Любопытные преступления в Эдинбурге за последние 30 лет

СЧАСТЛИВАЯ СТРАНА

Не воображайте, будто я собираюсь говорить о той «счастливой стране», о которой так хорошо поёт Ричард Уивер в гимне с его радостным «всё дальше и дальше», туда, где, хочется надеяться, у многих из нас есть матери, сёстры и братья. И жители Эдинбурга, конечно, не останутся в неведении относительно смысла названия моего нынешнего воспоминания. Однако многие, возможно, не знают той «Счастливой страны», о которой я говорю, — не чего иного, как большого многоквартирного дома в Лейт-Уайнд, неподалёку от его верхнего конца, состоящего из множества жилищ, к которым ведёт длинная каменная лестница, — ступени её за долгое время истёрлись до неровностей от бесчисленных ног, маленьких и больших, лёгких и тяжёлых, твёрдых и нетвёрдых, поднимавшихся и спускавшихся по ней, — и разделённого на многочисленные логовища, населённые ворами, грабителями, напёрсточниками, карманниками, падшими женщинами, пьяными нищими и кое-где случайно прижитыми ребятишками, которые либо вопят от голода, либо по нескольку дней лежат мёртвыми, хотя их давно следовало похоронить. Я прекрасно знаю каждую дыру и каждый угол этого дома, и настолько хорошо, что отступаю перед попыткой описать его, ибо в лучшем случае описание оказалось бы лишь скопищем пятен — не картиной, а грубой тканью и тусклой краской. Кое-кто, возможно, имеет представление о «притоне»; но Счастливая страна представляет собой огромное скопление притонов, так что сцены, поступки, ругань, драки, пьяные скандалы, разврат, богохульства, жестокости и грабежи, которые вы представляете себе происходящими в разных, отдалённых друг от друга домах, здесь нередко совершаются все одновременно, причём бесстыдство скрыто не более чем тонкими перегородками из реек да расшатанными дверями, а зачастую вообще ничем не отделено. И всё же все люди, населяющие это скопление логовищ, понимают друг друга. Это особый мир, в котором нет закона, кроме силы, нет угрызений совести, кроме страха, и нет религии, кроме дьявольской. Они смеются над всем прекрасным и добрым и переносят естественные чувства, подобающие всему этому, на зло; и притом во всём этом нет ни малейшего усилия — для них это совершенно естественно. И я не уверен, что они не считают внешний мир, там, в Новом городе, весьма пресным заведением, ради которого не стоит жить.

На третьем этаже огромного дома, если войти и повернуть направо, находился уголок этого маленького мира, занимаемый молодой, крепкой, белокурой девицей по имени Мэри Вуд, лет двадцати от роду. Её хорошо знали не только в самой Счастливой стране, но и на Принсес-стрит, где она нередко прогуливалась под своей модной шляпкой столь же скромно на вид, как любая из барышень, живущих в домах Нового города. Её владения были весьма невелики и состояли всего лишь из маленькой комнаты, где стояли кровать, стол, один или два стула, разумеется, зеркало и сундук для нарядов, не говоря уже о «красном блюдце». Непосредственно возле этой комнаты находилась каморка, совершенно лишённая света, если не считать одного или двух отверстий, просверленных буравом для того, чтобы тот, кто там расположится, мог удовлетворять своё любопытство, наблюдая за происходящим в комнате. Эти два помещения составляли замок нашей обольстительницы и место осуществления замысла, вовсе не редкого в те времена, составленного Мэри и двумя здоровенными негодяями по имени Джордж Ренни и Джеймс Стивенсон. Заговор был не столько сложным, сколько дерзким, подлым и жестоким. Мэри предстояло выходить на улицу в самом соблазнительном наряде и стараться заманить к себе какого-нибудь джентльмена, у которого, вероятно, имелись золотые часы и деньги; а когда ей удастся это сделать, двое молодчиков, как их называли, которые по условленному сигналу о её приближении заранее забирались в каморку, должны были, сочтя момент подходящим, выскочить, схватить жертву и ограбить её.

