Квант Бессмертия. Акт I "Искра"

Глава 2. Новый мир

Кабинет главврача был не столько рабочим помещением, сколько складом старых решений. На подоконнике — горшок с фикусом, давно потерявшим веру в зелень. У окна стоял сейф, облупленный и перекошенный, а за столом — сам главврач, Анатолий Сергеевич Кузнецов, человек с густыми седыми висками, в белом халате, который уже не спасал его от холода. Он сидел, опершись подбородком на руки, и смотрел на стену, где висел пожелтевший портрет Гиппократа. На столе перед ним лежала тонкая папка с грифом «Смета — отделение интенсивной терапии», сверху — красная приписка: «Сократить расходы на содержание палаты № 7 (вегетативные пациенты)». Главврач выдохнул. — Вот и всё, — сказал он тихо. — Дожили. В дверь осторожно постучали. — Можно? — голос был мягкий, почти певучий, молодой. — Заходи, Марина. В кабинет вошла стройная девушка лет двадцати пяти с аккуратным колпаком и рыжими волосами, выбившимися из-под него. Медсестра, только что окончившая аспирантуру с отличием, держала в руках папку с отчётами. На лице — следы усталости, но и какое-то светлое упорство, свойственное тем, кто ещё не разучился верить в доброту профессии. — Вы просили принести журналы учёта, Анатолий Сергеевич. — Да, да… — он кивнул, протянул руку. — Садись. Она села на край стула, поставила на стол стопку бумаг. Главврач долго перелистывал страницы — шелест бумаги звучал громче, чем нужно.

— Нам урезали финансирование, Марина, — сказал он. — Из Москвы пришло распоряжение. В два раза. Даже на питание врачей не хватает, не говоря уже о капельницах. Марина кивнула. Без удивления. — Придётся решать, — продолжил он. — Сколько у нас «долгих» в коме? По отчётам — семеро, но реальные? — Трое, — ответила Марина тихо. — Остальные... не дожили. — Фамилии. — Палата № 7 — Бойцов, шесть лет и двадцать два дня. Палата № 3 — Харламов, семь лет и сто пятнадцать дней. И палата № 9 — Керин, девять лет и триста тридцать четыре дня. Все на аппаратах. Все без динамики. Главврач кивнул, обхватив лоб ладонью. — Почти десять лет... Господи. — Он помолчал, потом, сухо спросил: — Сколько стоит содержание одного? — С лекарствами, питанием и аппаратурой — около двух миллионов рублей в месяц. Он криво усмехнулся: — Ну, значит, «вечно живые» у нас обходятся дороже, чем те, кто живёт. Марина не ответила. — Слушай, — сказал он после паузы. — Мы не потянем. Нам нужно освободить аппараты. Есть дети после аварий, есть травмы, кому шанс есть. — Я понимаю… — прошептала она. — Нет, ты не понимаешь, — резко сказал он, потом смягчился. — Я сам не понимаю, как это делать. — Приказ сверху? — Нет. Это не приказ. Это математика. Он откинулся на спинку стула, глядя в потолок. — Знаешь, что самое страшное, Марина? — Что? — Мы всё это делаем, думая, что спасаем. А в итоге просто учимся выбирать, кого оставить. Она молчала.

— Сколько из них есть родственники? — спросил он, потирая виски. — У Бойцова никого. У Харламова — отец и мать. У Керина тоже отец и мать, оба живы. Главврач кивнул, глядя в окно. — Надо позвонить Кериным и Харламовым, узнать, могут ли они выделить финансирование, — сказал он. — А Бойцова вычеркни сразу. Там и звать некого. Марина кивнула, делая пометку в журнале. Он встал, подошёл к окну. За мутным стеклом метель мотала серую пыль снега. — Хотя... — произнёс он после паузы. — Подожди. Марина подняла взгляд. — Что? Он медленно повернулся, глаза усталые, но решительные. — Не звони Кериным. Скажи им, что он скончался. Сердце, остановка дыхания — выбери что-нибудь правдоподобное. — Почему? — осторожно. Главврач повернулся, его глаза устали быть глазами врача — в них было что-то человеческое, уставшее, тяжёлое. — Потому что я знаю, что будет, если предложить. — Они согласятся? — Конечно согласятся. Они и так хлеб доедают с горбушкой. Семья Харламова не обеднеет. Керины пойдут, займут, продадут, принесут последние копейки — лишь бы спасти сына. А мы… — он сжал кулак. — Мы просто продлим мучение ещё на месяц. — Но ведь решение… — Решение уже принято, Марина. — Вами? — Нет. — Он криво усмехнулся. — Им. Вон там, где подписи на бумагах ставят, а потом спят спокойно. Марина кивнула, но губы дрожали.

