Маленькая желтая лампа

– Вам не нужно расстраиваться, мой мальчик, – утешал доктор Го Цянь совсем приунывшего было астрофизика. По дороге магистр уже успел выслушать печальнейшую на свете повесть о несправедливой разлуке звездочета с его кометой и, похоже, преисполнился искреннего сочувствия к ситуации. – Даже самый могущественный властитель всегда слабее силы случайных обстоятельств. Я одно могу сказать о господине Хансене – он только исполнительный слуга своего дела, но никаким способом не тиран. Поэтому вам стоит набраться терпения и проявить услужливость, однако без раболепия. И уверен тогда буду – ваше небесное тело к вам еще вернется.

– Я именно то же самое говорил вам раньше, сеньор Рамон, – Арсений не удержался от невольного побуждения похвалиться перед магистром.

– И вы совершенно правы, уважаемый доктор Арсений, – поддержал его доктор Го Цянь.

Мадянов тут же вспомнил: в китайском обычае ставить на первое место фамилию, а вовсе не имя, как это сделал Эстремадура при его представлении. Надо будет однажды вежливо поправить магистра, хотя вообще‑то пусть называет как больше нравится. Существа дела это нисколько не меняло, как ни в малой степени не уменьшало уважения к самому доктору Го.

– И я вижу, вы уже успели подружиться, – после короткого молчания продолжил мысль магистр.

– Не то чтобы! Но, по взаимному несчастью, успели влопаться в общие неприятности, – поморщился в ответ Эстремадура. – Правда, мне больше досталось горьких плодов.

– Ничто нельзя разделить точно поровну, даже смерть, – тихо произнес доктор Го Цянь, как бы обращаясь исключительно к самому себе, но и на двух его спутников слова те произвели впечатление.

Распрощавшись у командорского порога окончательно с обоими, Арсений отправился в свою комнату собирать нехитрый багаж. Старт должен был состояться уже совсем скоро, а среди вещей доктора Мадянова царил бесподобный кавардак. По счастью, имелось их не так уж много, основное, казенное снаряжение еще вчера переправили на «Пересмешник», Арсению же оставалось упаковать только личную разрешенную поклажу. Его на мгновение позабавила мысль о том, что высокое экспедиционное руководство, обитавшее где‑то в заоблачных высях далекого и недостижимого Совета в Абу‑Даби, отдельной статьей запретило брать на борт так называемые «меморабельные комплекты», включавшие в себя голографические панорамные записи друзей и близких родственников и вообще любые изображения привычных и дорогих сердцу мест и предметов. А вот в отношении алкоголя никаких санкций не последовало вообще. Мадянов и провез полулегальной контрабандой через лунный санитарный пост (автоматические контрольные мембраны задали по очереди нежными голосами один и тот же вопрос, на который доктор, разумеется, ответил «нет» и «отсутствует») концентрированный под давлением натуральный экстракт чистейшей лимонной водки: разводи один к семнадцати с четвертью и получай удовольствие. Концентрата (три полигласовые баклаги по пять литров каждая) должно было хватить лет этак на семь‑восемь коллективного умеренного пьянства, а если не умеренного, лишь слегка в режимном походе, так и до седых волос. При условии, конечно, что никто не станет особенно поощрять Кэти Мелоун.

Вот уже не первый раз задавался Арсений вопросом, как же это все получается? Хоть и с урезанными правами, а Конгрегация Гиппократа, выходит, могущественная организация. Ни единое нынешнее открытие, пускай совсем не из области общей медицины, но имеющее косвенное отношение к человеку, как к предмету анатомических наук, не могло пройти мимо КГ, так гласил суровый международный договор. Каждая личность имеет нерушимое и не обсуждаемое право, подобное праву дышать, на максимально долгий срок своей жизни и всю мыслимую квазибиотическую помощь, включавшую в себя индивидуальное генетическое выращивание и замену даже таких трудоемких и ювелирно‑тонких биоизделий, как некоторые отделы головного мозга. Говорили, что очень скоро КГ планировала ввести в бесплатный список и косметические процедуры, умножавшие красоту, и собственно услуги психологов, включая тех из них, кто имел Э‑модулярные лицензии. Давно канули в темное прошлое «никотиновые» вердикты, разорившие сигаретных магнатов, отгремели уже пафосные нарковойны, и самое человечество скоро привыкло не жрать в свое удовольствие, а питаться согласно правильным оздоровительным нормам. И нате, пожалуйста! Милое, старое пьянство как процветало тысячи лет назад, так и сохранилось в первозданном виде до сих пор, даже распустилось особенно колоритным пышным цветком, сводя на нет все усилия евгеники. Конгрегация, собственно, и не пыталась бороться, словно в наказание оставив людям последствия тяжкого похмелья, однако (о чем судачили в кулуарах) нарочно отказавшись создавать универсальное лекарство против «аморального» порока. Но это было всего‑навсего вяканье из‑за угла. Отнять последнюю, разухабистую радость у человека разумного не решился никто.