У меня были основания подозревать, что этот заговор уже некоторое время осуществлялся с немалым успехом, причём потерпевшие не обращались к нам, поскольку многие из них стремились скрыть свою неосмотрительность и предпочитали лишиться часов, нежели запятнать своё доброе имя. Однажды ночью, 9 августа 1849 года, наша девица испытывала счастье на Принсес-стрит, пока Ренни и Стивенсон ожидали, готовые взяться за работу, когда придёт время. Около полуночи ей удалось очаровать подходящего «простака», или «колли», как говорят шотландские женщины, вкладывая в это слово, возможно, больше юмора, чем сами сознают, — джентльмена по фамилии У—н, приехавшего из Лондона, который, не подозревая о характере той «счастливой страны», куда ему предстояло попасть, согласился проводить её домой.

Вскоре она уже надёжно завладела им. Будучи мастерицей своего дела, она осыпала счастливого англичанина ласками и любезностями, и тот, даже если принять во внимание убожество её жилища, едва ли сумел бы найти женщину, более способную доставить ему удовольствие; но едва он приготовился уйти, как господа из тёмной каморки бросились на него, повалили на спину, отобрали золотые часы с цепочкой, пятнадцать соверенов и всё, что смогли обшарить; но самым недобрым ударом оказалось то, что сама обольстительница Мэри помогала им грабить его, снимая с его пальцев два дорогих кольца, которыми незадолго перед тем так восхищалась в разговоре с ним. Впоследствии я выяснил, что борьба была отчаянной, несомненно потому, что ценность имущества распаляла одну сторону и придавала силы другой.

Когда господина У—на отпустили, он, сильно пострадавший и чрезвычайно напуганный, бросился вниз по лестнице, едва не свернув себе шею, и направился прямо в полицейское управление, где поспешно рассказал о происшедшем и описал его участников. Это дело предназначалось мне, и около часа ночи меня разбудили, чтобы я поймал этих грабителей. Помню, что в тот день я очень устал и после долгих часов работы вовсе не был расположен к полуночной охоте. Тем не менее я оделся в одно мгновение. Сначала я отправился повидать этого джентльмена, который, казалось, намеревался потратить ещё немало времени на описание. Я сказал ему, что в этом нет надобности, поскольку прекрасно знаю обоих мужчин. В самом деле, я видел их вместе с Мэри, хорошо мне знакомой, и знал, что они составляли её особую свиту. Трудность заключалась в том, чтобы выяснить, где их искать, и вернуть деньги, но я был достаточно уверен в себе, чтобы пообещать господину У—ну: если он немного подождёт в управлении, я приведу к нему грабителей. Что же касается Мэри, её задержали приблизительно тогда же, когда вызвали меня, однако денег при ней не оказалось — всё унесли грабители.

Задача моя была довольно трудной, ибо, хотя я и знал их пристанища, таких мест было немало, и именно их они, вероятно, постарались бы избегать. Я безуспешно проверил многие из них и уже начал раскаиваться в обещании, данном господину У—ну, когда вспомнил о ночлежном доме в Уэст-Порте, который содержал человек по фамилии Гудолл. Туда я и отправился. Было уже около четырёх утра, и, когда я постучал, из-за двери мне ответил Гудолл.

— Не приходили ли к вам сегодня утром двое мужчин переночевать? — спросил я.

— Да, — ответил он, открывая дверь, вероятно, узнав мой голос.

— Что ж, думаю, это как раз те, кто мне нужен.

— Но вы явились слишком рано, — сказал Гудолл с каким-то смешком.

— Почему?

— Потому что сейчас только четыре, а они велели не будить их до пяти.

— Очень жаль, — сказал я, — но они вас извинят, а что до меня, так они подняли меня в час ночи, поэтому теперь мы с ними квиты. Покажите мне их комнату.

