Квант Бессмертия. Акт I "Искра"

Снаружи раздались завывания; вслед за этим стало слышно, как сильный ветер колошматит старый стояк. Марина посмотрела на часы. Стрелка продолжала тикать дальше. «Теперь девятая палата», — словно напомнила она себе, хотя забыть такое было итак невозможно.

Девушка вымыла руки настолько тщательно, как будто от этого могло смыться в канализацию нечто большее, чем обычные микробы. Её пальцы даже побелели от изобилия используемой мыльной пены. Марина выключила электрическое освещение в сестринской и стала продвигаться дальше по коридору. Эхо от её шагов раздавалось достаточно глухо, как будто медсестра находилась в каком-то мрачном засекреченном ангаре.

Перед дверью палаты № 9 она остановилась. На табличке было написано аккуратным почерком: «Керин А.Е.». Марина аккуратно провела по этим буквам парой своих пальцев — не потому, что ей захотелось стереть пыль с поверхности, а потому, что её конечностям было необходимо подтвердить контакт с реальностью. С этой, земной реальностью.

Марина глубоко вдохнула, постучала в дверь так, как это делают люди, которые точно знают, что им никто не ответит.

Затем она вошла внутрь.

В палате № 9 царила тишина. Не та пустая, которую слышишь ночью в подъезде спального района, а иная — вязкая, как сахарная вата: эту паутину не всегда различаемых хитросплетений ткут совместными усилиями приборы, резиновые шланги, капли, падающие с ровной скоростью, и редкий шёпот воздуха в увлажнителе. Марина приоткрыла дверь локтём — очень аккуратно, чтобы не задеть каталку на колёсиках в углу, — и остановилась на пороге. В тусклом свете ночника кровать с табличкой «Керин А.Е.» казалась каким-то отдельным островом. На тумбочке слегка поблёскивал видавший виды пластмассовый стакан с вмятинами, там же находились картонная коробка салфеток и аккуратно сложенные пелёнки. В углу стоял прибор с зелёным экраном; тонкая линия на нём лениво выписывала низкие волны, поблёскивая, как мокрый шнурок на фоне ночного костра.

Девушка двинулась дальше внутрь настолько же тихо, как опытные прихожане входят в почитаемую ими церковь. Несмотря на её очень молодой возраст, у неё уже была выработана привычка: не будить без необходимости ни живых, ни безмолвных. Марина подошла к кровати Артура и наклонилась к нему поближе. В очередной раз посмотрела на его длинные ресницы — странный нюанс, который девушка заметила ещё в первый день, когда её распределили на этот пост. «Красивые ресницы у мужчин всегда почему-то кажутся не к месту», — подумалось ей тогда. В данный же момент ресницы Керина бросали неподвижные тени

на его скулы. Губы у него были явно сухие и слегка потрескавшиеся. Трубка трахеостомы была аккуратно перевязана белым бинтом. На шее мужчины пульсировала тонкая синяя вена: она то немного выпячивалась, то пряталась под кожей, — обычно так плещет вода возле берега, когда из глубин поднимается многочисленная рыба.

Марина проверила лист назначений: время, подпись врача, штампы... Её пальцы двигались гораздо увереннее, чем сердце. Сердце не могло отпустить седьмую палату — Бойцова и его последний неровный выдох, и прямую линию на мониторе: та выглядела как тропа на снегу, которую больше никто не пройдёт. «Зачем я вспоминаю это сейчас?», — мысленно одёрнула медсестра саму себя. Рассудок настойчиво твердил: «Работа должна выполняться как арифметика: последовательно, шаг за шагом, без лишних отвлечений».

— Артур Евгеньевич, — тихо произнесла девушка, — это Марина.

В таких односторонне направленных беседах — причём они могли происходить даже с теми пациентами, которые без сознания находились уже годами напролёт — было что-то как будто неправильное и одновременно единственно верное: сообщить человеку, что рядом есть другой человек, несмотря на то, что их двоих, казалось бы, разделяет пропасть.

Марина надела перчатки и проверила катетер: приток чистый, шов сухой, без покраснения. Стерильной салфеткой смочила Артуру уголки губ, мазком вазелина провела по трещинкам — привычный жест, почти домашний; так иногда старшие мажут губы ребёнку во время морозной погоды. Медсестра подняла свой взгляд на экран монитора: пульс 58, сатурация под маской — 94. Аппарат ИВЛ ровно толкал воздух в лёгкие пациента — настолько мягко, словно мать качала колыбель со своим чадом. Лампа ночника подрагивала: в коридоре наверняка снова прыгало давление в стояке.