Перед стартом обязательно состоялось построение. То есть старый Юл попросту согнал весь вверенный его попечению контингент в одну кучу, откровенно проигнорировав бурное недовольство фон Герке‑Цугундера, не пожелавшего в куче быть и все еще не распрощавшегося с бредовой идеей непременно сказать напутственную речь. Ее, в смысле речь, произнес сам Хансен, и речь та вышла в меру краткой, хоть и неприятной по содержанию.

– Мне нет никакого дела до вашего морального облика, господа гражданские. И вообще, откровенно говоря, наплевать на физиологические и нравственные пороки других, если не нарушается действующее в Содружестве регламентарное право, – Командор несколько пристальней, чем обычно, посмотрел на Кэти Мелоун, неважно державшуюся на ногах, пропустил мимо одобрительный кивок Цугундера. – Но скажу только один раз и повторять не стану. Начнете задевать мой штатный экипаж или вовлекать его в незапланированные увеселительные мероприятия – пожалеете, что прежде того не удавились в переходной барокамере. То же самое, если вовремя и качественно не исполните собственных рабочих обязанностей согласно аварийному расписанию. Наказывать стану, не принимая во внимание личность провинившегося. На этом все.

Гражданские переглянулись между собой, штатный экипаж тоже. Мадянов с удивлением отметил, что, кроме Пулавского и навигатора Закериди, его давешний спасительный знакомец Гент тоже щеголял в полном форменном летном комплекте, более того, имел нашивки контролирующего пилота и даже, кажется, второго ранга. Вот тебе и недалекий парень из малообразованного круга! Ошибочка вышла, дорогой сеньор Эстремадура! Сколько нужно учиться на такие вот нашивки, Арсений знал лишь приблизительно, но срок этот мало уступал в количественной части стандартному образованию космобиолога. Остальная заштатная публика, в будущем должная составить мирное население «Пересмешника», несколько сконфуженно оглядывала свои новенькие, сегодняшним днем полученные, неоново‑синие полукомбинезоны и куртки, положенные рядовым космогаторам обслуживающих блоков. Особенно недовольным выглядел Герке‑Цугундер, и по его лицу было видно – при первом же удобном случае он сменит эту дрянь на что‑либо более солидное и подходящее в смысле костюма. Один только доктор Го Цянь с детским интересом щелкал многочисленными клапанами своей одежи, включал и выключал голографические датчики, и даже умудрился запустить на всю катушку локальный охладитель воздуха, отчего на его куртке немедленно образовалась легкая изморозь. Магистр забавлялся от души и все же не забывал учтиво и несколько извинительно улыбаться в сторону соседей. Его самого пребывание в общей куче ничуть не смущало.

– А вас, мой дорогой Го Цянь, все вышесказанное нисколько не касается, – вдруг, ко всеобщему изумлению, обратился Командор к развлекавшемуся во всю ивановскую магистру. И обратился достаточно фамильярно, как бывает в обыкновении общаться между собой только очень близким и очень давним знакомым. Надо ли упоминать, что при этом заявлении Герке‑Цугундер съел огромный лимон, так его скривило. – Будьте моим гостем, если угодно. А если нет, выберете себе любую общественную нишу по вашему вкусу и усмотрению.

– Благодарю вас, уважаемый Юл. Но меня абсолютно может устраивать положение вашего подчиненного в любой сфере, какую вы сочтете мне указать.

Доктор Го объяснялся несколько непривычно для окружающих, давно привыкших к общепринятому Романскому Сленгу, как правило, использовавшемуся, если собиралась группа разноязычных собеседников. Но видимо, следовало сделать скидку на то, что доктор Го Цянь, как было широко известно, вообще не любил переводить свои речи сам, пользуясь услугами сетевых трансляторов. А те обычно не отличались высокой лингвистической добросовестностью. Привычка – вторая натура, впрочем, говорил магистр занятно. Арсению так даже понравилось. Он про себя непременно решил вывести с помощью расчетного семиотического анализа индивидуальную психологическую топографию доктора Го. В тайне, разумеется.

