Любопытные преступления в Эдинбурге за последние 30 лет

ЛЮБОПЫТНЫЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

В ЭДИНБУРГЕ

ЗА ПОСЛЕДНИЕ ТРИДЦАТЬ ЛЕТ

ЛЮБОПЫТНЫЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

В ЭДИНБУРГЕ

ЗА ПОСЛЕДНИЕ ТРИДЦАТЬ ЛЕТ

АВТОР

ДЖЕЙМС МАКЛЕВИ,

СОТРУДНИК СЫСКНОГО ОТДЕЛЕНИЯ ЭДИНБУРГСКОЙ ПОЛИЦИИ.

ЭДИНБУРГ:

УИЛЬЯМ КЕЙ, БАНК-СТРИТ, 5.

ЛОНДОН: ДЖОРДЖ ВИКЕРС, СТРЕНД, 172.

1861.

СОДЕРЖАНИЕ

Предисловие редактора 6

Биография мистера Джеймса Маклеви 8

Фокусник 11

Счастливая страна 22

Наручники 30

Красные ленты 41

Святая земля 47

Оловянная ложка 58

Долго искали — наконец нашли 67

Лебедь 77

Пальто 87

Белфастский ключ 101

Нога мёртвого ребёнка 114

Ведро для золы 128

Шкатулка с драгоценностями 137

Висячий замок 143

Сапоги 151

Окровавленный молескин 157

Тайна скупщика 168

Шёпот 178

Смех 189

Дыхание 197

Мальчишка 202

Пираты 210

Наблюдательный пост 219

Письмо 229

Решение 240

Ниви, ниви, ник-нак 245

Толчок 255

Семена сена 270

ПРЕДИСЛОВИЕ РЕДАКТОРА

Случаи раскрытия преступлений, собранные в этом томе, составляют лишь часть, и притом очень малую часть, опыта мистера Джеймса Маклеви, отобранную из не менее чем 2220 дел, в которых ему почти неизменно удавалось добиться обвинительных приговоров. Эти удивительные приключения скажут сами за себя и сразу покажут огромную разницу между литературой, которую можно читать с уверенностью, что перед вами правдивый рассказ о происшедшем, и другой литературой, которая, выдавая себя за правду, представляет собой лишь вымысел, имеющий в своей основе несколько крупиц истины, а порой и вовсе ни одной. Боюсь, что к этому последнему роду следует отнести большую часть книг, выходивших в последнее время под видом воспоминаний сыщиков, поскольку их авторы не только не принадлежат к числу этих людей, но зачастую вовсе не знакомы ни с ними, ни с их приёмами и черпают материал — чем удивительнее, тем успешнее — из собственного плодовитого воображения. Имя мистера Маклеви служит порукой этой книги; и вполне заслуженно, ибо он известен по всему королевству не только честностью и правдивостью, но и обладанием многими качествами, из которых складывается искусство успешного сыщика; и не будет преувеличением сказать, что, не имея, бесспорно, ни теперь, ни прежде соперников в Шотландии, он имеет очень немногих, если вообще имеет, в Англии. Нет необходимости перечислять эти качества, среди которых непременно должны быть природная проницательность, изобретательность, решительность и мужество, но я могу заметить, что он широко известен тем, что неизменно соединял их с обходительностью, сдержанностью и доброжелательностью — качествами, не всегда встречающимися у людей его профессии.

Польза, которую может принести книга подобного рода, кажется совершенно очевидной; ибо, хотя в ней тщательно избегалось всякое потакание жажде подробностей преступлений, читателю представлен такой ряд примеров, в которых злодеяния выводились на свет словно чудом, что никто не сможет прочесть их, не проникнувшись убеждением, что в наши времена, когда тёмные пути порока находятся под столь пристальным наблюдением, едва ли возможно совершать зло и не быть тем или иным образом разоблачённым.

Приведённые в этом томе случаи составляют, как я уже сказал, лишь небольшую долю раскрытых мистером Маклеви преступлений; но если это, как я надеюсь, сочтут недостатком, то автор намерен его исправить.