Марина достала из кармана своего халата сложенную бумажку — отнюдь не потому, что не знала последовательность действий, а потому, что бумага помогала не ошибаться

там, где нельзя ошибаться, придавала дополнительную уверенность в своих манипуляциях. «Подготовить: выключить звуковую сигнализацию монитора; перевести ИВЛ в ручной режим; поставить маску кислорода на 4-5 л/мин (мост); отсоединить контур; наблюдение 10 минут; зафиксировать»…

Марина присела к кровати, чуть наклонилась к щеке Артура — послушать его. Вдох машинальный, выдох — тоже. Человек внутри этой «машины» казался далёким, как свет за бронированным мутным стеклом. Девушка прикоснулась пальцами к кисти Керина — та была тёплая. На секунду показалось: если чуть-чуть сжать ладонь мужчины, то он ответит. Это типичное «кажется» в профессии медсестры действует словно неожиданный сквозняк: порой прохватывает, но объяснить нельзя.

— Ваши родители придут утром, — сказала Марина, сама удивившись, что произнесла это как-то быстро, сходу, словно боялась, что не успеет. — Мы поговорим вместе с врачом. Простите, что я сегодня… только звонок. Простите.

Девушка поднялась и глубоко вдохнула. Подошла к монитору и отключила звук — послышалось короткое «пик», и наступила тишина. Коридор будто бы стал ближе. Марина перевела аппарат ИВЛ в ручной режим: экран моргнул, выдав обновлённую порцию технической информации. Поставила «мостик» — увлажнённый кислород к маске, выставила параметр «четыре литра». Подтянула ремешок на голове Керина, чтобы ему не давило. Всё оказалось сделано именно так, как их учили. Всё соответствует указаниям в протоколе.

— Будет мягко, — произнесла Марина и сама не поняла, кому именно это сказала.

Она остановилась на секунду. Внутри что-то упросило: «подожди». Даже не на минуту — на один-единственный вдох. Получилось как у пианиста перед новым ответственным аккордом: не из страха, а чтобы пальцы легли на клавиши максимально точно. Девушка ещё раз всмотрелась в лицо Артура — свет ночника подчёркивал впадины под его скулами и оставлял теплеющее пятнышко на лбу. На мгновение Марине

померещилось, что на этом пятнышке отразилась тень ресницы, и лёгкая дрожь пробежала по её спине: возникло ощущение, что кто-то наблюдает за её действиями, несмотря на то, глаза Керина были закрыты.

Марина отцепила коннектор, и машина перестала прокачивать лёгкие. Однако, маска продолжала давать кислород, что отображалось в тёплом шипении у лица пациента. Из-за того, что контур аппарата оказался отсоединён, в палате стало тихо. Настолько тихо, что было слышно, как открываются и закрываются сосуды самой Марины где-то у неё в ушах.

Она посмотрела на монитор. Линия пульса Артура напоминала змейку, медленно ползущую по земле. Сатурация плавно и последовательно поползла вниз: 93… 92… 91… «Сейчас, — подумала медсестра, — ещё чуть-чуть. Ещё одна минута». Её пальцы всё ещё лежали на поручне кровати: возможно, они хотели сделать что-нибудь, чего сделать было никак нельзя, потому что «решение уже принято».

* * *

Артур вернулся не через свет. Свет пришёл уже потом. Сначала был звук — тонкий и пронзительный, как царапанье иглы по пластинку, и откуда-то издалека — тяжёлый, как поезд, который не видишь, но из-за которого земля дрожит под ногами. Этот звук не складывался в слова. Он был как ветер в кронах: слышишь его присутствие, но смысл ещё не пришёл.

Потом в орбиту восприятия пришло тело. Оно было каким-то огромным и чужим, лежало плоским камнем, который давно не переворачивали. Внутри камня ощущалась какая-то тянущаяся ниточка, как будто кто-то решил вытянуть Артура за невидимый волос. Ситуация напоминала старую сказку о репке: «Тянет-потянет — вытянуть не может…».