– Время перелета – восемь стандартных часов пятнадцать минут. Примерно. Именно это время настоятельно советую гражданским использовать для сна. Экипажу – приказываю, – отчеканил последнее распоряжение Хансен и, никого не дожидаясь, первым шагнул в переходной шлюз.

В полете, мягком гравитационном скольжении по дуге, Арсений выспался на славу. К счастью, чартерный челнок отличался повышенной комфортабельностью вовсе не из‑за присутствия на борту действующего комиссара Совета, а исключительно ради журналистской братии, также следовавшей спецрейсом и призванной осветить старт «Пересмешника» личными переживаниями увиденного.

Прибыв на орбитальную межпланетную станцию, вращавшуюся вокруг Солнца по собственной траектории сравнительно невдалеке от Марса, будущая команда «Пересмешника» устроила бестолковую беготню. Обыденное для гомо сапиенса дело – хватиться в самый последний момент, что чего‑то недостает или кого‑то потеряли. Эстремадура где‑то ухитрился посеять личный багаж, а во время его розысков Тана и Галеон Антоний посеяли самого сеньора Рамона. В свою очередь, надутый павлин Герке‑Цугудер, порывшись в портативном заплечном контейнере, вдруг обнаружил, что забыл на лунной станции личную фильмотеку цветных сновидений, и впал в настоящую ипохондрию, однако благодаря этому обстоятельству перестал ежеминутно всем мешать. Арсений тоже как раз теперь и весьма вовремя вспомнил, что так и не отправил своим друзьям панорамные виды «Древа Игдрасиль» и себя самого в костюме бравого космогатора.

Вскоре погрузка была завершена. И только сейчас, наблюдая через панорамные экраны довольно просторной кают‑компании внешний мир, так сказать, «за окном», Арсений пришел в некоторое замешательство. Конечно, он знал о том, что стартовая установка‑прототип, предназначенная для отправки «Пересмешника», являет собой некую кардинально новую конструкцию, но все же ничего подобного увидеть не ожидал. То, что транслировали ему объемные, парящие в воздухе экраны кают‑компании, вообще не укладывалось в голове. Он уже видел похожие модели и сам себе не мог поверить, где именно. В развлекательном загородном клубе, в амфитеатре стендовой стрельбы, там предлагалось сбивать тарелочки из гипергласа при помощи безобидной ударной звуковой волны. Развлечение для ответственного и общественно полезного лица из числа карьерных середнячков, но занимательное. Ныне перед Арсением предстало на экранах нечто похожее, хотя и не соизмеримое в гигантских своих размерах. Подобный выпуклому метательному диску, «Пересмешник» был закреплен именно на таком же стенде, от которого отходила огромная рука‑держатель, упиравшаяся на висевшую в пустом пространстве платформу. И более ничего.

– Я сплю. Или мне все кажется. Скорее пустое ведро полетит, чем эта штука, – Арсений и сам не понял, как произнес собственные недоумения вслух.

– Ограниченность и предвзятость, коллега, мешают вам понять. Все принципиально новое вырастает из самых невозможных вещей. Хотя вы, разумеется, имеете весьма скромное понятие о базовых основах гравитационной энергетики. Несмотря на то что ежесекундно пользуетесь ее плодами, – сказал за его спиной небольшую уничижительную речь нашедшийся в конце концов Эстремадура. Он получил очередной нагоняй от Хансена, сильно отсрочивший его радужные мечты записать космического пирата в свои должники, и от этого сеньор Рамон был сильно не в духе.

– Коли вы такой умный, объясните мне, дремучему человеку. И нечего издеваться. Я уж видел, хороши вы были, когда вопили: «Грядет с небес!», не удержался и подпустил шпильку Арсений, а не мог не знать: классически его поведение вызовет излишнее раздражение у звездочета. Ведь молодежь ни в какие времена не терпела над собой насмешек.

Ему повезло – тема оказалась слишком близка даже для удрученного обстоятельствами жизни юного астрофизика, и сеньор Рамон соизволил дать некоторые сведения, хотя в своеобразной весьма форме:

– Персонально для невежественных лунных спринтеров я снизойду до устранения их вопиющей безграмотности! По‑вашему, что такое вообще энергетика, возникшая после открытия природы элемента гравитона? Отвечайте непременно, как думают ваши собственные отсталые мозги, а не по школьным учебникам!