Тогда я сделал знак полицейскому, который пришёл со мной; и вслед за Гудоллом мы подошли к кровати, где лежали именно те люди, кого мы разыскивали. Я поднял свечу Гудолла над их лицами и увидел, какое действие произвёл на них мой вид, — не потому, что по их удивлению и ужасу заключил об их виновности в этом преступлении, ибо знал, что внушаю им страх во всякое время, а потому, что мне нравилось наслаждаться своим преимуществом.

— Вставайте, — сказал я, — и ступайте со мной, — настолько уверенный в том, что нашёл нужных людей, что даже не стал ни о чём их спрашивать.

Тут Гудолл снова вмешался со своим юмором —

— Видите, ребята, меня вам винить не за что. Сейчас только четыре, но господин Маклеви говорит, что это из-за вас его разбудили в час.

Эти люди, всего четыре часа назад душившие ни в чём не повинного джентльмена, теперь были немы и покорны; более того, они проявили простодушие, ибо Ренни, выбираясь из постели, проговорился:

— Во всяком случае, ни часов, ни соверенов вы при мне не найдёте.

Стивенсон метнул на приятеля убийственный взгляд.

— Ну что вы, дружище, — сказал я, — Ренни всего лишь сделал то, к чему я заставлял других приходить простым молчанием; да и вам своей ошибкой он ничуть не повредил, поскольку я могу доказать, что четыре часа назад вы с Мэри Вуд ограбили джентльмена в Счастливой стране.

— Будь проклята Счастливая страна! — воскликнул Стивенсон, всё ещё сердясь на приятеля. — Я никогда не находил в ней ни счастья, ни денег.

— Будь проклята Счастливая страна! — повторил Гудолл, снова желая блеснуть остроумием. — Господи помилуй! Какое страшное проклятие в адрес места, куда все мы изо всех сил стараемся попасть. Даже дети поют: «Приди в ту счастливую страну», а вы её проклинаете.

Я едва удержался от смеха, несмотря на своё нетерпение, слушая, как содержатель этого известного пристанища всяческих нравственных страдальцев весёлыми речами укоряет своих чад, столь многие из которых являлись из той самой Счастливой страны. Разумеется, у него были причины благословлять её, и он делал это в своей обычной шутливой манере — такова была его привычка.

— Поскорее, — сказал я, видя, как медленно они одеваются. — Господин У—н вас дожидается.

Это был для них самый тяжёлый удар, ибо подобные люди — большие нравственные трусы; и перспектива предстать перед джентльменом, с которым они столь жестоко обошлись, означала такой полный переворот за столь короткое время, что мои слова ошеломили их.

Через четверть часа они уже стояли перед господином У—ном.

— Это те самые люди? — спросил я.

— Ах, я слишком хорошо их знаю, — сказал джентльмен. — И как бы мне хотелось никогда их не видеть, ведь я здесь чужой, все мои деньги пропали, и я не знаю, что мне делать.

— У нас нет ваших денег, — угрюмо ответил Стивенсон.

Несомненно, они были где-нибудь спрятаны. Я забыл сказать, что ещё у Гудолла обыскал обоих.

— Значит, они пропали? — уныло спросил господин У—н.

— Нет, — сказал я, — не все. Деньги вернуть, пожалуй, будет нелегко, но часы я достану.

— Что ж, буду жить надеждой, — сказал господин У—н и ушёл, оставив свой адрес.

Обоих теперь заперли, и следующий вопрос для меня заключался в том, как вернуть похищенное.

На другой день и в последующие дни были предприняты всевозможные усилия. Ни один из предметов не был заложен или продан перекупщикам, и я оказался в тупике; однако мне удавалось добиться успеха во стольких делах, казавшихся безнадёжными, что я продолжал поиски. В качестве последнего средства я на некоторое время поместил к арестантам молодого человека, о котором знал, что он близок с ними. Все воры и грабители в беде «раскалываются»; склонность поверять тайны — слабость преступных натур; и всё же я, возможно, не добился бы этих сведений, если бы тот молодой человек не ожидал от меня снисхождения. Он рассказал мне, что оба мужчины, совершив ограбление, помчались по Сент-Мэри-Уайнд и не останавливались, пока не добрались до Дамбидайкса; там они сложили часы, соверены и кольца в отверстие старой каменной ограды, оставив тайный знак, известный только им самим.