Он сел обратно, достал из ящика лист бумаги и начал писать.

Почерк был угловатый, но ровный:

«По решению комиссии. Прекратить аппаратное обеспечение пациентов без положительной динамики при отсутствии частного финансирования».

Она взяла лист осторожно, словно стекло.

— Я всё сделаю, Анатолий Сергеевич.

Он устало откинулся в кресле, не глядя ей вслед. Дверь мягко закрылась.

Кузнецов остался один. В кабинете стояла тишина, только старый радиоприёмник тихо потрескивал — передавали новости о сокращении бюджета и каких-то переговорах Ельцина.

Он достал из кармана коробку «Беломора», достал сигарету, но не закурил — просто держал её в пальцах, глядя на дымящиеся следы от старых окурков в пепельнице.

На столе остались три фамилии.

Он провёл пальцем по каждой, задержался на последней — Керин А.Е.

Тонкая строка, семь букв, десять лет жизни, спрятанных между цифр и форм.

— Хоть бы… хоть один из вас… — пробормотал он, не закончив мысль.

Фраза растворилась в гудении лампы дневного света, которая моргнула и погасла.

Мрачноватый коридор практически насквозь пропах карболкой и старой краской. Узкие окна давали мало света; февральский день был серым, словно плохо выстиранная простыня, и даже лампы дневного света полноценно не справлялись с вязкими гнетущими тенями. Марина закрыла за собой дверь кабинета главврача и на несколько секунд прислонилась своими лопатками к прохладной стене. Сердцебиение отдавалось в её горле так, как будто девушка только что интенсивно бежала вверх по лестнице. Её пальцы похолодели, а в горле стоял отчётливый привкус железа.

«Дыши, — сказала она себе беззвучно. — Просто дыши, Марина».

Она работала здесь всего лишь полгода: сначала как медсестра-стажёр, одновременно заканчивая аспирантуру; потом, после защиты кандидатской диссертации, её оставили в учреждении как перспективного специалиста. «Голова светлая, руки нежёсткие, — говаривал иной раз заведующий. — Пациенты во время твоих дежурств дышат ровнее». Самое важное в том, что Марина искренне и практически безоговорочно верила в то, что всё это пространство выражает идеалы гуманности, профессиональной заботы, да и вообще морального долга каждого гражданина. Однако, сейчас ответственная категория «профессия» очень громко и неприятно столкнулась с каменным бордюром под названием «решение». При этом оно не было каким-то абстрактным, спущенным откуда-то «сверху», дистанцированной казённой бумагой, а выступало в роли вполне опредмеченного аппарата, конкретной вилки в розетке, влияло на конкретного, дышащего — пусть и очень слабо — человека, находящегося долгое время под белой типовой простынёй.

Марина взяла себя в руки и дальше старалась держать свой привычный шаг — размеренный, ровный, уверенный. Слева от неё проплывали двери с табличками: «Процедурная», «Перевязочная», «Палата № 3». В голове, словно комом, пульсировала мысль: сначала надо сделать звонки, потом… Девушка сама себе на интуитивно-предохранительном для психики уровне не дала закончить фразу.

В сестринской было тепло, даже слишком тепло. Над батареей сушились марлевые салфетки, на столе, как обычно, стоял старый чёрный телефон. Он был тяжёлый, как будто даже голосу через него требовался разгон, прежде чем звуки пробьются сквозь угольные витки. Рядом лежала учётная книжка, в которой был виден аккуратный почерк, исчёркавший бумагу номерками и пометками: у каждого пациента был свой квадрат: фамилия, дата поступления, диагноз, контакты.

Марина села за стол, поправила свой белый колпак, открыла страницу с закладкой. «Палата № 7 — Бойцов». Под номером телефонов — пусто. Она отложила страницу. «Палата № 3 — Харламов: отец — Павел Ильич: 9-17-46; мать — Вера Степановна: 5-61-02; домашний — 3-32-19». «Палата № 9 — Керин — Евгений Николаевич, Анна Васильевна — домашний 6-04-11».

Медсестра нервно постучала своими ногтями по столу несколько раз, затем она целенаправленно и решительно взяла трубку и повернула диск. На шестёрке диск пружинил под пальцем — сначала слишком легко, а потом туго, словно передумывал.

Гудки шли долго. На шестом из них, наконец-то, раздался щелчок, свидетельствующий об установлении связи; и прозвучал женский голос, настолько осторожный, словно спрашивал о чём-то незнакомца в темноте:

— Алло?

