Маленькая желтая лампа

– Поздно. Все, что вы сейчас поведали мне в порыве перевозбужденной откровенности, единственно упрочило мое решение. Да ваша команда – клад для Э‑психолога! – Арсений старался придать своему голосу достаточно радостной окраски, хотя ему, чем дальше, тем сильнее делалось не по себе. – А почему вы ничего не сказали о нашем с вами спасителе, о чудном парне Галеоне Антонии?

– А потому, уважаемый коллега, что я ровным счетом ничегошеньки о нем не знаю! И никто не знает! Кому ни задашь вопрос, все только пожимают плечами. Кажется, кроме Командора, об этом Галеоне ни одна живая душа не имеет ни малейшего понятия. Но Хансен не станет распространяться, уж поверьте. Я знаете, что думаю на сей счет? – Эстремадура хитро подмигнул доктору косящим глазом. – Наверное, он мальчишкой пиратствовал у старого Юла на капере, и, как видите, стоящей профессией так и не разжился. Парень, конечно, в состоянии сурово разобраться с манкирующим обязанностями вездеходом, но это как раз и свидетельствует о том, что он из малообразованного круга. Ну кто из нас с вами способен отладить хотя бы примитивного квазиповара? А приходят ребята из технической службы и вправляют ему мозги. И тоже обзывают нас безрукими интеллектуалами. Так что все сходится.

– Не похож он на обычного ремонтника, – возразил звездочету Арсений, и это было правдой. Слишком заметен был Гент, он же Галеон Антоний, тревожен, как непроходимая топь под чистой водой, такие всегда индивидуалисты и скрытые лидеры, никак не в общей массе. Арсений редко ошибался в людях на этот счет. Точнее, никогда. Спутать человека ведомого с личностью самостоятельной вплоть до агрессивности вообще невозможно.

– Откуда вы знаете, что он там делал у Хансена? Может, служил охотником за головами? Малопочетная профессия, зато нужная. Иначе бы марсианские поганцы‑плантаторы до сих пор мутили пространство по всей системе. Только бывшие вояки – обычно люди мирные, вы и сами знаете. Разве хлебнут лишку и ударятся в воспоминания, и то больше для куража, – успокоил скорее свои собственные сомнения Эстремадура.

– Может быть. Но раз уж Командор включил его в походный реестр, значит, видит в нашем Галеоне Антонии определенную пользу. Вряд ли парня навязали ему со стороны, – высказал свои соображения Арсений, однако некоторое беспокойство по поводу улыбчивого Гента, давеча поселившееся в нем, так никуда и не улетучилось.

На станции их ждал сюрприз. И далеко за ним ходить не пришлось. Сюрприз вышел к незадачливым путешественникам сам. Командор лично встречал их у переходного шлюза местного прокатного бюро. Обычно старый Юл, хоть издали, хоть вблизи, ничего жуткого и угрожающего своей фигурой никому не внушал, несмотря на то что роста он был излишне даже высокого и выражение лица имел холодно‑решительное. От природы нескладный, словно уездная пожарная каланча какие Арсений видел на картинках, вовсе не гора мышц и скульптурной плоти, скорее костлявый, чем худой. Плюс кудлатая рыжая шевелюра, мясистый нос и очень светлые, навыкате, водянистые глазищи, как у крадущегося кота, затевающего проказу. Вот только пренебрежительная манера цедить слова в адрес любого собеседника, пусть и много выше по рангу, да еще способность легчайшей мимикой выражать собственное превосходство над «штатской шушерой», спустя несколько секунд после общения с Командором вызывали у его визави, как правило, чувство абсолютной своей неполноценности. Но теперь пират Хансен показался бедному доктору точной копией иного Командора, каменного гостя, явившегося покарать провинившегося донжуана. Арсений тихой мышкой семенил чуть позади решительно шагающего навстречу судьбе сеньора Рамона, а звездочет по молодости и глупости делал вид, будто ему все нипочем, будто он на равной ноге с отставным пиратом Хансеном. И пусть, думалось Арсению, зато выйдет вместо громоотвода, так ему и надо, нечего было затевать эту пустую, никому не нужную, скверно закончившуюся экскурсию. Ныне у него, Арсения, случится шанс ехидно понаблюдать, как велеречивый астрофизик вместе со всей своей деланной самоуверенностью станет главной мишенью командного гнева.