БИОГРАФИЯ МИСТЕРА ДЖЕЙМСА МАКЛЕВИ

Мистер Маклеви родился в приходе Баллимакнаб, в графстве Арма, в Ирландии; его отец был мелким фермером. Получив надлежащее образование, в тринадцать лет он был отдан в ученики к мастеру по изготовлению тонкого льняного полотна и продолжал заниматься этим ремеслом до семнадцати лет, когда перебрался в Шотландию. Прожив два года в Гейтхаус-оф-Флите, он переехал в Эдинбург, где сначала работал у мистера Уоллеса, в то время видного строительного подрядчика, а впоследствии у мистера Уокера, зятя мистера Уоллеса. Позднее он поступил на службу к мистеру Роберту Патерсону, строительному подрядчику и налоговому инспектору. Всё это время он отличался честностью и достойным поведением, временами обнаруживая причудливое чувство юмора и ту изобретательность, которая столь ярко проявилась в его дальнейшей карьере.

В частности, мистер Маклеви своей неизменной добросовестностью настолько расположил к себе мистера Патерсона, что тот, вероятно заметив в нём и другие способности, которым можно было найти лучшее применение, нежели ежедневная работа подносчика кирпичей, посоветовал ему поступить в полицию и пообещал добиться того, чтобы капитан Стюарт принял его на службу. Он тотчас согласился на это предложение, и, поскольку ходатайство мистера Патерсона увенчалось успехом, в августе 1830 года он поступил на службу ночным сторожем. В этой должности он прослужил до 1833 года, когда, заболев лихорадкой, был помещён в больницу. Хотя одно время его состояние было опасным, вскоре благодаря крепкому телосложению у него начали появляться признаки выздоровления; и именно тогда произошёл случай, достойный упоминания как свидетельство его склонности «выводить людей на чистую воду». По-видимому, врач, наблюдавший за его палатой, с удовлетворением заметив, что его пациент, к которому он, вероятно, питал больше обычного участия, поправляется, распорядился давать ему питательную пищу и вино. В первый же день после этого распоряжения сиделка принесла назначенное. К пище претензий не было, но больному показалось, что вина дали не только меньше, чем ему хотелось и было нужно, но столь мало, что оно не могло принести ему никакой пользы. Он сразу заподозрил сиделку в том, что она присваивает часть столь необходимого ему вина. Поэтому, когда на следующий день врач во время обхода спросил пациента, как подействовало на него вино, тот ответил: «Да что вы, сэр, оно никак не могло мне повредить, ведь его было так мало, что я едва заметил, как оно попало ко мне в желудок». «Что ж, получите больше, — ответил он; — я дам распоряжение сиделке». На следующий день сиделка явилась снова, на этот раз с бутылкой, в которой было изрядное количество вина. При её появлении Маклеви покосился, увидел бутылку, затем натянул одеяло себе на голову, оставив щель лишь для одного глаза, и принялся громко храпеть. Сиделка подошла, убедилась, что больной спит, приложилась к горлышку бутылки и выпила почти половину. «Так-так, — спокойно произнёс больной, высунув голову, — вот куда уходит моё вино. Сударыня, это будет самый дорогой глоток за всю вашу жизнь». Тогда женщина принялась проповедовать, молиться и взывать к его чувствам, уверяя, что, если он донесёт на неё, её уволят и она, одним словом, окажется погубленной. Но Маклеви так и не сказал, что не станет доносить, — он оставил своё намерение при себе, и последствия оказались весьма счастливыми для него и не столь уж несчастливыми для женщины, которая с того дня давала ему даже больше вина, чем он мог выпить, как в чистом виде, так и в виде негуса, — и всё это способствовало его выздоровлению.

Когда он оправился от этой болезни, врач сказал ему, что следует отказаться от ночной работы, и потому он отправился к капитану Стюарту с намерением подать в отставку. Этот господин, умевший сразу распознать умного человека и знавший, где искать таких людей, предложил Маклеви повышение — место в штате сыскной полиции. Таким образом, в 1833 году он был назначен на должность, которую с тех пор занимал с такой честью для себя и пользой для общества. Вскоре его имя стало известно повсюду, и если Маклеви брался разыскивать или преследовать вора либо грабителя, считалось, что тот уже пойман. Достаточно взглянуть на число расследованных им дел — 2220, — чтобы составить некоторое представление об огромном количестве имущества, которое благодаря ему вернулось к владельцам, о числе преступников, преданных им правосудию, и о воздействии, оказанном им на заметное сокращение преступности. К счастью, этому последнему результату способствовали и другие причины; но нельзя отрицать, что, по крайней мере в Эдинбурге, значительная часть успеха обязана именно его усилиям.

