Квант Бессмертия. Акт I "Искра"

— Сыночек… — прошептала Анна. — Сыночек мой… — Она подошла, рухнула на колени, взяла его руку. Тёплую. Настоящую. Слёзы хлынули мгновенно. — Я знала… знала, что Бог не оставит…

Артур слышал. Всё. Голоса, рыдания, запах её духов, дрожь воздуха. Он хотел ответить, крикнуть: «Мама!», но язык не слушался. Веки были тяжелы, как свинец, тело будто не его. Только сердце билось — чужое, но живое.

«Я здесь…» — думал он. — «Я жив…»

Евгений стоял у изголовья, держась за металлический поручень, будто поручень был поручнем трапа на судне, а палата — качающейся палубой.

— Артур, — сказал он, и голос у него сорвался на хрип. — Держись. Мы рядом. Мы никуда не уйдём.

В палату вошёл дежурный врач — сухощавый, с седыми висками, в очках на тонкой оправе. Следом — Марина, которая не уходила дальше порога, будто охраняла тишину.

— Можно… — Анна подняла на врача покрасневшие глаза. — Скажите… Он нас слышит? Он видит? Он очнулся?

Врач подошёл ближе, кивнул Марине — та подала фонарик. Он осторожно приподнял Артуру верхнее веко и посветил. Зрачок, лениво, но послушно, сузился.

— Реакция на свет есть, — сказал врач сдержанно, но в голосе возникла слабая, почти невольная радость. — Это хороший признак. Он между сном и бодрствованием. Точнее — между комой и ясным сознанием. Мы называем это «минимальное сознательное состояние». Человек может слышать, иногда — различать знакомые голоса, но тело ещё «вспоминает», как двигаться и говорить. Это… процесс.

— Он понимает, что это мы? — Анна наклонилась ближе, едва не касаясь щекой его маски. — Он знает, что это мама?

— Вероятно, узнаёт голоса, — ответил врач. — На этот счёт есть исследования: мозг сначала «включает» слуховые дорожки на знакомые звуки. Но это не та узнаваемость, как раньше: не «я вижу тебя», а «я слышу, и это меня держит». Это важно. Говорите с ним. Спокойно, без крика. Называйте по имени. Это помогает.

Евгений кивнул.

— Надолго так будет? — спросил он, уже не шёпотом, а как спрашивают инженеры у механиков: прямо, по делу. — Сколько займёт… возвращение? Недели? Месяцы?

Врач снял очки, протёр их краем халата, снова надел. Он не любил отвечать на этот вопрос, потому что у него не было одного правильного ответа.

— Восстановление после такой длительной комы — это всегда марафон, а не рывок, — произнёс он. — Дни, недели, месяцы. Иногда — годы. Нейропластичность мозга — вещь упрямая, но медленная. Мы будем помогать: физиотерапия, логопед, лечебная физкультура. Придётся заново учиться глотать, сидеть, держать голову, потом — стоять. Говорить… Точно сказать нельзя.

— Он будет прежним? — Анна произнесла это так, будто языком коснулась раны. — Как раньше? Он… он всё вспомнит? Он вернётся? Наш Артур?

Врач на секунду опустил глаза. Марина стояла неподвижно, и только пальцы у неё в карманах едва заметно теребили шов халата.

— После десяти лет… — тихо начал врач. — Полного «как раньше» почти не бывает. Но бывает «достаточно хорошее»,

«самостоятельное», «узнающее близких», «думающее». Это правда. Бывает и иначе. Мы не торгуем обещаниями. Мы работаем с тем, что видим: сегодня мы видим мозговую активность, спонтанное дыхание, реакцию зрачков. Это очень много для первой ночи. Дальше — реабилитация. И — ваше присутствие. Это не красивая фраза, это часть лечения.

Анна кивала, не отрывая взгляда от лица сына. Слёзы текли по щекам, намокали на краю шали. Она положила ладонь на его лоб, как в детстве, когда он приходил с улицы, шмыгая носом, а она проверяла — не жар ли.

— Мальчик мой… — шептала она. — Ты слышишь маму? Мы рядом. Господь не оставил. Я знала. Я знала, Артур, я молилась за тебя каждый день, каждый…

Артур пытался поймать слова, как ловят крупинки в воде ладонями. «Мама… рядом… Господь…» Он хотел улыбнуться — лицо не слушалось. Он попробовал — изнутри — моргнуть. Веки дрогнули охотнее, чем ночью. Тень ресницы качнулась.