– Хансен, нечего сверлить меня взглядом, вы не лазерная дрель, а я не дырка в стене, – Эстремадура напустил на себя изрядно беспечной независимости, как бы желая свести конфликт к ничего не значащему пустяку.

«Самое неудачное вступление к разговору проштрафившегося субъекта с начальством», – отметил в уме Арсений и уже с некоторым любопытством стал отслеживать дальнейшее развитее сюжета, однако по‑прежнему держась чуть позади зарвавшегося астрофизика.

– Поздравляю вас, Рамон, – тут же плотные сухие губы Командора растянулись в резкую, сардоническую улыбку, ничего хорошего в принципе не предвещавшую. – Ваше прошение о наблюдении за не идентифицированной кометой в секторе лямбда‑8 мной отклонено. Бесповоротно.

Как догадался Арсений, удар был нанесен звездочету чудовищный. Коротко и ясно! С Эстремадуры мигом сошла вся спесь и наигранное легкомыслие, остался голый пшик и отлетел жалобный стон, астрофизик на глазах у досужих зрителей растекся в жидкую молящую о пощаде лужу протоплазмы, всем своим видом выражая готовность к любому бесполезному труду, но только не это! О нет, только не это!

– Хансен, вы же пошутили? Постойте, постойте, куда же вы? – это несчастный возопил уже во след удалявшемуся прочь Командору. – Только скажите! Вы пошутили? О матерь божья, за что?! Да погодите, я хоть на колени!..

При виде подобного отчаяния доктору Мадянову стало вдруг стыдно за собственную корыстную пассивность. Арсений никогда не почитал себя за труса, тем более не хотелось казаться таковым в присутствии Командора, который черт‑те что мог подумать о своем новом, слишком осторожном Э‑модулярном психологе.

– Господин Командор! Послушайте! Сеньор Рамон вовсе не виноват! Я, так сказать, на собственный страх и риск! Уговорил! – Арсений произносил слова отрывисто, четко разделяя речь на короткие ударные предложения, и делал это умышленно. Однако не помогло.

– Как не стыдно, Рамон! – обернувшись на ходу, бросил насмешливо Хансен, словно не замечая совсем доктора и его усилий. – Заодно и новичка подучили врать. Ай‑ай‑ай! – и прошествовал себе дальше. Но, словно передумав, обернулся еще раз: – А вы, доктор, не огорчайтесь. Ваши штрафные очки останутся за вами, и когда их наберется достаточное количество…

Более ничего коварный пират не сказал, предоставив тем самым Арсению полный простор для самостоятельного воображения всех прелестей от возможной в будущем ситуации. Набирать достаточное и загадочное количество штрафов доктору не хотелось, впрочем, Эстремадура тоже было жаль.

– Сеньор Рамон, погодите страдать раньше времени! Может, он еще передумает? Или мы постараемся и убедим, – как сумел, утешил Арсений опального звездочета.

– Кого? Эту сушеную сволочь, Юла? Как же, держите шире ваш энергетический накопитель! Раз сказал, два сделал, и кончено! Гранитный лоб, тупая пиратская колода! Зачем, зачем, скажите мне, я отправился с вами на этот проклятый мемориал? Какого гнусного беса вам там было надо? Вдобавок окаянный вездеход и его идиот‑конструктор, которому, надеюсь только, свербит сейчас в гробу! А вы тоже хороши! Не можете отличить паршивый сканер‑ключ от собственной пиписки! – сеньор Рамон ругался весьма интеллигентно, хотя от этого вряд ли более справедливо.

Доктор его не перебивал. Вышло бы бессмысленно, разве еще сильнее распалило Эстремадура на замысловатые изысканные ругательства. Если бедняге угодно винить в собственном разгильдяйстве любого встречного‑поперечного, то что же, Арсений не прочь выступить в роли скорбного и виноватого слушателя. И это тоже было его работой. Хуже всего, что гневный запал на первого попавшегося под руку у сеньора Рамона скоро пройдет, а вот тогда незадачливый звездочет впадет в настоящую прострацию: видимо, вожделенная, утраченная комета представляла для него значительную часть смысла всей ученой жизни.

– Пойдемте лучше выпьем, коллега! – доктор нашел единственный сейчас подходящий способ отвлечения сеньора Рамона от фатально мрачных мыслей. – В дороге многое случается, особенно если она дальняя. Мы с вами непременно придумаем, как сделать Командора вашим должником. А там и комета будет не за горами.