Керин попытался дёрнуть пальцем. Пальца как будто не было. Вернее, он был, но где-то в теории. Точно как

в задачниках, о содержании которых ты знаешь, что «есть», но в реальности оно не проявляется.

Затем вернулись ощущения кожи. Сначала дал о себе знать лоб: колет, словно на него положили снег, только что принесённый с крепкого мороза. Потом проявились щёки: холод ощущался там, где должно быть тепло. Ещё позже «заговорили» губы: сухо, жжёт, хочется провести языком, но язык тоже камень. Затем «раздалось» горло: в нём как будто что-то стояло и чудовищно мешало, как огромная рыбная кость, не двигающаяся ни вверх, ни вниз. Артур попытался сглотнуть и понял, что не умеет этого делать. Его тело словно забыло о тех реакциях и манипуляциях, которые раньше были настолько естественными, что их ценность вообще не осознавалась.

Керин настойчиво хотел открыть глаза, но они были плотно закатаны куда-то внутрь. Он сказал самому себе мысленно: «Моргни». В ответ ничего не произошло. Артур повторил, но уже отчётливее: «Моргни!». Тяжесть на его веках ощущалась словно крышка какого-то сундука, на которую сверху ещё сели несколько алчных пиратов после грабежа очередного судна. Тем не менее, где-то в глубине организма, в крошечной щёлочке, что-то шевельнулось. Снова приказ «Моргни!». Щёлочка стала чуть шире. Свет пришёл, но какой-то серый, размытый, словно Артур смотрел сквозь воду.

Только через некоторое время стала проявляться боль; причём не острая, а какая-то вязкая, противная, словно привкус железа на зубах после того, как съеденные яблоки уже набили оскомину. Боль стала ощущаться сразу везде, но сильнее всего она давала о себе знать в груди: в том самом месте, которое сформировало у Артура привычку глубоко вздыхать на морозе. Он попытался глубоко вдохнуть и сейчас, но в ответ услышал какое-то шипение где-то у своего лица. Воздух входил в Керина совсем не так, как раньше: не по лестнице из носа в горло, а как-то размазано, словно через мокрую ткань. При этом ощущалось, что воздух был каким-то чужим.

* * *

Марина увидела, как цифры на приборе, ранее сползавшие вниз, вдруг дрогнули. 90… 89… и снова 90. Она прищурилась: что это — галлюцинация, возникшая на нервной почве? Провод? Сигнал? Перевела взгляд на пульс — кривая стала чуть выше. В ту же секунду проявилось еле заметное движение на лице Артура: не дрожание кожи, не судорога, а как будто тень от ресницы при изменившемся освещении. Марина машинально отшатнулась на полшага, как от порога, за которым неожиданно оказался человек.

— Артур… — её голос сорвался. Она кашлянула и произнесла тише. — Артур Евгеньевич, вы меня слышите?

Она знала: согласно инструкции, делают по-другому. Сначала осмотр, вызов дежурного, фиксация, затем больного необходимо перевести обратно на аппаратный режим. Однако, несмотря на всю эту директивную информацию, которая была хорошо когда-то усвоена, голос девушки вырвался наружу раньше, чем началась очередная волна профессиональной рутины. Марина потянулась к стойке, чтобы подцепить контур ИВЛ назад, и замерла: сатурация — 91… 92… 93… Пульс — 58… 60… 62. Монитор не лгал. Хотя … Может быть, всё-таки, сбой?

Девушка наклонилась к лицу Керина. На его шее та самая синяя вена поднялась выше, чем раньше, ударилась о кожу и спряталась. Один-единственный раз. Также дрогнули ресницы. Буквально на микрон. Однако, дрогнули.

Марина быстро ударила большим пальцем по красной кнопке вызова дежурного врача.

— В Девятую, срочно! Активность!

В трубке сипнуло «понял», и Марина вернулась к Артуру. Маска на лице шумела словно маленький журчащий водопад. Её рука машинально поправила ремешок — совсем не потому, что так нужно, — а потому, что руки должны хоть что-то делать, когда остальной мир делает что-то настолько необъяснимое, как организм пациента Керина.