— Видите? — Марина шагнула ближе. — Он реагирует, когда вы говорите. Чуть-чуть. Но это не случайность.

Евгений постоял молча. Он смотрел не на приборы и не на швы, а на то, что врач назвал «собственным усилием». На экране линии ИВЛ шли ровно, как ноты, и иногда рядом, неритмично, проступал маленький зубчик — как подпись ребёнка рядом со взрослой: «я тоже».

— Доктор, — сказал он после паузы. — Скажите прямо. Опасность… есть? Сейчас.

— Всегда, — ответил врач честно. — Инфекции, пролежни, тромбозы, нарушения сердечного ритма, аспирация. Мы всё это знаем и предугадываем. — Его состояние нестабильно, но улучшение реальное. Это… невероятно. За двадцать лет работы это третий подобный случай выхода из такой затяжной комы.

Анна перевела взгляд на Марину.

— Можно я… — она смущённо улыбнулась. — Можно я поцелую его?

— Только аккуратно, — кивнула Марина. — Вот сюда, на лоб, и коротко. Маску не смещайте. И не плачьте прямо ему на лицо — соль раздражает кожу.

Анна наклонилась и быстро коснулась губами его лба. Тепло. Тепло! Она едва не всхлипнула громко, но сдержалась, прижала шаль к губам, чтобы звук не вышел.

— Он пахнет, — сказала она спустя миг и сама удивилась своим словам. — Пахнет, как Артур. Я… помню этот запах.

— Память — хитрая, — улыбнулся врач и тут же спрятал улыбку. — Она всегда идёт впереди нас на шаг и иногда вытаскивает оттуда, где мы потерялись.

Марина посмотрела на часы. — Давайте, я проведу вас к главному врачу. Он всё объяснит. Артуру нужен покой.

— Я не уйду, — упрямо сказала Анна. — Я… тут.

Евгений положил руку ей на плечо — старой, натруженной ладонью, в которой было столько силы, что под этой ладонью и любой болт откручивался, и любая жизнь согревалась.

— Пойдём, — тихо сказал он. — Мы должны услышать. Артур… — он наклонился ближе, — мы сейчас вернёмся. Слышишь? Никто тебя не оставит.

— Я знала, что ты вернёшься. — Уходя, сказала Анна.

Когда дверь закрылась, Артур остался в тишине. Веки снова опустились. Сквозь шум капельницы и мерный писк монитора он слышал, как сердце матери отдаляется, как звуки растворяются в глубине сознания. Где-то далеко, в другом мире, кто-то плакал от счастья. А он — просто дышал.

Кабинет главного врача встретил их тёплой электрической лампой под зелёным абажуром, горкой бумаг на краю стола и старым телефоном с раскатанным витым проводом. В окне — матовый ледяной узор: ночной мороз к утру оттаял, но следы оставил. На стене висели выцветшая диаграмма инфекций за прошлый год и две грамоты о «многолетней добросовестной службе». Всё было до боли обычным, как будто в таких комнатах сами стены учатся говорить: «Решений много не жди, но держись».

Главврач — Владимир Сергеевич — поднялся навстречу, поздоровался крепко, как рабочий, и кивком предложил садиться. Марина встала сбоку, чуть позади Анны, как будто готова былa подхватить её, если та ослабнет.

— Прежде всего, — начал Владимир Сергеевич, раскладывая на столе две тонкие истории болезни, — хочу вас поздравить. Ночь дала нам то, чего мы давно не видели. Ваш сын проявил устойчивую самостоятельную активность. Мы перевели его с полной аппаратной поддержки на щадящий режим, показатели стабилизируются. Это хорошая новость. Настоящая.

Анна прижала к груди шаль, снова кивнула — часто, благодарно.

— Слава Богу, — сказал Евгений коротко.

Главврач был из тех, кто держит паузу перед трудным предложением. Он перевёл взгляд на папку «Смета — I квартал» и, словно взвесив слова, продолжил:

— Теперь о втором. Это неприятно, и мне самому тяжело об этом говорить. Но я обязан. Вы знаете, страна переживает… — он поискал нейтральное слово, — трудности. Наше отделение попало под сокращение финансирования. Ночью пришло подтверждение: лимиты урезаны. Существенно.

Он положил ладонь на смету, будто прикрыл тонкую бумагу от сквозняка.