Теперь я оказался в таком же тупике, как и прежде. Мужчины оставались непреклонны, и только они знали тайну. Всё же я решил обследовать старую ограду; и когда я, вглядываясь в щели между камнями, был поглощён своим занятием, кто бы, вы думали, подошёл ко мне, как не один из смотрителей парка?

— Кажется, — сказал он, — я знаю, что вы ищете. Вы господин Маклеви?

— Да, — сказал я. — Я разыскиваю украденные часы и соверены; не можете ли вы показать мне это место?

— Я могу, по крайней мере, помочь вам с часами, — ответил он, протягивая блестящий предмет с золотой цепочкой и печатками. — Я нашёл их здесь, — продолжал он, пройдя несколько шагов вдоль ограды. — Должно быть, ночной дождь смыл землю с верхней части ограды, потому что я обнаружил их почти открытыми в углублении, недостаточно глубоком, чтобы ускользнуть от внимания.

Таким образом, часы удалось вернуть, но больше ничего. Соверены так никогда и не нашли, и, вероятно, они до сих пор лежат в той ограде, хотя всех троих арестантов вскоре после того приговорили к семи годам ссылки.

НАРУЧНИКИ

В 1836 году, во времена господина Стюарта, в управление поступило сообщение из тихого городка Пиблса, настолько тихого, что лорд Кокберн в одной из своих книг говорит: «Если вам нужно где-нибудь огласить публичное объявление так, чтобы его никто не услышал, отправляйтесь в Пиблс, и оно будет погребено там навеки», — о том, что в среду ночью был ограблен дом одного местного джентльмена и похищен ряд вещей, среди которых были новое пальто и пара сапог-веллингтонов. Как бы глух ни был Пиблс к публичным объявлениям, уж во всяком случае его нельзя обвинить — по крайней мере, тамошние высшие власти — в нечувствительности к нарушениям закона, ибо мы получили превосходное донесение, охватывавшее все подробности, похищенные предметы и описание человека, некогда служившего в этом семействе, которого подозревали во взломе и краже. Не хватало только одного — ни малейшего указания, в какую сторону направился взломщик, на восток ли, запад, север или юг; было известно лишь, что он куда-то исчез.

Дело поручили мне, но у меня не было того непременного условия надежды — уверенности или хотя бы вероятного предположения, что он находится в Эдинбурге. Однако я перенёс образ этого молодца перед свой мысленный взор посредством той внутренней фотографии, к которой у меня есть известная склонность. Никогда не знал я, откуда берётся свет, но раз уж изображение появилось, для его закрепления не нужно никакой «желчи» гнева, скорее — лишь мёд любви. Итак, я поместил его на этой внутренней пластинке, во весь рост и словно живого: шесть футов два дюйма ростом — смуглый цвет лица — бакенбарды в форме бараньих ножек — свисающий нос, словно слишком тяжёлый, чтобы лоб мог его удержать, — маленький рот под ним, жестоко угнетённый этим самым носом и словно боявшийся открыться под столь грозной ношей, — некоторая косоглазость под кустистыми бровями. Что до одежды, тут была неизвестность, разве что утром он переоделся и надел новое пальто и сапоги, что, ради законченности картины, я и предположил; таким образом, образ моего человека надёжно хранился у меня в памяти. Но где же находился оригинал? Я всегда испытывал тягу к этим сопоставлениям, сколь бы отталкивающими они ни были, мысленного изображения, начертанного солнцем, с настоящим ходячим и дышащим существом из плоти и крови, как бы низко и глубоко оно ни пало; но это желание остаётся бесплодным без одной из двух сторон сравнения.