* * *

Элементарное слово «моргнуть» пришло откуда-то как чей-то приказ, как команда из школьного детства: «Стой!». Артур сконцентрировал всего себя там, где его «я» ещё могло хоть как-то собраться — в крошечное тёплое пятно в самом центре головы. Вдох получился шумный, в ноздри ударил вонючий кислород, рецепторы языка ощутили металл... «Моргни», — повторил кто-то. Керин мысленно сжал ту же самую частицу, на которой смог акцентировать внимание, в кулак и толкнул куда-то вверх. Его веки пошевелились, и свет — какой-то серый, размазанный, мокрый… — стал чуть ярче. Сразу же стала ощутимой боль в глазницах: мышцы еле-еле двигались, будто заржавели, не хотели полноценно работать. Тем не менее, они послушались своего «хозяина».

Керин не знал, где он. Мир приходил в его восприятие какими-то отрывками: белое… зелёное… тёмное пятно слева… шипение… тонкое «пик» где-то вдалеке. Как будто кто-то плохо прогнал плёнку в проекторе, и она теперь заедает на одном и том же кадре.

Артур попытался вспомнить последнее, что видел до сегодняшнего дня. В том пространстве была тёплая кухня: приглушённая домашняя лампа, запах жареного масла, тошнотворный комок в горле от водки... Ветер ударяет занавеску. Сигарета дымится прямо на тарелке. Вода шипит в ванной. Рука тянется к выключателю, и… белое солнце, сминающее квартиру, как лист бумаги. Потом — ничего.

Керин захотел спросить — у кого-то незримого — «где?», но его горло было занято трубкой, а рот оказался полностью пересушенным. Он попытался сглотнуть, но кисловатая вода хлынула не туда, где глотают, а куда-то мимо. Тело кашлянуло, но полноценного кашля не получилось — в груди просто что-то болезненно сдвинулось.

* * *

В палату быстро вкатился дежурный — заведующий сменой, усталый, но достаточно расторопный. Вслед за ним примчалась санитарка Тоня. Врач глянул на монитор, маску стрелки увлажнителя.

— Что произошло? — задал он Марине до жути лаконичный вопрос.

— Перевела режим работы на «мост», готовила отсоединение, — Марина произнесла это так, как будто оправдывалась перед каким-то очень строгим и влиятельным персонажем. — Сатурация пошла вниз. Потом, наоборот, начался рост. Стал подниматься пульс… Ресницы… один раз.

Врач не ответил. Он уже наклонился с ручным фонариком над пациентом и своими ловкими пальцами приподнял тому веки. Узкий луч электрического света полоснул по каждому зрачку, и каждый из них неспеша, словно лениво сузился. Дежурный едва заметно кивнул.

— Вернём на аппарат, — резюмировал он. — Мягкий режим. Без лишних форсирований событий. Давай. И газы. Срочно!

Марина подцепила контур обратно: клипса вошла в гнездо с тихим щелчком, словно замок, которым давно не пользовались. Аппарат ожил, и лёгкие Керина начали исполнять едва заметный «танец». На мониторе линия дыхания стала ровнее и при этом ритмичнее. Врач приставил стетоскоп и послушал пациента с левой и с правой стороны.

— Есть собственное усилие, — бросил он слова как будто наотмашь. — Посмотри на кривую — процесс «тащит» не только машина.

Марина смотрела очень пристально. На экране к серебристым «волнам» от ИВЛ иногда пристраивался маленький неправильный зубчик; он напоминал подпись ребёнка, которую тот зачем-то поставил рядом с автографом кого-то из взрослых. Пациент Керин, действительно, дышал. Понемногу, порциями, но дышал. Сам.

— Давление? — спросил врач и нацепил манжету Артуру на руку. Тонометр задумчиво запыхтел. — Ага, нормальное... Ну-ка, Артур Евгеньевич… — Опытный эскулап наклонился ближе к пациенту:

— Если слышите меня, то попробуйте сжать мою руку.

Марина подумала: «Рано», но промолчала. Врач — всё-таки не провидец и не чудотворец, он просто фиксирует всё, что происходит по факту.

Рука Керина не шевельнулась, лицо тоже осталось без движения. Тем не менее, Артур снова попытался моргнуть, и на этот раз его веки дрогнули заметнее.

— Запиши: есть реакция на свет, попытки моргания, стабилизация сатурации, — диктовал врач. — И сыворотки — по схеме: глюкоза, витамины, антикоагулянты. Потом — КТ. Если динамика к утру сохранится, то переведём на плановое восстановление.

Дежурный поднялся и сделал шаг уже не к пациенту, а к Марине. Его взгляд на еле уловимую секунду стал не совсем рабочим.