– Вы полагаете? – то ли идея распития пришлась звездочету по вкусу, то ли он действительно уверовал в способности Арсения, но только сеньор Рамон чуточку просветлел лицом. – Тогда пойдемте. До старта целых пять часов.

– Надо же! А мне показалось, что полный световой день прошел! – изумился Мадянов. Оказывается, все их катастрофическое путешествие длилось вовсе не так и долго. Удивительно, как хрупкая структура личного человеческого времени то растягивается до невозможности, то ужимается до непреодолимой крайности! Всегда Арсений поражался вышеозначенной способности сознания столь вольно обращаться с непреложными физическими величинами. А впрочем, так ли уж они непреложны, и существует ли вообще это самое время, помимо каждого отдельного индивидуума?

Тем не менее выпить было просто необходимо. Неправильно отработанное похмелье: вместо лечебного ничегонеделанья и оздоровительных граммов – занудное совещание и экстремальный поход, давало о себе знать. В коленках появилась предательская дрожь, в голове посторонний шум, в недрах живота жгуче вопияла о себе знойная безводная пустыня.

Станция «Древо Игдрасиль» была тот еще крольчатник. Без преувеличения. Да и куда уж больше, одна центральная громадина, исключая вспомогательные филиалы и космодром, занимала около двадцати с лишком квадратных километров. Настоящий город в степи, то есть, пардон, в лунной пустоши. Но людей на станции обитало не так уж и много. В смысле постоянного контингента. Да и непостоянного тоже. Сколько бы ни привирал Эстремадура насчет великой тучи туристической воскресной саранчи, все равно, привези сюда хоть тысячу человек, а потеряются в масштабе станционного пространства. В то же время большинство помещений «Древа» и не было рассчитано на людей: бесконечные технические ангары, автоматические службы информационной связи, горы исследовательского оборудования, целые галереи искусственных, вычисляющих и анализирующих мозгов, вдобавок гравитационные накопители занимали собой никак не меньше десяти гектаров. Как и повсюду, на этой станции сотворенная человеком мертвая, обслуживающая его природа вытесняла своего хозяина на окраинные задворки.

Жилых центров всего‑то было два. Для постоянных обитателей и для временно пришлых. Вторых не допускали в секретные, рабочие зоны к первым, а собственно первые смотрели свысока и немного завидовали вторым. Однако центральный гостевой кафетерий всех уравнивал в правах. Овальное, очень низкое помещение, достаточно обширное, хотя просторы его скрадывались из‑за сильно нависавшего потолка, что и создавало приватный уют, если вы, само собой, не страдали клаустрофобией или боязнью гробниц. Кафетерий, с негласным, но известным всему свету названием «Дельфийский оракул», был центральным местом в периферийной системе, куда бурным потоком стекались всевозможные сплетни, достоверные и недостоверные слухи, и даже просто намеки на эти сплетни и слухи. Нередко приговоры и предсказания, навеселе произнесенные или случайно брошенные в «Дельфийском оракуле», невесть почему и как сбывались и происходили в угаданных местах, несмотря на то, что ученые‑аналитики разных штабов и комиссий Содружества уверенно утверждали обратное. О заведении ходила дурная слава, и у многих на устах была поговорка: «Хочешь, чтобы кошмарный сон стал явью, расскажи о нем в “Дельфах”, подразумевая, конечно, не легендарный греческий полис, а мрачноватый и грязноватый лунный кафетерий.