ФОКУСНИК

Чем больше я размышляю о своей богатой событиями жизни, тем больше убеждаюсь, что бывают совпадения, которые невозможно объяснить обычными расчётами Случая, ибо, хотя многие свои удачные находки я приписывал ей, той, кого называю своей покровительницей, всё же я совершенно уверен, что её милость, отнюдь не будучи Щедрой Дамой, в весьма большой степени является Дамой Благодарной, которая требует, чтобы её любимцы сделали нечто заслуживающее её внимания, — быть может, немного польстили ей, хотя это не очень-то в моих правилах.

Около 1840 года совсем ещё юного мальчика в Бонессе послали его хозяева, как мне кажется судовладельцы, отнести 200 фунтов в банк и положить на их счёт. По дороге он встретил человека, пользовавшегося доброй репутацией и занимавшегося учительским ремеслом. Должно быть, им овладел сам демон честолюбия, или, быть может, ему надоело стаскивать с учеников штаны и сечь их розгами, что, по-видимому, не приносило миру никакой пользы, поскольку люди, несмотря ни на что, оставались столь же дурными, каким он в глубине души чувствовал самого себя, невзирая на все порки, перенесённые им самим, — так или иначе, он набросился на мальчика, в котором, как он подозревал, был посыльный с деньгами, и силой отнял у него всю сумму. Каким образом ему удалось скрыться в таком маленьком городке, да ещё среди бела дня, — загадка, объяснения которой я никогда не слышал, но несомненно то, что он действительно бежал из города, несмотря на поднявшийся по соседству переполох. Если бы он выбрал какую-нибудь дорогу, ведущую из города в глубь страны, особенно дорогу на Эдинбург, его бы схватили; и я всегда считал наиболее вероятным, что он укрылся в каком-нибудь из низких, непочтенных домов, обитатели которых питают горячее сочувствие к обладателям наличных денег, пока деньги у тех не иссякнут, после чего выставляют их за дверь, — и «так им и надо».

Мы, конечно, получили об этом сведения; однако через несколько недель я заключил, что этот человек либо вовсе не приезжал в Эдинбург, либо быстро покинул его. Но известие о его преступлении дошло сюда и вызвало немало толков благодаря своей необычности, ибо хотя школьные учителя нередко бывают порочны, на большую дорогу они выходят редко. Когда я знаю, что человек не укрывается под переменчивым крылом алиби, его, разумеется, надлежит изловить — это несомненно. Таково моё правило; однако, никогда не считая себя всеведущим, я могу успокоиться, как только удостоверюсь, что человека нет в пределах моего участка. Но мой участок, бесспорно, был весьма обширен, и трудность заключалась в том, чтобы установить отсутствие одного человека среди примерно двухсот тысяч присутствующих; к тому же я не из тех, кто легко расстаётся с надеждой, так что в этом случае моё заключение было скорее вынужденным.

Примерно через неделю или десять дней после происшествия я однажды ночью прогуливался по Бристо-стрит, немного на манер странствующего рыцаря, высматривая какую-нибудь прекрасную госпожу Добродетель, ради защиты которой от грубостей её неучтивых сыновей я мог бы сломать не копьё, а чью-нибудь голову. На тротуаре стояли две молоденькие девушки и разговаривали, покачивая чепчиками навстречу друг другу и поглядывая глазами, столь возмутительно исполненными каких-то чрезвычайно увлекательных сплетен, что я остановился.

— Что у вас тут, девицы мои?

— Славная ночка.

— Откуда вы будете? Из Эдинбурга, а?

— Нет, из Бонесса, — сказала одна из них.

— Из Бонесса! О, стало быть, вы наверняка слышали про школьного учителя, который ограбил мальчика?

— Ага, о нём-то мы как раз и толкуем, — сказала вторая.

— Вы его знаете? — спросил я с подобающим безразличием.

— Ещё как; он и меня прежде сек, и я бы не огорчилась, кабы его повесили на его собственном длинном ремне для порки, за то, как жестоко он со мной обходился столько дней.

— Что ж, пожалуй, я помогу вам отплатить ему, — сказал я; — услуга за услугу.

Тут одна из них вытянула голову так, что её лицо оказалось совсем возле моего уха, и сказала: «Тс-с!»