— Хорошо сработала, — коротко оценил он. В этих словах не было ни восторженной похвалы, ни какого-то особенного тепла; ими просто констатировался факт. Тем не менее, прозвучал такой факт, от которого девушке стало гораздо легче дышать.

Когда врач вышел на пост, чтобы дать персоналу указания насчёт анализов, в палате Керина стало очень тихо, царила почти интимная атмосфера. Шипел увлажнитель, редкое пиканье устройства отмечало капли времени. Марина осталась рядом с Артуром: этого не требовала инструкция, но девушка была убеждена в том, что уйти сейчас было бы абсолютно неправильным действием, по смыслу похожим на ту ситуацию, в которой твой малолетний ребёнок первый раз в жизни пошёл своими ногами без поддержки, а ты резко разворачиваешься и выходишь куда-то, в неизвестном для него направлении.

Сердобольная девушка присела на край стула и снова стала внимательно всматриваться в лицо своего неожиданно

ожившего пациента, в самые мелкие, казалось бы, незначительные детали: в то, как кожа возле одной из скул едва заметно вздрагивает на вдохе, как маленькая синяя жилка на виске иногда поднимается и т.д. В голове у Марины билась одна главная мысль — не фраза даже, а ощущение: «Вернулся». Не «ожил», не «вышел», а именно это: человек, который был где-то очень далеко, внезапно сделал шаг обратно, в их общий привычный мир.

* * *

Слова приходили к Артуру отрывистыми звуками, раздававшимися словно сквозь толстую стену. «…здесь… больница… долго… нормально…». Он попытался собрать нанизать их на единую нитку смысла, но эта символическая нитка то и дело рвалась. Тем не менее, в чьих-то словах оказалось обозначенным главное — просьба «Не пугайтесь». Артур непременно бы усмехнулся в ответ на это, если б только мог сделать это сейчас. Дело в том, что страх тоже был каким-то чужеродным, потусторонним. Как и воздух, и свет, и даже собственное тело. Только где-то внутри пытался разгореться какой-то маленький, но очень важный огонёк — то ли сила мысли, то ли природное упрямство, то ли жажда жизни. Жизни, которую изрядно потрепали, но не смогли уничтожить.

Керин снова попробовал моргнуть, и на этот раз у него получилось несколько лучше. На несколько секунд слева от него проявилось чьё-то лицо — размытое, не в фокусе, но очевидно живое: рыжие волосы под колпаком, тёплые и внимательные глаза... Оно было достаточно близко — как у тех, кто не боится близости.

* * *

Марина поднялась со стула, который находился рядом с больничной койкой. Её руки снова стали деловито целенаправленными: медсестра проверила фиксацию трубки, внимательно осмотрела швы, выровняла простыню, записала обновлённые показатели. Примечательно, что все эти движения были уже другими — такими, как будто в этот мир вернулась физика, а не только арифметика. Она поймала себя на мысли: «Вот теперь страшно по-настоящему». Там, где она выключала аппараты, по большому счёту, всё уже было решено. Теперь же страшно вдвойне — в том пространстве, где никто не знает, что будет с этим «проснувшимся» человеком через час. Страшно от непонимания того, как именно она может повлиять на его спасение; страшно от незнания того, не сделают ли ему хуже, чем было раньше.

— Я побуду с вами, — урезонивая поток нервирующих мыслей, сказала Марина и задалась вопросом: кому она это, собственно, обещает — пациенту Керину или себе.

Врач заглянул ещё раз, коротко кивнул: «Стабильно». Ушёл без каких-либо сантиментов. Коридор за дверью слегка пошумел разрежёнными ночными передвижениями немногочисленного персонала. В палате снова установилась привычная уже картина: шипение, редкие «пики», и тёплое дыхание маски у лица. Время двигалось дальше.

Марина присела на стул и неожиданно вспомнила о том, как её бабушка, когда внучка была маленькой, гладила её по лбу и шептала: «Пока я рядом, ничего плохого не произойдёт». Это было смешно и неправда, но ребёнок верил этому безоговорочно. Возможно, человек, лежащий сейчас в палате, верил бы тоже. Однако, Марина не стала успокаивающе

прикасаться к нему: профессиональная дистанция сдерживала её руки. Тем не менее, она в очередной раз произнесла:

* * *

Где-то очень далеко, за стеной, за несколькими дверями, в кабинете с облупленным сейфом главврач положил трубку после очередного разговора по внутренней связи и долго смотрел в пустой экран выключенного телевизора. Он не знал, что в девятой палате кто-то сделал вдох сам. Он просто сидел и думал о том, как иногда математика уступает место чуду, а чудо — маршруту реанимации.

