покойных. Да лампадка перед ликом Параскевы.

Затаив дыхание, Агнея прислушивалась, молясь и надеясь, чтобы он ушел. Только этой беды ей не хватало!

Опять стучит. Осторожный, но упорный – истинный зверь. Надо как-то объяснить ему, что Ильяна больше не будет, незачем сюда ходить. Сейчас третья ночь полнолуния. В это время Ильян всегда приходил на заимку. В этот раз не пришел. Надо объяснить, в чем дело, иначе на следующее полнолуние человек-волк придет опять… Но не кричать же о смерти родителей через дверь, чтобы еще и соседи услышали, что к сироте кто-то ходит по ночам!

– Подожди! – крикнула Агнея и ушла назад в избу.

Выбила огонь, зажгла лучину. Вернулась в сени и откинула засов. Отворила дверь. Тимофеевский мороз10 со двора живо схватил ее в объятия, но ночного гостя она не увидела – лишь тень отшатнулась и скрылась во тьме.

– Куда ты? – вполголоса крикнула Агнея. Она думала, что испугается его, но он испугался больше, и это подбодрило ее, позволило почувствовать себя сильной. – Иди сюда!

Гость крадучись выступил из тьмы, и Агнея содрогнулась – словно перед нею ожила лесная тень. Рослый, крепкий. Одет в непокрытый кожух из медвежьей шкуры, такую же шапку, на лице неряшливая щетина. Не человек, а леший, и не поймешь, молод или стар. А страшнее всего глаза. Огонек зеленым отразился в них, и Агнея содрогнулась: взгляд был волчий. Не злой, но внимательный, настороженный, оценивающий тебя сразу и как угрозу, и как добычу. Облик ночного гостя пугал самой своей чуждостью, дикостью; затряслись поджилки, и Агнея с трудом принудила себя остаться на месте, не отпрыгнуть назад в избу, захлопнув дверь.

– Ты… Ермолай… – с трудом выдавила она, и боясь назвать его по имени, и смутно чувствуя, что имя дает на ним некую властью

Хотелось спросить: «Ты не съешь меня?», но этот вполне разумный вопрос казался глупым. Однако холодно было стоять на пороге в кожухе прямо на рубаху. Гость рассматривал ее, в его широко раскрытых глазах отражалось изумление, и благодаря этому стало видно, что он тех же лет, что и Агнея, а только дикий облик его старит.

– Зайди, – велела Агнея.

Парень помотал головой – чисто собачьим движением.

– Мне дядька Ильян… – хрипло сказал он.

– Его нет. Он умер. Уже недели две. Схоронили.

В его глазах что-то изменилось. Это было не горе, но понимание: Ильяна и правда больше не будет.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Агнея одной рукой держала лучину, другой придерживала кожух возле горла.

– А ты кто? – несмело спросил он. – Соломонида?

– Нет. – Агнея почти засмеялась: как он мог принять ее за мать? – Матушка тоже умерла, еще раньше его. Я дочка их. Агнея. А ты ступай к своему старцу и не ходи сюда больше. Придется вам другого наставника искать.

Ермолай еще какое-то время смотрел на нее, потом подался назад и не прощаясь исчез во тьме.

Лучина погасла, и Агнея торопливо затворила дверь. Заперла на засов, заперла и вторую дверь, в саму избу, улеглась, накрылась и одеялом, и кожухом, но долго еще лежала, сжавшись в комок, и не могла заснуть. Перед глазами у нее стояло молодое человеческое лицо со звериными глазами, в которых отражается и разум, и чувство, и даже душа, но только говорящая на каком-то ином языке. Агнея и думала, что он ушел, и чувствовала его присутствие, словно он стоял возле самой лавки. И впрямь – оборотень. Его было как-то больше, чем обычных людей, он мог быть там, где его и нет. В нем от рождения две души: с одной ушел, другую здесь оставил. Понаблюдать. И всю ночь эта вторая его душа, незримая сама, не сводила глаз с Агнеи.

***

После сороковин по родителям тетка Келерина, крестная, сообщила Агнее важную новость.

– Говорила я вчера с Минаидой, – сказала она, пока они вдвоем прибирали в избе. – Уломал ее Трофим. После Великого поста будут свататься. Трофим-то давно хотел, да Минаида, знаешь… Все ревновала к твоей матери, родниться не захотела бы.

Агнея молча кивнула. Крестная и раньше ей намекала, что Трофим не прочь посватать Агнею за младшего своего, Ивашку, но тому противилась его старая мать. Минаида тоже издавна знахарничала, но ее затмила вошедшая в силу с возрастом Соломонида. От больных и рожениц присылали за Соломонидой, а Минаиде остались покойники – обмывать, одевать, причитать. Она славилась как плачея, но такую умелицу всякий хочет видеть у себя дома пореже, и при встрече с ней люди тайком сплевывали и стучали костяшками пальцев друг об друга, отгоняя лихо.