— Поддержание пациентов в длительном уходе — это дорогая история. Кислород, расходники, питание через зонд, лекарства, анализы, минимум трёх профильных специалистов ежедневно, плюс сестринский пост. На фоне сокращений — наша математика не сходится. Если говорить прямо, нам нужно софинансирование со стороны семьи. Иначе мы… — он не договорил. — Иначе мы не вытянем.

Слова повисли, как тяжёлые мокрые полотенца.

Анна заморгала чаще, вскинула голову:

— Мы… дадим. Мы дадим, сколько нужно, — сказала она быстро, почти радостно, как будто выиграла в лотерею. — Женя, скажи.

Евгений кивнул, но не сразу.

— Сколько? — спросил он ровно.

Главврач сдвинул к себе лист, где столбиком были набросаны цифры.

— Месячное содержание — ориентировочно два — два с половиной миллиона рублей по текущим ценам. Плюс расход на реабилитацию, когда переведём из реанимации: физиотерапия, ЛФК, логопед. Это ещё. Я не называю верхнюю планку — потому что её нет. Первые месяцы — самые затратные.

Анна кивала, всё ещё — на автомате, ещё в состоянии «мы сможем всё».

— Мы найдём, — торопливо сказала она. — Мы продадим, мы… у нас есть швейная машинка «Зингер», старинная, хорошая… Кольца… крестильный сервиз бабушки… — Она оглянулась на Евгения. — Женя, скажи, мы же… мы же найдём?

Евгений медленно потер виски. Было видно, как он внутри себя переводит дыхание и считает, как привык считать на заводе: без эмоций, через детали.

— Машинку я продал позавчера, а сервиз уже продан как 2 месяца — он глянул на Анну, помолчал.

Владимир Сергеевич не отводил глаз. Он не любил эту часть работы — когда медицина превращается в бухгалтерию, а сострадание — в сметы.

Анна опёрлась ладонью о край стола, будто ей неожиданно стало тесно в комнате.

— Но вы же не можете… — произнесла она хрипло. — Вы не можете… остановить. Он же вышел, вы сами сказали… Он же дышит! Это… это чудо!

— Мы не хотим ничего «останавливать», — жёстче обычного сказал главврач. — Мы хотим — лечить. Но есть вещи, которые сильнее нашего желания. Я не закрываю двери. Я спрашиваю: сможете ли вы участвовать. Хоть частично. Хоть на первый месяц. Мы попробуем дотянуть, где можно. Но я должен понимать.

Анна растерянно опустилась на край стула. Шаль сползла на колени.

— Женя… — прошептала она. — Женя, я… Я отдам всё. Пусть возьмут квартиру… — Она произнесла и испугалась собственной фразы. — Нет. Куда мы… Мы же… Господи…

Марина осторожно придвинула к ней стакан воды. Анна взяла, но не пила.

Евгений заговорил медленнее, будто каждое слово тащил по песку.

— Если честно, — сказал он и вдохнул, — я не знаю, как. Я пойду по знакомым, устроюсь на третью работу. Я попрошу у начальника аванс. Я… — он поднял взгляд на главврача, — я не прошу милости. Я прошу времени. Неделю. Две. Я найду. Но прямо сейчас — не принесу и миллиона. Это правда.

Главврач кивнул. Он уважал эту правду.

— Я понимаю, — ответил он. — И я не ставлю ультиматум. Мы сейчас держим вашего сына. Мы держали его десять лет, будем держать и дальше, пока можем. Но система требует ответов уже сегодня. Поэтому я говорю с вами сейчас, а не в последний день.

Анна всхлипнула.

— Послушайте, — вдруг сказала она, подняв глаза — неожиданно твёрдые. — А если… — Она замялась. — Если… церковь? Я пойду к отцу Алексею. Мы… устроим сбор… Лотерею… Я стану дояркой, прачкой… — Она улыбнулась, даже на секунду. — У меня руки быстрые.

Анна кивала слишком поспешно, как человек, который хватается за любые слова — лишь бы не молчать.

Главврач кивнул с пониманием, но в его взгляде сквозила обречённость.

— Я не хочу ставить вас перед невозможным выбором. Просто должен быть реалистом.

В кабинете повисла тишина. Только часы на стене тикали всё громче, будто били молотком по нервам.

Анна вдруг всхлипнула:

— Мы справимся. Ради него всё. Господь помог один раз — поможет и снова.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.