— Здравствуйте. Вера Степановна? Это — больница, отделение интенсивной терапии. Вас беспокоит медсестра Марина…

— Да, да. — Голос стал одновременно ровнее и тише. — Как наш сынок? Что-то случилось?

Марина поймала себя на том, что открывает рот, а слова не идут. Она вспомнила фразу главврача: «Позвони Харламовым. Спроси, смогут ли…». С другой стороны, словно повисла в воздухе та часть, которая касалась Кериных. Девушка представила, что её голову с двух сторон будто сжимает какая-то невидимая скоба.

— Мы… — она сглотнула. — У нас очень сложная ситуация по финансированию работы отделения. Нам необходимо обсудить вопрос вашего частичного участия в… содержании… вашего сына.

На том конце провода повисла тишина. Через дюжину секунд, показавшихся Марине вечностью, раздался тяжёлый, как удар, вздох.

— Содержании?.. — повторила Вера Степановна медленно. — Вы хотите сказать… ещё надо платить? Мы… Мы платим, чем можем. Мы уже приносили не так давно…

— Да, я помню. — Марина говорила мягко, осторожно. — Речь не о подарках. Речь о длительном содержании. Аппаратура, питание, лекарства… У нас снова бюджетные урезания… Мы должны понимать, готовы ли близкие поддержать лечение…

Эмпатийная девушка ненавидела этот казённый лексикон: чужой, постыдный, до жути громоздкий. Ей было вдвойне тяжело от осознания того факта, согласно которому речь шла, по сути дела, не о «поддержке лечения», а о возможности не выключить провод.

— Сколько? — спросил другой голос — мужской, старческий, с хрипотцой. Видимо, Павел Ильич, стоявший рядом, взял трубку. — Скажите прямо, девушка. Сколько?

Марина перевела дух.

— На данный момент расходы составляют… около двух миллионов в месяц.

На другом конце было слышно, как кто-то присел, и под ним скрипнул стул.

— Мы… — Вера Степановна заговорила быстро, торопливо. — Мы сможем! Скажите, куда приносить.

— Подождите, Вера Степановна, — Марина слегка повысила голос, но достаточно вкрадчиво, без лишнего давления. — Я просто обязана сообщить: мы рассматриваем всех пациентов по одной и той же схеме. Это — не обещание чего-либо, не гарантия, а всего лишь гипотеза. Если вы сможете… — она зажмурилась, — то мы будем ходатайствовать.

Из трубки послышались всхлипы. Мужской голос снова взял инициативу.

— Девушка. Вы — живой человек. Вы видите его практически каждый день. Скажите… — Отец Харламова споткнулся на полуслове, словно невидимые клещи сжали его горло нестерпимой болью. — Скажите честно: есть ли в этом смысл?

Марина уставилась на окрашенную грубыми мазками стену. Неровности шли волнами, словно отображая рельеф старой физической карты.

— Я не компетентна в том, чтобы давать подобные прогнозы, — тихо защищалась стажёрка не столько от родителей пациента, сколько от уколов собственной совести. — Я — всего лишь медсестра: могу ухаживать за больными, могу следить за их кожей, температурой, питанием... Могу замечать малейшие изменения в их внешнем виде и поведении. Несмотря на всё это, я — не врач по прогнозам. Простите.

— Значит, нет, — с неожиданным спокойствием произнёс пожилой мужчина, и эти звуки раздались, как скрежет какого-то гвоздодёра по стеклу. — Но мы всё равно принесём. Мы будем приносить, пока… — Харламов-старший не договорил.

После этого родители пациента и Марина ещё обменялись различными формальными словами, а, помимо этого, она снабдила их именем-отчеством и временем работы дежурного врача.

После всего этого полилога девушка положила трубку на место и закрыла глаза. Это был лишь первый звонок... Дальше — Керины.

Она пролистала блокнот, и рука как будто машинально потянулась к номеру «6–04–11». Пальцы медсестры уже легли на диск телефона. Неожиданно она замерла. В голове Марины отчётливо прозвучал голос главврача: «Не звони Кериным. Скажи, что он умер». Однако, сказать что-то возможно только сказав. Как бы тавтологично это ни звучало, звонок в любом случае необходим.

Стажёрка медленно набрала цифры, словно её пальцы боролись с каким-то другим, неочевидным органом тела. Послышались гудки, и каждый из них тянулся, словно длинные резинки — как те, с помощью которых она играла когда-то со своими подружками на школьном дворе.