Два дня прошли без результата, и наступил субботний вечер. Изображение уже сорок восемь часов было у меня в полном порядке, но где же был волшебный фонарь? Даже он показал бы мне честного человека в темноте, когда его, хотя он и рядом, труднее увидеть, чем в полдень, как в том давнем деле; да и теперь, подозреваю, таких людей у нас не больше, чем тогда. Мне нужна была моя «идея», и дело заключалось не столько во времени; мог пройти ещё один день, нисколько не уменьшив моих шансов на успех. Я собирался ждать своей «идеи», как, говорят мне, поступают поэты, которые не считают себя обязанными трудиться, пока не убедятся, что она у них есть, хотя некоторые уверяют, что многие пробуют обойтись без неё. Пусть уж они, а не я, ибо без своей идеи я ещё ничего хорошего не сделал. Она могла явиться случайно. Верно, чего только я в своей скромной деятельности не достигал благодаря случаю! Да, но Случай никогда не улыбался мне, если я сам каким-нибудь образом его не подтолкну (а может быть, её — ведь Случай женского рода?); так что моя «мысль» в конце концов оказывалась плодом моего собственного труда, лишь доведённого до совершенства высшей рукой.

В таком нерешительном, туповатом расположении духа я вышел из управления, намереваясь отправиться домой; и вплоть до переулка Тоддрикс-Уайнд у меня не было ни малейшего намерения тормошить мою любимую богиню; но как раз в ту минуту, когда я проходил мимо входа в переулок, обнаружилось, что правая моя нога тянется на юг, и одна нога увлекла за собой другую, а обе вместе — мою голову, которая от сонливости, овладевшей мной, казалось, совершенно не участвовала в перемене прямого пути домой, к постели, на этот переулок. Боюсь, привычка была отчасти повинна в этом своеволии моих нижних конечностей. В переулке жила некая госпожа Тейлор, знаменитая содержательница ночлежного дома наполовину приличного сорта — своего рода заводи, из которой я выуживал немало копчёных сельдей, а также свежепришедших, полных икры рыб, пользуясь единственной приманкой в виде тусклой мушки «мартовская подёнка» либо скромной «майской пчелы», да ещё лениво плывущей леской, без всякого подёргивания и взмахов. Да, я бывал там так часто, что, можно сказать, приобрёл привычку наведываться за тем утешением, без которого, думаю, не смог бы жить в этом мире мужского и женского нечестия.

Отворив дверь доброй женщины — доброй я её называю потому, что, хотя постояльцы её нередко были лишь наполовину приличны, сама она была вполне прилична, по крайней мере в моих глазах, — я вошёл с обычной непринуждённостью и уселся возле неё у огня. Я уже сказал, что нуждался в утешении, и потому принялся добывать его своим старым способом.

— Есть сейчас постояльцы?

— Ага, мужчина из деревни. Пришёл рано утром и позавтракал. Во всяком случае, на ночь он здесь останется.

— Как он выглядит? — спросил я.

— Сущая гора, прямо великан среди филистимлян! Вы и сами человек рослый и крепкий, да только, ей-богу, рядом с ним вы — ничто. Мужчина, думается мне, вполне хороший; но я бы вам не советовала связываться с ним, — то есть если бы он оказался из тех, кто вам нужен, — без двух помощников по крайней мере.

— Можете описать его лицо? — спросил я, в сущности не ожидая узнать ничего полезного.

— Право, нет, — отвечала добрая женщина, — уж давно я бросила разглядывать мужские лица, потому что и в лучшие свои годы не замечала в них ничего особенного, кроме носа среди зарослей волос да пары глаз, вечно пялящихся на нас, женщин; к тому же завтрак подавала ему моя племянница Дженни, а я почти его не видела; но, Господи спаси нас! Вот и он, — прибавила она, услышав в передней тяжёлые шаги.