Ничего сверхъестественного в «Дельфийском оракуле» и в помине не было. Перед Арсением предстал всего‑навсего средней руки питейный салун, каким на Земле погнушались бы большинство людей интеллигентных, с отнюдь не разнообразным выбором спиртного, даже на вчерашнем банкете вышло куда богаче. Исцарапанные гипергласовые, гнутые дугой столики (и как это умудрились попортить сверхпрочный материал, вот что диво!), на каждом пульт голографического меню, овощные чипсы в веселеньких коробках – включено в стоимость в неограниченном количестве – все одно много этой дряни не съешь, а более никаких закусок. Нынче в «Оракуле» было относительно людно. Сравнительно, конечно, с полупустыми помещениями станции. Несколько наемных пилотов с грузовых челноков, а вместе с ними парочка распорядителей‑докеров шушукались в ближнем к дверям углу, видимо, усиленно создавая те самые сплетни, которым на выходе суждено сделаться реальностью. Хмырь с эмблемой «баобаба» станции на форменном комбинезоне в одиночестве гордо сидел в самом центре зала, явно ища ответов о смысле жизни в недрах мутного молочно‑серебристого потолка. И конечно, тут же присутствовала Кэти Мелоун, где же ей быть, судя по отзывам об этой даме астрофизика Эстремадура. Она озиралась вокруг в поисках подходящей компании, в руке у нее мерцал благородными переливами полный фужер фруктового эрзацконьяка. Арсений и сеньор Рамон немедленно оказались обнаруженными, и уже немыслимо вышло бы отказаться от ее общества, хотя обоим видеть сейчас Кэти желалось меньше всего.

– Нечего стесняться, ребята! – поприветствовала их Кэти, хитро подмигнула сильно накрашенным глазом. – Только что тут прохлаждался толстая морда Цугундер, значит, и нам с рук сойдет.

– А нам и так все равно. Хуже уже не будет, – грустно оповестил ее Эстремадура, и тоже вызвал себе коньяку. – Юл зарубил мою комету, – поделился он новостью с Кэти неизвестно зачем.

– А‑а‑а! Выходит, дрянь дело, – посочувствовала ему Мелоун, в ее нынешнем состоянии она была готова сострадать кому угодно и в чем угодно.

Они просидели втроем не меньше часа, ведя светскую беседу, в основном состоявшую из возгласов «ой‑ой!» и «ай‑ай‑ай!» с вариациями. Зато Арсений окончательно пришел в себя, сеньор Рамон созрел до мальчишеской готовности смотреть в лицо негодяйке‑судьбе, а металингвист Мелоун уже напрочь позабыла, какого собственно черта она вообще делает на «Древе Игдрасиль». Когда позади доктора вдруг раздался тихий и приветливый, однако, незнакомый Арсению голос:

– Извините, что прерываю приватное здесь общение. Я лишь и только намеревался поздороваться с вами, мой мальчик, – и на плечо сидящему рядом сеньору Рамону опустилась смуглая, тонкая, очень ухоженная рука.

– Не может быть! – осекшийся на полуслове астрофизик вздрогнул, обернулся и немедленно вскочил со своего места в глубоком изумлении. – Как, вы? Здесь? Я думал, это была чья‑то шутка! Ох, простите! Рад приветствовать вас, господин Го! Позвольте также представить моих коллег.

Тут Эстремадура поклонился, потом по очереди назвал присутствующих, сначала даму, вслед за ней самого доктора Мадянова. И последним – неожиданного незнакомого гостя. Впрочем, совсем незнакомым он не был, в смысле Арсений никогда не встречался с ним лично, но тысячи раз видел это вежливое, немного печальное лицо на сканер‑портретах, в обращениях Всемирной Сети и просто с экрана ц‑панорамных каналов. Перед ним собственной персоной стоял и учтиво кланялся магистр фундаментальной философии, доктор Го Цянь.

Армия – это здесь вам не тут! Здесь вам быстро покажут, как водку пьянствовать и безобразие нарушать!

Четвертая солдатская мудрость

Если бы на любой рядовой игровой викторине панорамного шоу прозвучал вопрос: «Кто из самых заслуженных граждан Земли доставляет наибольшее количество хлопот правительствам Содружества, не делая при этом ровным счетом ничего?», то однозначный ответ нашелся бы у каждого зрителя. Доктор Го Цянь. Почтенный профессор Пекинского университета, почетный профессор университетов столь многих, что их список вряд ли уместился бы в разумные пределы, магистр фундаментальной философии Го Цянь досаждал верховным чиновникам системы уже одним своим существованием. Даже если ничего не говорил, в то время как его об этом просили. И то, подумать только, когда весь обитаемый мир захлебывался от восторга по поводу великой и окончательной победы могущественной Конгрегации Гиппократа над бандитскими формированиями марсианских плантаторов! Когда доктора медицины Пьера Дюрана, единственного в Конгрегации носившего временный маршальский жезл, венчали бриллиантовой семиконечной звездой Содружества! Когда каждый из пятисот ц‑панорамных каналов бесперебойно транслировал народные праздничные гулянья, перемежающиеся пламенными речами победителей! Когда самый мало‑мальски заметный человек, хоть раз показавший свое лицо во Всемирной Сети, считал своим долгом выражать восторги публично! В течение всех этих бесконечных «когда» доктор Го Цянь вежливо молчал.