– Ну‑у‑у, в основном это специальные устройства, перерабатывающие гравитационное поле в иные виды энергии. Там, кажется, есть соответствующие формулы, – неопределенно ответил Арсений.

– Формулы есть. Правда, лично вам они никак не помогут. Стандартный и общеизвестный повсеместно недостаток образовательной системы. Напичкать сознание ничего не сообщающими в смысле миропознания математическими выкладками и совершенно умолчать о сути отображенных в них вещей. Прежде чем возникли эти формулы, а возникли они вовсе не на пустом месте, сколько выдающихся умов ломало головы над проблемой вещества и его массы! В отношении, так сказать, «чтойности» этих вроде бы расхожих понятий.

Вы только подумайте, вовсе не теоретики математической физики ответили на сей сакраментальный вопрос, но едва тогда народившаяся фундаментальная философия! Имя Клима Любомировича вам о чем‑нибудь говорит? А должны помнить, ведь он ваш соотечественник, хотя и умер сравнительно давно.

– Говорит, еще бы! – возмутился Арсений. Ему ли было не знать о выдающемся человеке, которого без ложного преувеличения именовали Стагиритом Сверхнового Времени.

– Ну, имя, допустим, нечто и говорит. А толку? Вы в курсе, например, что именно Любомирович своими адаптированными философскими системами задал направление буксовавшему научному поиску? Сложил в одно целое разрозненные обрывки из несовместимых на первый взгляд сфер человеческого знания. До него ведь был полный караул и хаотичность. Как говорится, тысяча кадров Парижа еще не есть Париж. А у него получилось. И получилось у тех, кто пришел за ним. Любомирович интуитивно увидел ответ, не дававшийся в руки очень многим. Что вся материя суть живое существо, хотя и отличным образом от органической природы. Не мертвое условное равновесие, а нечто, имеющее свой собственный энергетический обмен на всех уровнях. Она впитывает, перерабатывает, после выбрасывает переработанное. Как и мы с вами. Тем самым рождаются микрочастицы, сохраняют свои свойства, аннигилируют, превращаются в противоположности. Пыхтят электроны вокруг атомных ядер, спешит по своим делам божественная троица разноцветных кварков, – тут Эстремадура впал в поэтическое настроение. – И все в подобном же роде. Но то, что порождает и питает, должно ведь испражняться. Вот гравитационное поле то самое дерьмо и есть. Дерьмо материи. Живущей, жрущей и производящей из себя. Мы с вами, по существу, летаем на фекалиях, дорогой коллега, ими топим, на них строим, их же храним в энергонакопителях. Представляете сколько подобного полезного дерьма может дать одно только Солнце с его‑то массой покоя!

– То есть гравитационное поле – своего рода отработанный экскремент? Ну и что? Думаете, меня сей факт хоть сколько обижает? А вот ничуть. Удобряло ведь человечество некогда свои пашни и луга животным навозом! И после ело то, что вырастало. Летать на дерьме – это даже как‑то романтично, знаете ли, – рассмеялся Мадянов. – Ничего не поделать, голь на выдумки хитра!

– Отчего же голь? – несколько оскорбился сеньор Рамон в особенности оттого, что ему не удалось смутить доктора, которого он вздумал было высокомерно поучать. – Гравитационное поле – всего лишь огромное море энергии, которая до недавнего времени пропадала зря. А пришел человек и нашел ее бессмысленному существованию применение. Так сказать, обозначил истинное место в мироздании. Оттого мы с вами получаемся как бы регуляторы Вселенной, а вовсе не ее бедные пасынки.

– Вы, стало быть, придерживаетесь надоевшей до оскомины точки зрения, будто человек есть по сути своей венец творения? Все для его блага, все во имя его? – усмехнулся Арсений, тут уже попахивало очевидной поповщиной, а доктор этого не любил.

– Совсем не так. Я уверен: ничто и никто не существует в этом мире зря. Нельзя бороться с тем, частью чего ты являешься сам. А то обычно получается, что природа отдельно и разумное существо тоже отдельно. Отсюда вывод – они враги, вынужденные сражаться за жизненное пространство. Только это неправильно. Мы можем навредить лишь самим себе, когда перестаем слушать и понимать. И можем многое приобрести, если начнем уважать мир вокруг нас, который мы и есть.