Марина этого тоже не знала. Она просто сидела на стуле и словно считала секунды между своими обещаниями «я рядом», чтобы не быть пустословной. Время становилось более плотным, как шерстяной шарф зимой: в нём можно дышать, если делать это аккуратно.

Артур лежал на спине, прислушиваясь к окружающему его миру. Звуки переставали быть непонятным свистящим ветром и обретали осмысленные формы. Свет собирался в пятно, в котором угадывалось лицо. Воздух, который казался чужим, становился терпимым. Боль не уходила, но переставала кричать.

Керин не знал, что ждёт его теперь: другой год, другая страна, другая судьба... Пока он знал только то, как моргнуть. Пока что этого оказалось достаточно для того, чтобы мир, который уже начинал отмечать в его биографии очередные даты и подписи специалистов, перестал вторгаться в его восприятие силой и сделал некоторую паузу.

Марина поднялась, поправила одеяло и глянула на часы.

— 22:47, — сказала она вслух, просто чтобы закрепить стабилизировавшийся мир на месте, чтобы он никуда не соскользнул и не рухнул.

Она вышла на пост за новой порцией растворов и вернулась через несколько минут. Перед дверью, где находился

Артур, девушка снова остановилась на несколько мгновений — как и в тот раз, когда уже собиралась проводить его в иные миры. Для неё уже стало привычкой — проверять себя, прежде чем войти туда, где жизнь решается вновь и вновь.

Марина нажала на ручку. В палате слышалось всё то же шипение, успокаивал тот же мягкий свет. Только на мониторе сатурация держалась на отметке «94»; и линия пульса была уже не лениво ползущая, а упругая, словно струна, на которую кто-то осторожно, но вполне целенаправленно положил свой палец.

Утро выдалось серым и тихим. Над больницей № 1 им. Кабанова А.Н. стелился тонкий туман, будто сама природа не решалась разбудить город после вчерашнего. Анна и Евгений Керины прошли через проходную, поздоровались с охранником и расписались в журнале. В руках у матери — тёплая шаль, старая, ещё довоенная, пахнущая домом, хлебом и свечами. Отец шёл рядом, сутулясь, словно нес на плечах чтото тяжёлое, невидимое.

Навстречу им вышла Марина — всё та же рыжеволосая медсестра, но теперь лицо её было напряжённым. Она шагнула к ним и, немного замявшись, сказала:

— Евгений Николаевич, Анна Васильевна… — Голос дрогнул. — Есть новости. И хорошие, и плохие. С какой начать?

Мать сжала шаль крепче, взгляд её блуждал по лицу медсестры, как будто ища в нём подсказку. — С хорошей… — прошептала она.

Марина выдохнула. — Хорошая новость в том, что у Артура вчера поздно вечером началась спонтанная активность. Приборы зафиксировали собственное дыхательное усилие, улучшение насыщения крови кислородом, реакции зрачков. Это значит… — она нашла взгляд Анны и закончила: — Он выходит из комы.

Анна прикрыла рот ладонью, как будто боялась закричать. Отец стоял неподвижно, только моргнул несколько раз и коротко выдохнул: — Слава Богу.

Марина продолжила, уже осторожнее: — Но… плохую новость лучше обсудить с главным врачом. Он вас ждёт. Пройдёмте, пожалуйста.

— Нет… — Анна шагнула вперёд, будто не слыша её. — Сначала к сыну. Я хочу его видеть. Пожалуйста…

Марина колебалась. Её учили — не пускать родных до заключения врача, но в этот момент она не могла отказать. Кивнула.

— Хорошо. Только ненадолго.

Коридор тянулся бесконечно, гулкий, пахнущий хлоркой и старым деревом. Их шаги отзывались, как удары сердца. Марина шла впереди, толкнула дверь. В палате стоял приглушённый свет. На кровати — Артур. Тело худое, бледное, лицо будто высечено из воска. Но веки дрожали. Монитор рядом выдавал размеренный ритм, слабый, но живой.