А затем, однажды, месяц спустя, прямо посреди торжественной Гражданской Ассамблеи Содружества в момент выступления самого маршала Дюрана, приглашенный в президиум магистр Го тихо встал со своего места и, не переставая вежливо кланяться направо и налево, взял, да и ушел себе прочь, никому ничего не объяснив. Чем весьма и весьма напакостил устроителям в смысле парадной победоносности их мероприятия. После магистр сделал заявление на местном пекинском городском канале, и заявление то немедленно было растиражировано по Всемирной Сети. Дескать, лично он, доктор Го Цянь, вовсе не имел в виду никого оскорбить, тем более заслуженного маршала Дюрана в день его собственного чествования, но только скромным своим уходом желал указать на возможную опасность, о коей правительства Содружества Семи Держав могли и позабыть или попросту упустить из виду. На вопрос, в чем же глубокочтимый доктор видит эту саму опасность, магистр Го Цянь ответил без обиняков. Нехорошо, если почтенная Конгрегация, почивая на лаврах, позабудет о самой цели своего создания, превратившись в диктаторски настроенную полувоенную, полуполицейскую хунту. И вместо неусыпного бдения за правом каждого гражданина системы на здоровую и долгую жизнь примется вмешиваться в насущные дела Содружества, политические, армейские и финансовые. То есть пожелает стать как бы восьмой невидимой силой, оным действием нарушая и без того зыбкое равновесие крупнейших весьма влиятельных и весьма честолюбивых держав.

Маршал Дюран оскорбился, сделав ответное заявление в очень грубых, свойственных скорее солдафону, чем доктору медицины, и крайне вульгарных выражениях. Сама Конгрегация немедленно выпустила меморандум‑обращение ко всем семи правительствам Содружества, публично провозгласив, что всегда преследовала лишь самые чистые и гуманистические цели, а, к примеру, о тайном контроле и влиянии никто из руководства КГ даже не помышлял. Доктора Го полили грязью с ног до головы, обвинили в паранойе и маниакальном человеконенавистничестве, кто‑то из окружения маршала, из числа особенно прытких адъютантов, потребовал от магистра всенародного покаяния. А доктор Го Цянь, сказав все, что хотел сказать, равнодушно безмолвствовал, единственно взял в университете академический отпуск для создания очередного метафизического труда. Впрочем, вскоре вопли разгневанных врачей‑воителей и их прихлебателей мало‑помалу заглохли сами собой.

Но скромное выступление доктора не прошло даром. В Содружестве тоже не дураки сидели. Собачья травля шла своим чередом, когда главы Семи Держав уже принимали меры. И как вонючий ушат с помоями обрушили на Конгрегацию регламентирующий указ: запрет на военные чины для всего руководства, передача боевой техники и человеческих армейских резервов под эгиду правительства каждой территории, маршала Дюрана – в почетную отставку, само КГ поступало в контрольное ведение Верховного Прокурора. После этого Западный, Великоросский и Восточный Стратегический союзы тут же перегрызлись, кому чего достанется, маршал Дюран едва не поднял восстание, КГ объявила указу бойкот, дело чуть не окончилось вселенским мятежом. Только тогда все до одного поняли, что исключительно благодаря тихому пекинскому доктору удалось избежать глобальной опасности для мирного равновесия системы. Что хватись чуть позже, и многоголовую воинствующую гидру набиравшей силу Конгрегации уже не смогли бы нейтрализовать столь бескровным, пускай и шумным способом. Разумеется, доктору Го никто доброго слова не сказал, не то чтобы выразил благодарность.

Отныне всякий раз, когда в ответ на совершенно ясный и однозначный вопрос магистр Го Цянь учтиво замолкал, державные умы в тревоге ждали неприятного подвоха. Даже если доктор Го отказывался говорить совсем. Это означало только, что не стоит попусту тратить слов, ситуация не настолько сложна, чтобы претендующие на всезнание правительства не смогли найти решения самостоятельно. И как правило, находили.