— Алло? — вопросительно произнёс женский голос. Чёткий, по-своему профессиональный — в аккурат как у тех людей, которые всегда держат в голове целый список дел, но всё равно часть из них дублируют в своих блокнотах. — Слушаю.

— Анна Васильевна? Это из больницы. Марина, медсестра… вашего сына.

— Да … — Голос стал тише. — Артур… Что с ним? Он… — Слова оборвались, как будто женщина была убеждена в том, что ответы в таком контексте бывают только двух видов, и сейчас настало время для одного из них.

С одной стороны, Марина взяла себя в руки, но, с другой, какая-то внутренняя пружина словно удерживала её от того, чтобы та смогла начать. В висках стучало, в горле застрял противный комок. Кто-то, сидящий на левом плече, въедчиво нашёптывал: «Скажи, как тебе велели. Скажи, что он умер»…

В этот напряжённый момент дверь в сестринскую неожиданно приоткрылась, немного разрядив обстановку. Просунулась голова санитарки Тони — широкоскулой, с пуховыми ресницами.

— Марин, там в седьмой капельницу смотрели? Капает туго.

— Сейчас, Тоня, — прошептала медсестра в ответ, прикрывая трубку телефона своей ладонью. — Сейчас подойду.

Марина вернулась к разговору с матерью Керина.

— Анна Васильевна, — продолжила стажёрка, немного выдохнув, и её голос прозвучал удивительно ровно. — Нам необходимо, чтобы вы с мужем… пришли завтра утром сюда. Это очень важно. Мы обсудим вопросы дальнейшего лечения и содержания вашего сына.

На другом конце провода повисла некоторая пауза — не звенящая пустотой, а, наоборот, наполненная оживившимся дыханием.

— Завтра утром… — повторила Анна Васильевна. — Мы придём. Мы всегда приходили, девочка. Спасибо, что вы позвонили.

Марина положила трубку и примерно минуту сидела, как будто замерев. Эта хрупкая с виду девушка внезапно ощутила острую настойчивую благодарность к собственной нерешительности. Она не смогла выполнить приказ сейчас и таким образом «выиграла» сутки. Иногда человеку

необходимо словно украсть время у трагедии — на то, чтобы собраться с силами и посмотреть в глаза неизбежному, уже не так сильно его страшась.

Седьмая палата встретила её привычными звуками: равномерное «пык-пык-пык» кардиомонитора, тихое шипение аппарата ИВЛ, мерное капание... Бойцов лежал на спине, его глаза были полуоткрыты: так бывает, когда человеческим векам не хватает сил держать глаза плотно закрытыми. Зрачки этого пациента не фокусировались, а его голова была повязана мягкой лентой для того, чтобы не запрокидывалась. Кожа имела желтоватый оттенок, словно у листа бумаги, который долго лежал под открытым солнцем.

— Ну что, Иван Петрович, — произнесла Марина почти ласково, проворачивая ролик на капельнице. — Продолжаем держаться. Смотрите, как капает. — Она даже сама улыбнулась: кому она всё это говорит? Себе? Бойцову? Богу, в которого верила её бабушка?

Медсестра поправила трубку, смазала кожу на пятке пациента мазью от пролежней, проверила катетер, отметила в карточке измеренное количество мочи. Всё это являлось, по сути дела, некой механикой профессиональной заботы, тем необходимым ритуалом, который ещё удерживает человека на этой стороне. Марина прекрасно знала: каждое движение — это символический маленький якорь.

После всех этих манипуляций стажёрка вернулась в сестринскую и ещё раз позвонила Харламовым, теперь уже на их домашний номер. Она озвучила им то же самое, что и раньше, но уже гораздо спокойнее: «Приходите завтра утром. Мы всё обсудим». Вера Степановна поблагодарила, сказала, может испечь пирог, но Марина, смеясь, парировала, что это будет выглядеть как большая и вкусная взятка.

Дальше необходимо было следовать по бумаге. По той самой, которую девушка ненавидела всею душой. Директивные фразы «отметить информирование родственников», «подготовить отключение в 22:00» звучали как отголоски из гестаповской практики времён Великой Отечественной войны.

Марина всматривалась в строки и не верила, что буквы указывают на то, что должны делать её руки. От слова «отключение» тянуло таким же холодом, как от металлической ручки на двери морга.

Когда стажёрка взяла в руки бланк, пальцы рук словно перестали её слушаться. «Я доктор, — медленно произнесла она про себя. — Я женщина, которой доверяют. Я — не рубильник». От этого ей стало немного легче.