И Минаида, упорная, как сама смерть, дождалась своего часа – однажды ее позвали обмывать и обряжать соперницу. Минаида учила Агнею причитать по матери, сама выкликала, мол, на кого ж ты оставила дочку, ясную звездочку, перечисляла несчастья, которые теперь подстерегают сироту… Плачея она была искусная: ее пронзительный голос взламывал душу, выпуская наружу реки слез. Не только сирота, но и мужики с бабами на похоронах рыдали навзрыд, смывая горе. Сегодня, на сороковины, Минаида пришла снова: одетая в одежду Соломониды, она явилась как бы с кладбища, вдвоем с дедом Еникеем, обмывавшим Ильяна. Агнея и семья крестных падали им в ноги, прощались, а потом пара «родителей» удалилась, унося по котомочке, в которых был уложен припас на дальнюю дорогу: хлеб, полотенце, ложка, огниво…

Будь Соломонида жива, Минаида не позволила бы внуку и думать о женитьбе на Агнее. Но теперь, когда Агнея осталась одна на всем хозяйстве, она стала завидной невестой. Ей самой больше нравился Демешка – рослый, темноволосый парень, сын соседа. Она ему тоже нравилась, но он еще раньше ей как-то сказал: посватался бы охотно, но мать говорит, и думать не моги, Агнейка после Соломониды будет бабить11, а ты ее дома не увидишь ни днем при солнце, ни ночью при месяце. Идти против воли матери Демешка, как человек основательный, конечно, не мог, и Агнея молча согласилась на Ивашку. Худощавый, белобрысый, тот не отличался разговорчивостью, не озоровал, как другие парни, на посиделках молчал, явно стеснялся, когда задорные девки принимались его задевать и тормошить, но Агнее всегда улыбался. Муж из него выйдет покладистый…

– Что скажешь? – строго спросила Келерина, будто заранее отсекая возможность несогласия.

– Ивашка так Ивашка, – вздохнула Агнея. – Парень он вроде не вредный.

– Работящий, почтительный, – подхватила Келерина. – Любит тебя. И сын младший – к тебе перейдет жить, будешь у себя в родном доме хозяйка. А без свекрови, без золовок-колотовок жить – это, я тебе скажу, лучшего счастья баба и пожелать не может. Уж сколько из меня Акимовна старая крови выпила, пока ее бесы за ноги не уволокли! Миножка, само собой, будет всяк день к тебе таскаться и во всякую щель нос свой длинный совать. Она уж намекала, рожу такую состроила умильную, – Келерина заговорила дребезжащим елейным голосом, – мол, бог велел любить врагов своих, и коли Соломонидушку бог прибрал, я ее доченьке стану заместо матери… Врагов нашла, клюшка старая! – добавила она своим голосом. – Сама всю жизнь Соломушке завидовала, а теперь отыграется на сироте… – Келерина осеклась. – Ты тоже не теряйся, сирота! Тебя мать ведь чему-нибудь обучила?

Агнея только вздохнула. Мать многому научила ее – свойствам трав, «сильным словам», разным оберегам. Но чтобы применять эти знания, нужно дожить хотя бы до тридцати лет. Да и не находила в себе Агнея особых сил – тех, что помимо знания, тех, что позволяют делать дело одной своей волей, даже без трав и слов. Бывают и такие люди – вот, дед Власий, мать рассказывала, свистом тучи дождевые созывал или разгонял, будто псов своих…

Горечь заливала душу при мысли, что вместо матери ей теперь будет старая Минаида. Но жить одной нельзя – ей и со скотиной не управиться, а кто будет хлеб растить? Хозяйство без мужика прахом пойдет, не хватало еще под оконцами побираться, родителей позорить… Придется идти за Ивашку, ничего не поделаешь.

Келерина ушла к себе, Агнея стала готовиться ко сну. Со стола после поминок не убирали, чтобы души покойных в последний раз угостились перед окончательным уходом. Чудно было ложиться спать близ неубранного стола, и оттого Агнея не могла отделаться от чувства, что и родители, и все гости-соседи еще здесь… и даже, пожалуй, все те незнакомые ей деды, которые сейчас принимают в свой круг отца и мать.

За минувшее время Агнея привыкла к тому, что осталась одна, что мать и отец отделены от нее непроходимой чертой. Но теперь уже недолго ей быть одной. Вот-вот Масленица, потом Великий пост, а потом уже с Красной горки можно играть свадьбы. Наверное, Трофим не станет ждать до осени, поспешит сделать младшего сына хозяином в хорошем доме – побоится, что невесту перехватят. Агнея, хоть и похудела за эту зиму, была собой очень недурна: белокожая, румяная, пухленькая, с пшеничной толстой косой. Слава родителей-знахарей заставляла сватов ее обходить: с такой снохой мало какая свекровь будет жить спокойно. Мало ли ему ее мать научила? Что не по ней – дивись потом, с чего вдруг ноги отнялись. Но сможет ли она хоть попытаться укротить Минаиду? «Ой, нет!» – сама себе сказала Агнея. Куда ей в этих делах против Минаиды! Только попробуй – сама тебя со свету сживет, и моргнуть не успеешь. Прямо на свадьбе в свинью превратит…

В дверь постучали. Агнея встала и пошла отворять, не задумавшись: видать, крестная чего забыла…

В избе еще горели лучины. Отворив дверь на крыльцо, Агнея поначалу ничего не увидела, только холодом повеяло в лицо, и тут ей вдруг просунул в душу мягкую лапку испуг: да кому тут быть, почти полночь, все в селе спят…

– Кто здесь? – позвала она, готовая захлопнуть дверь.

– Это я, – ответил из темноты глухой голос, ничуть не похожий на голос Келерины.

Агнея узнала его еще раньше, чем он назвался:

– Ермолай.

– Лезь в избу! – велела она и отошла от двери: чуяла, что этот гость не хочет сближаться.