А потом стыдились собственного неразумия. Уж конечно, это не добавляло особенного чувства горячей любви по отношению к доктору Го Цяню. Со временем он стал как бы знаменитостью с отрицательным знаком, горькой пилюлей, от которой рады бы отказаться, но никому не охота помирать. Хотя у доктора Го со временем сложился и свой собственный круг почитателей. Ученые, занятые реальным делом, а не трибунным словоблудием, верные ученики, плюс тайные поклонники его гения, отличавшиеся интеллектом выше среднего, да и просто неглупые, здравомыслящие люди, считавшие: если у них самих не хватает на все про все мозгового вещества, то очень хорошо, что на свете есть такой доктор Го Цянь. К числу последних относил себя и Арсений Мадянов.

И вот теперь легендарный человек стоит перед ним и учтиво кланяется, словно в его жизни никогда не было большего счастья, как познакомиться с доктором Мадяновым, о существовании которого знаменитый магистр до сего дня наверняка не имел ни малейшего понятия.

– Неужели вы все‑таки решились? – закончив представительские церемонии, спросил китайского магистра Эстремадура.

– О, не так! Это, наконец, решился Совет, а мое желание присоединиться к вам осталось совсем неизменным, – с приятной улыбкой ответил ему доктор Го.

– Значит, вы окончательно летите с нами?! – с нескрываемым восторгом всплеснул руками Эстремадура. – Я сейчас прямо готов напиться от счастья!

– По‑моему наблюдению, вам хватит уже, мой мальчик, – с лукавой смешинкой ответил сеньору Рамону магистр. – Лучше поведайте мне, как скоро я смогу разыскать уважаемого Командора нашей экспедиции. Не осмеливаюсь просить вас отрываться от приятного времяпрепровождения…

– Ну что вы, что вы! Для вас, высокочтимый коллега, я согласен голыми руками дезинфицировать станционный мусоросборник, не то что!.. А впрочем, я готов немедленно идти!

Сеньор Рамон спешно сунул палец в голограмму счетной кассы, от радости заплатив за всю честную компанию.

– Если позволите, я с вами!.. То есть если не стану помехой! – постарался напроситься Арсений, так как перспектива остаться тет‑а‑тет с изрядно захмелевшей Кэти Мелоун его совсем не вдохновляла.

– Как раз наоборот! – с энтузиазмом отозвался сеньор Рамон, кажется, он слегка неловко чувствовал себя в подвыпившем и непрезентабельном виде подле великого человека, и разбавить компанию совсем не считал излишним. На что, собственно, и сделал расчет доктор Мадянов.

Из отрывисто краткой и не самой содержательной беседы по дороге к временному командному отсеку пирата Хансена все же Арсений успел уловить главную суть. Магистр Го Цянь, как оказалось, изначально высказал намерение присоединить свою особу к членам экспедиции «Пересмешника», однако до последнего времени дожидался решения Совета Рациональной Экспансии. Палки в колеса усиленно вставляла и злопамятная Конгрегация, потому доктору с благочестивым терпением и упорством, достойным самого далай‑ламы, пришлось долго доказывать, что он в свои семьдесят два года ни в чем не уступает принятому стандарту биологического возраста в сорок лет. То есть по всем параметрам Табели Долголетия подпадает под разрешительную статью о дальних космических исследовательских походах. И все равно его стойкость испытывали до последнего, лишь сегодня утром он получил в штаб‑квартире Совета нужное разрешение, после чего тут же вылетел с местного космодрома в пригороде Абу‑Даби, где, как известно, сия штаб‑квартира и находится. Теперь ему необходимо зарегистрировать словесное согласие Командора, что, по сути, являлось пустой формальностью, потому как он уже имел панорамный контакт с Хансеном, но необходимо присутствие свидетелей для придания всей процедуре видимой законности. А в этом смысле доктор Го Цянь соблюдал непреклонную решительность. Закон есть закон, даже если от него остается голая буква и ничего кроме.

Арсений проводил честную компанию до дверей начальственного помещения, следовать дальше он не имел ни малейшего желания. Впрочем, это самое можно было сказать и о помрачневшем лицом сеньоре Рамоне, но тому по необходимости предстояло отважиться на незапланированное свидание с пиратом Хансеном. Ибо другого второго, положенного законом свидетеля, доктор Го искать не захотел. За первого сойдет и навигатор Закериди, магистр с удовольствием согласился на ее присутствие.