В девять вечера звуки в отделении стихли. Посетителей уже не было, и ночной дежурный принёс Марине чай: крепкий, с запахом дешёвого бергамота. Девушка плюхнула в чашку две таблетки валерьянки, и те глухо клацнули о фаянсовую стенку.

— Ты какая-то бледная, — заметил дежурный. — У тебя всё нормально?

— Работа, — как-то бесцветно ответила Марина и сама удивилась, что это прозвучало очень буднично.

Без пяти десять она ещё раз заглянула в седьмую палату. Внутри было наполовину тёмно, только у кроватей горели маленькие невзрачные лампы. Бойцов дышал так, словно двигалась какая-то негромкая машина — например, размеренно-ровный метроном. На его тумбочке лежали пластиковые чётки; их оставила какая-то родственница другого пациента, попросив перед этим: «Если можно, то пусть и у него полежат: они приносят удачу». Марина, не будучи особенно верующей в различные ритуалы, всё же, иногда перекладывала этот предмет поближе к руке Бойцова. Она наверняка знала, что его рука не сожмётся, но и не делать этого ей словно не позволяла совесть.

На посту Марина взяла медицинскую карту и сверила назначения, затем пошла к электрощиту, где, будто лианы, спускались вниз кабели.

«Не сейчас, — программировала она сама себя. — Сначала надо позвонить врачу».

Девушка набрала внутренний номер. Заведующий очень тяжёлым, уставшим голосом подтвердил: «Да. План остаётся. Сначала седьмая».

Марине захотелось спросить, можно ли… но нельзя. Когда вопрос касается того, будет ли человек жить ещё час, у каждого на лице появляется маска — сугубо профессиональная и практически неумолимая. За неё можно спрятаться — не только от других людей, но и от себя тоже. Хотя бы на какое-то время.

Медсестра вернулась в палату и присела к Бойцову на край кровати, погладила его по руке.

— Иван Петрович, это я, Марина. Я здесь. — Она говорила негромко, будто боялась разбудить чью-то тихую надежду. — Я ничего не знаю про то, что будет там, где вы; но здесь я с вами.

Эта девушка всегда говорила с пациентами; даже тогда, когда все вокруг — начиная наиболее циничными коллегами и заканчивая наиболее близкими родственниками страждущих — считали это бессмысленным. Однажды престарелый анестезиолог сказал ей: «Голос — это тоже лекарство». Марина запомнила это на всю жизнь.

Она выключила лампу над кроватью Бойцова, оставив работающим только миниатюрный ночник. Подошла к аппарату и сделала всего лишь несколько движений. Привычных, отработанных и оттого — ещё более страшных.

Сначала было отключено питание зонда, чтобы не было регургитации. Потом Марина отстыковала ИВЛ, поставила кислород на маску — режим минимальный, «мостик». Она оставила кардиомонитор, но убрала звуковую сигнализацию: так в отделении тише, никто не поднимает тревогу из-за каждого спада.

Марина слышала каждое своё движение в таком тембре, как будто сама стала прибором. Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Дыхание пациента под маской стало негромким, как шёпот. Через минуту оно стало реже. Через две между вдохами уже пролегали паузы, похожие на серьёзные провалы памяти. Через три минуты грудная клетка Бойцова уже перестала подниматься. Марина всмотрелась: может, это — просто задержка? Через четыре минуты послышался очень

слабый вдох, как если бы человек, оказавшийся под водой, пытался настойчиво обратиться вверх, к свету. Однако, потом наступила полная тишина.

Кардиомонитор нарисовал длинную упрямую линию. Она растянулась прямо и вполне отчётливо, практически не прерываясь — как дорожка посреди снежного поля, когда ветер сдул с неё почти все следы запорошенности.

Марина не рыдала: слёзы мешают работе, им здесь точно не место. Она просто постояла ещё несколько секунд, положив ладонь на предплечье Бойцова. Тёплое. Ещё тёплое. Ещё «чьё-то».

Затем девушка позвонила заведующему: «Время: 22:11». Записала соответствующую информацию в медкарту. Накрыла простынёй лицо «ушедшего» пациента — так полагалось — и вышла в коридор. Тот был длинным, как полоса ожидания в аэропорту, где отменили рейсы.

В сестринской Марина опёрлась своими ладонями о стол. Внутри было словно пусто, но эта пустота была не холодной, а какой-то совестливой, как мгновение молчания на митинге. «Я сделала всё правильно, — с некоторым новым нажимом сказала она сама себе. — По протоколу. По решению комиссии. По необходимости. Я — не механический выключатель; я — человек, выполняющий свою работу».