— Почему? Поблизости никого нет.

— Почём знать; он вон в том трактире, — сказала она, показывая пальцем.

— Подождите здесь, пока я вернусь, — сказал я и тотчас вошёл внутрь.

Я попал в комнату, где сидел мужчина, окинул его взглядом и, разумеется, увидел перед собой мистера _____. Я не стал разглядывать его подробно: так только возбудишь подозрение. Одного взгляда хватило, чтобы заметить «нос, несколько вздёрнутый»; «смиренное лицо», словно его обладатель так устал сечь мальчишек; «серые глаза», глубоко посаженные, столь явно говорившие о лисьей хитрости; «большую верхнюю губу», указывавшую на чувственность; «отсутствие бакенбардов» там, где им надлежало быть; и, более всего прочего, выражение глубокого благочестия, словно он был воспитан на пении псалмов.

— Довольно приятная ночка, — сказал я.

— Так себе, — угрюмо отозвался мой школьный учитель.

— Принесите мне бутылку имбирного пива, — внезапно крикнул я хозяину заведения.

Если кто-нибудь угадает, зачем я потребовал напиток, который терпеть не могу, да ещё в прохладную ночь, когда мне, быть может, не помешало бы что-нибудь согревающее под ледяным взглядом его преподобия, я отдам ему свой полицейский жезл. Попробуйте-ка угадать — всё равно не угадаете. Уверяю вас честным словом, я сделал это не для того, чтобы угостить девочку, которую он сек. Прошу хорошенько это запомнить, иначе вы могли бы назвать меня дураком за то, что я предлагаю загадку, в которой нет никакой загадки.

Мне принесли пиво, и я, подойдя к двери, ввёл в комнату высеченную Дженни.

— Выпей немного пива, девочка, — весело сказал я.

Но она не могла, потому что её глаза были прикованы к учителю — вероятно, при воспоминании о ремне для порки, — и всё её тело дрожало.

— Не бойся, — сказал я, — здесь нет ремня для порки, девочка.

Но она всё смотрела на него, а он — на неё, и они так и продолжали бы таращиться друг на друга, пока вся пена на пиве не улетучилась бы без следа, если бы я не положил этому конец.

— Вы знаете этого человека? — спросил я девушку.

— Ага, это он, — ответила она, по-прежнему глядя на него, словно прежнее волшебство ремня для порки ещё отзывалось покалыванием где-то в её теле.

— Кто? — переспросил я.

— Мистер _____, школьный учитель из Бонесса.

— Что ж, назовите мне своё имя и адрес, — сказал я, доставая карандаш и приступая к важной записи в той моей ужасной красной книжечке. — Ну вот, красавица моя, — продолжал я, — ваше имя теперь известно учителю, который станет вас чернить; но не тревожьтесь. Теперь можете идти, только «всё же вспоминайте меня».

И она ушла, всё ещё дрожа и совершенно позабыв про своё пиво.

— Итак, имею удовольствие видеть перед собой мистера _____, бывшего школьного учителя из Бонесса?

— Это ложь, сэр.

— Во всяком случае, предположение — не преступление, так что давайте просто предположим.

— Я не намерен ничего подобного предполагать.

— Мне и не нужно, чтобы вы предполагали, — в этом нет необходимости. Нужно только, чтобы предполагал я, и, более того, я действительно предполагаю. А ещё я предполагаю, что у вас в кармане есть кое-что, что очень меня заинтересовало бы.

— Я почтенный человек...

— Я с этим не спорю.

— И я не вижу, какое право вы имеете расспрашивать о том, что я ношу при себе.

— Что ж, можете считать меня нахалом. Мне очень жаль, но мне часто приходится быть невежливым — ничего не поделаешь. Выкладывайте.

— Ничего вам это не даст, — угрюмо сказал он, шаря в кармане своих бриджей.

— Вот и все мои деньги, — сказал он, положив на стол несколько серебряных монет, — если вы грабитель, берите их.

— Случилось так, что я не принадлежу к этому братству: я ловлю грабителей.

Теперь я уже взял верх над почтенным учителем. Он сильно задрожал и, словно желая возместить этим свою слабость, нахмурил брови.