Арсений ничего не успел ответить или возразить, хотя последнее ему делать не слишком хотелось, разве что упрямства ради. А не успел оттого, что в каюткомпанию вошел отбившийся, наконец, от дикого, осиного роя журналистов Командор, собственной персоной.

– У‑у‑у, явился сатрап! Вот вам пример, коллега, как личные амбиции ставятся выше познавательной пользы! Я это все о комете, – напомнил на всякий случай Эстремадура доктору.

Командор Хансен, кажется, услышал последнее замечание обозленного звездочета, но разумно сделал вид, будто его внезапно одолела глухота.

– Немедленно занять страховочные места! Экипаж давно в рубке! Гражданские – в амортизационном стартовом отсеке! Одни вы прохлаждаетесь! – прикрикнул, впрочем, не слишком строго Хансен. Но все же вставил напоследок оздоровительно‑вразумляющий клистир: – Вам, доктор, штрафных очков мало? Я добавлю. Пока вы в компании с этим воинствующим юнцом, у вас не за горами много веселого. Нашли с кем связаться! А вы, Рамон, не очень‑то гордитесь! Или думаете, у меня в запасе не осталось приятных карательных сюрпризов? Ошибаетесь. Я вполне могу привесить к вашей комете достойный хвост. Как вы считаете?

– Можете, можете, – угрюмо, но как‑то покорно согласился Эстремадура и тут же увял.

– Тогда марш по местам! Иначе я повторю одну любопытную лунную процедуру, о которой мне недавно поведал Антоний, и кое‑кому отвешу пинка в зад!

– А мы увидим старт? – полюбопытствовал на прощание Арсений, все же не очень устрашенный командорскими угрозами, скорее носившими воспитательный характер, чем представлявшими прямую программу будущих дисциплинарных мер.

– Увидите. И не только. Еще и почувствуете! – тут Хансен, впервые за все время короткого с ним знакомства доктора Мадянова, коварно улыбнулся лично Арсению.

– Надо было предупреждать, что старт пройдет с перегрузкой! – возмутился Эстремадура.

– А надо было меньше пить! – с нескрываемым торжеством в голосе закончил разговор Командор.

Овал – это есть круг, вписанный в квадрат, размером три на четыре.

Пятая солдатская мудрость

«Сколько ни пей накануне, все мало! Тут бы хорошо цистерну, чтобы совсем ноженьки не протянуть!» – в полубреду восклицал про себя Арсений. Перекошенное лицо его потеряло чувствительность, зубы мелкой дробью клацали во рту, еще и тошнило невыносимо, сердце, как репей на собачьем хвосте, моталось из стороны в сторону, перемещаясь сверху от груди к селезенке и дальше до области мочевого пузыря. Вот это был старт так старт! Возьмите вакуумные ледяные горки на шоу‑спутнике «Плутон‑Меркурий» (за родимые рубли пять тысяч в сутки номер‑двойка, принимаем валюту любой из Семи держав), помножьте на несколько порядков в смысле экстремальных ощущений, добавьте слегка гадостный привкус страха, в итоге и получите то, что чувствовал в данный момент несчастный доктор Мадянов. Он тоже читал в свое время, преимущественно в детское, о первопроходцах космических пространств, тогда еще примитивно‑орбитальных: пара корыт, запущенных вокруг Земли. Описаны были и перегрузки, судя по отзывам свидетелей прошлых веков, довольно гнусное чувство, будто на грудь тебе уселся носорог, а на него какая‑то сволочь все время накладывает одну свинцовую плиту за другой. От «Пересмешника» доктор (никогда он не подвергался воздействию ничего более страшного, чем тренировочная вестибулярная центрифуга для глубинных скаф‑дайверов, да и то любителей) тоже ожидал при запуске чего‑то подобного. При его физических данных, признанных официально комиссией КГ, производившей отбор гражданских кандидатов, Арсений думал – фигня какая! Пусть носорог, пусть хоть слон, это было даже любопытно, он собирался еще самонадеянно провести во время старта глубокий тренинг на выдержку и антистрессовое тестирование собственной личности.

Куда там, теперь Мадянову хотелось на выбор только две вещи: или захлебнуться в алкогольном море более‑менее счастливо, либо подохнуть просто так. Ни на что описанное и читанное чертов старт и близко не походил. Во‑первых, все случилось неожиданно. Едва вспыхнула в воздухе ярко‑алая голограмма с идиотической надписью «Бум!» на Романском Сленге, так тут же без всякого предупреждения, вместо должного по первоисточнику, постепенно нарастающего гула в ушах и давления, немедленно Арсений ощутил два увесистых тычка в области копчика и между лопаток. Потом его словно двинули правым хуком в челюсть, и началось. Именно как гипергласовая тарелочка со стендового стрельбища, «Пересмешник» сорвался в пространство, сразу штопором закрутившись вокруг своей оси, при этом описывал дугу, заданную ему навигационной системой.

Если бы не гравистабилизаторы, экипаж со всеми пассажирами давно бы врезал дуба, пока же единственно Герке‑Цугундер сблевал себе на неоново‑синие штаны. Теперь в стартовом отсеке, вдобавок ко всем остальным неприятностям, еще и запахло страшно омерзительно. А доктору Мадянову и без того было сильно не по себе. Он никак не ожидал, что сможет чего‑нибудь в жизни так бояться. Заметьте, после многолетних тренировочных усилий в специализации Э‑модулярного психолога, который не только должен учить других выживанию, но сам знать науку эту в совершенстве, хотя бы и на типовых тренажерных имитаторах. Но вот же был он, Арсений, близок к полной утрате равновесия. В то время как ничего ужасного с кораблем не происходило.

Не ощущалось ни предательской резонансной вибрации – грозы всего сущего космического транспорта, ни сладкого запаха горелого плексоморфа, ни тем более рокового нарушения герметичности. Командор Хансен не счел нужным даже отключить внешние трансляционные экраны, чтобы, как он и обещал, пассажиры смогли воочию увидеть старт, если кому в самом деле придет охота смотреть.

Но Арсений никак не мог отделаться от мысли, что в каждый отдельно взятый момент «Пересмешник», почти вслепую набиравший вращательную скорость по заданному спиральному курсу прохождения Солнечной системы, вот‑вот врежется во что‑то нехорошее. Или будет непременно сбит из гигантской пушки, как та самая пресловутая тарелочка. Одно дело – прямой гравитационный полет, привычный и ничем не удивительный, спокойный и полный комфорта. Совсем другое – этот рукотворный блин, в сумасшедшей пляске верчения несущийся неведомо куда. Арсений чувствовал себя мартышкой внутри лотерейного барабана и молился опять вытянуть счастливый билет. Сомнения были и на счет экипажа, что тоже добавляло градусов в кипяток его страха. Доктор Мадянов знал – для «Пересмешника» пробный старт невозможен, запускали исключительно макеты, а сам корабль испытывали лишь на моделирующем стенде. На нем же набирался опыта и Хансен со всей командой. Стоит ли объяснять, риск от запуска «Пересмешника» перекрывал любые допустимые нормы. Но даже Арсений не предполагал, что психологически все выйдет настолько плохо. Если бы он сидел в отсеке один и не сидел даже, а согнутый буквой «г» мумифицирован был в амортизационном кресле – ноги вытянуты вдоль под прямым углом к туловищу, обе половины тела так и закреплены страховочными бинтами, – Арсений, возможно, не удержался бы от плаксивого крика. Однако присутствие посторонних и необходимость сохранить лицо первоклассного специалиста экстремальных ситуаций поневоле заставили доктора взять себя в руки. Точнее, в ежовые рукавицы. К тому же Арсений в совершенстве постиг древнюю и расхожую, зато весьма полезную истину – что бы с тобой ни происходило, приятное или дурное, это «что» обязательно придет к своему исходу, тоже хорошему или скверному, но придет непременно. Так оно и произошло.

Отпускать стало помаленьку‑полегоньку. Зараза! Нет, чтобы сразу наступила хотя бы невесомость. Но мечтать об этом было пустое занятие, на нынешних космических посудинах подобное развлечение не предусмотрено. Если и случится – верный признак: с кораблем вышла полная, простите, жопа! Что происходило собственно с «Пересмешником», доктор не знал совсем. Может, легли на курс с заданной скоростью вращения, может, наконец, запустили на полную мощность гравистабилизаторы, а может, чего проще, старый пират Хансен устал забавляться за счет ноющего и сильно блюющего пассажирского состава. Тем более примеру фон Герке‑Цугундера последовала уже и бедняга Кэти, и вот‑вот то же самое должно вскоре приключиться с сеньором Рамоном. Один доктор Го Цянь выглядел молодцом. Еще бы, вспомнил Арсений, он единственный разумно стартовал на голодный желудок, а запахи перебродившего алкоголя вперемешку с ароматами исторгнутого плотного завтрака комиссара Цугундера магистру, наверное, были нипочем.