— Вы побледнели, добрый сэр, — сказал я, — а моё пиво кончилось, но я вижу, что у вас есть немного в кармане сюртука, — и указал на торчавшее оттуда горлышко бутылки, которое заметил ещё тогда, когда заказал свою, то ли из сочувствия, то ли ради шутки, ибо порою, когда дела в нашей профессии идут успешно, мы веселимся за счёт порока. Да и почему бы нет? Разве мы не люди? Разве у нас нет глаз, носов, сердец, способных чувствовать, и лёгких, чтобы смеяться, и всего остального?

— Что вы хотите этим сказать? — спросил он, глядя на меня так, словно его глубоко посаженные глаза выдвинулись на целый дюйм из своих тёмных впадин.

— Только то, что хочу дать вам глоток вашего любимого напитка, — сказал я, вытаскивая бутылку из его правого кармана. — Ага! А вот и ещё одна для меня, — добавил я, доставая другую из левого; — а вот третья — для госпожи Правосудия, — сказал я, вынимая последнюю из нагрудного кармана.

— Я беру пиво в этом заведении, — сказал он, — а потом возвращаю бутылки, чтобы получить ещё.

Тут, признаюсь, я несколько растерялся. Объяснение было и в самом деле правдоподобным, и на мгновение мне показалось, что моя шутка обернулась глупостью: каким бы свежим ни было заказанное мною пиво, острота моя оказалась несвежей.

— Ну вот, теперь вы видите, — сказал он, воспользовавшись моим затруднением, — к чему привела ваша наглость.

Но, как мне кажется, я уже говорил, что Порок подвержен слабостям. Развеселившись, он порхает, словно мотылёк, и бросается прямо на свечу; или кукарекает, как петух, который взобрался на вершину навозной кучи, а потом угодил в когти орла и никогда не был бы замечен своим могучим приятелем, если бы не его торжествующее «кукареку». Да, здесь его преподобие совершил ошибку; впрочем, вероятно, даже не соверши он её, я всё равно разоблачил бы его. И вот с совершенно невозмутимым видом он действительно поднял одну из бутылок и стал класть её себе в карман.

— Как! Разве вы не сказали, что принесли сюда эти пустые бутылки? — А что они пусты, — продолжал я, приподняв одну, — в этом не может быть сомнения; так зачем же снова класть их в карман, чтобы потом утруждать себя вторым извлечением?

— Это моё дело, — сказал он.

— А это моё, — сказал я, взяв в одну руку кочергу, а в другую бутылку и начисто отбив у неё горлышко с верхней частью, после чего показалась аккуратно свёрнутая пачка банкнот примерно на 50 фунтов.

На звон разбитой бутылки вошёл хозяин заведения.

— Как раз вовремя, — сказал я, схватив его за сюртук и подтянув поближе.

— Видите это? Возможно, вам придётся об этом свидетельствовать. Эта бутылка, которую я взял у этого господина, удивительнее той, о которой я читал в «Хромом бесе», ибо в ней находится вот эта пачка банкнот. Испытаем удачу ещё раз, — продолжал я и разбил вторую бутылку, а затем третью, причём в каждой обнаружилась такая же пачка банкнот, всего на сумму более 150 фунтов.

— Вы кладёте фунтовые банкноты в бутылки с имбирным пивом, когда закупориваете их для продажи?

Хозяин рассмеялся, даже несмотря на своё изумление. — Да чтоб мне чёрт, никогда такого не видывал! — сказал он; — что всё это значит? А, понимаю, вы фокусник.

— Именно.

— Хотел бы я, чтобы вы и с моими бутылками такое проделали. Клянусь честью, я бы скоро разбогател.

— Я проделываю это только для своих друзей, — ответил я, взглянув на его Учёное Преподобие; — но довольно шутить; вы видели то, что видели, и сможете рассказать о моём фокусе, когда вас вызовет служащий шерифа.

Хозяин начал понимать дело немного лучше.

— Понимаю, — сказал он.

— Ну, теперь можете идти.

— А теперь, сэр, — обратился я к своему пленнику, — будьте любезны пройти со мной в полицейское управление; о ваших бутылках я позабочусь.

— А что мне там делать? — спросил он, теперь едва способный говорить от страха.

— Отвечать по обвинению в ограблении мальчика в Борроустоннессе неделю назад.

Я принялся собирать свои разбитые бутылки; и, пока я этим занимался, услышал, как он вздыхает и тяжело дышит; затем послышались и слова, словно он забыл о моём присутствии. В нём происходила душевная борьба; совесть восстала и терзала его; он откинулся на спинку стула, вытянув ноги, и, шаркая ими по полу, всё бормотал что-то — я едва мог разобрать, однако удостоверился, что услышал эти странные слова, которых никогда не забывал и никогда не забуду:

— Боже милостивый! Ведь эту самую девочку я жестоко наказал без всякой её вины, потому что затаил злобу на её отца!

Так-так, подумал я; но чья рука привела меня сюда, чтобы я встретил эту девушку, и какая сила остановила меня, какая сила раскрыла мои уста? Молчание! Я всего лишь смиренное орудие для обнаружения тайных путей человеческого нечестия. Да, я часто испытывал это чувство, когда окружающие думали, будто я просто доволен своими собственными скромными усилиями. Возможно, они меня не знали, ибо подобные размышления не слишком подходят для полицейского управления; а кроме того, мне приходилось выдерживать взгляды высоких судей, которые, расточая мне комплименты, несомненно, смотрели на меня как на жалкую машину, приводимую в движение ниточками любви к славе умного человека, тогда как сами они, действуя на основании моих открытий, столь мудры и столь почтенны. Но у каждого своё ремесло — у сапожника, поэта, судьи и, наконец — простите меня, — у выискивателя зла. Легко предъявлять «обвинение» на основании таких трудов, как мои, легко произносить слово «виновен», когда они дают доказательства, легко вешать человека как следствие этих трудов; и всё же ни у кого нет меньше оснований жаловаться, чем у меня самого.

— Я люблю кающихся, — сказал я, поворачиваясь к несчастному.

Ему не понравился этот комплимент; людям такого рода они никогда не нравятся.

— Не ваше дело; вы позволили себе дерзости в своих остротах.

Ах, им ничем не угодишь: если вы суровы, они говорят, что вы их попираете; если мягки, что упиваетесь своим превосходством; если шутливы, что вы жестоки и насмешливы.

— Предположим тогда, — сказал я, — что я приказываю вам как подозреваемому...

— Только подозреваемому.

— Как подозреваемому в ограблении бедного беспомощного мальчика, который едва вышел из-под вашей розги...

— Замолчите, человек; ваши слова проникают мне в душу.

— Которого самого могли заподозрить в присвоении этих денег и навсегда погубить, идти...

— Тише, тише!

— Отправиться к правосудию; это вас устроит?

— Верно, верно! — воскликнул он; — что может устроить того, кто прогневил Бога, а следовательно, и самого себя? Даже если бы вы говорили как ангел, я назвал бы вас дьяволом; и вы дьявол!

— Что ж, вы согласитесь, что хозяева мальчика, когда получат содержимое бутылок, будут не столь дурного мнения обо мне; вы знаете, что обещана награда.

— Но не мне, — всхлипнул он, уронив голову на грудь; — моя награда будет не здесь.

— Я не уверен, что она не может начаться здесь, притом так, что вы будете рады, что здесь она не заканчивается. Немного суровости пробуждает в человеке совесть, а когда та начинает взывать, вы знаете, что есть голос, который ей отвечает.

— Что ж, в конце концов вы не такой уж дурной человек, — сказал он и, поднимаясь, прибавил: — Теперь я спокойно пойду с вами, ибо, думаю, воля Божия пребывает во мне и, быть может, Он проведёт меня через скорбь к ликованию.

— Но как вам пришло в голову воспользоваться бутылками? — спросил я, меняя тему, ибо мне действительно было любопытно, хотя я видел всевозможные тайники, даже нежные подмышки женщин — да, и их рты, произносящие сладкие, ласковые слова, — но бутылка из-под имбирного пива была для меня новинкой.

— Потому, — ответил он, — что после первого рывка мне захотелось пить и, выпив в трактире имбирного пива, я посмотрел на стоявшую передо мной пустую бутылку и подумал, что она послужит хорошим тайником. Несомненно, дьявол вложил мне это в голову, поскольку знал, что в Эдинбурге есть человек, понимающий дьявольские уловки и способный меня разоблачить. Но почему, — спросил он после паузы, — вы потребовали имбирного пива, когда вошли? Эти слова пронзили мне самое сердце.

— Потому, — сказал я, — что дьявол соблазнил вас оставить горлышко торчать наружу. Я в то же мгновение заподозрил, что деньги находятся там.