И действительно, крупный постоялец вошёл с чрезвычайно уверенным видом, придвинул стул и сел. Я тотчас скользнул по нему взглядом, разумеется, без особенной пытливости, ибо, как я уже говорил, беглого взгляда мне обычно бывает довольно, — и передо мной оказались тот самый нос, казавшийся чрезмерно тяжёлым для лба, рот, придавленный тяжестью носа, бакенбарды в форме бараньих ножек и косоглазие, всё настолько в точности, что моё внутреннее, солнечным светом начертанное изображение словно подпрыгнуло во мне, стремясь выскочить к своему оригиналу и раствориться в плоти и крови. Этого было достаточно, чтобы оправдать мою скромность, простоту и привычку действовать без суеты; более того, я не уверен, что человек вообще заметил, посмотрел ли я на него, а о дальнейшем ходе нашего знакомства мне незачем было заботиться. У меня было другое дело: я поймал свою «идею», равно как и её оригинал; только первая была фантазией, а второй — настоящим «татарином».

Между тем разговор зашёл о ремёслах и занятиях; как он начался, не могу сказать; но вдруг мне пришло в голову обратиться к моему человеку со словами: «Вы, должно быть, разносчик?»

— А вы разносчик? — ответил он довольно угрюмым тоном, словно обидевшись.

— Да, — сказал я.

— Так я и думал, — проворчал он, — ведь нам кажется, что все встречные должны быть такими же, как мы сами.

— И всё же мы не всегда обнаруживаем, что это так, — мягко возразил я. — Но я желал бы, чтобы всякому человеку жилось так же хорошо, как мне, ибо у меня на дорогах шесть работников и лошадь, которая почти не сходит с дороги.

— Лошадь, должно быть, для вас самого? — спросил он.

— Да; без моего Рори мне было бы никак не управиться; ведь, знаете ли, мне приходится присматривать за всеми шестерыми молодцами.

— А разве они не возвращаются, окончив обход? — снова спросил он.

— Да, если могут.

— Что же может им помешать?

— Проклятая выпивка, — сказал я с некоторой печалью. — Они забираются в придорожные трактиры и иногда валяются там целыми днями, а моё добро тем временем растаскивают.

— И что вы с ними делаете, когда находите их в таком состоянии? — спросил он. — Полагаю, вы их прогоняете и нанимаете людей потрезвее?

— Нет: поступай я так, пришлось бы менять работников каждую неделю, без всякой надежды найти лучших; ведь если они не пьют, то мошенничают, а честный разносчик-пьяница лучше трезвого разносчика-мошенника.

— Тогда вам остаётся только позволить им проспаться, — сказал он, — и надеяться, что трезвая поездка возместит пьяную?

— Нет! Я спешу на место и, застав молодца в ту пору, когда он начинает приходить в себя, надеваю на него наручники и привожу в город с коробом за спиной. Там я снимаю с него поклажу и в наказание оставляю без жалованья на столько времени, на сколько сочту нужным; а когда мне кажется, что он твёрдо решил исправиться, снова выдаю ему короб и возобновляю плату.

— И часто приходится прибегать к такому странному наказанию? — спросил он, когда любопытство его было возбуждено моим необычным способом.

— Да вот, — отвечал я, — не далее как в среду утром мне пришлось отправиться в Пиблс, где один из моих ребят лежал пьяный, — и, кажется, я повстречал вас, — тут я нанёс удар наудачу, — выходившего из города с узлом, и именно потому-то предположил, что вы принадлежите к нашему ремеслу.

— Что ж, — сказал он, застигнутый врасплох, — я действительно вышел из Пиблса в среду утром с узлом, но я не разносчик.

— Не обижайтесь; это хорошее, честное занятие. Когда-то значительная часть сельской торговли Шотландии велась разносчиками, и иной коробейник владел состоянием в тысячи фунтов.

— Может быть, — сказал мой великан, — но будь я одним из ваших работников, я должен был бы быть очень пьян, чтобы вам удалось заковать меня в наручники.

— Возможно, я и не стал бы пробовать справиться с человеком вашего роста и силы, — сказал я, — разве что он был бы очень пьян.

— И какой тогда толк? — возразил он. — Опьянение само по себе очень хорошие наручники, хотя я никогда не видел этого приспособления, о котором так много слышал, да и не хотел бы заслужить его. Но, послушайте, — продолжал он после паузы, во время которой, быть может, подумал, что как раз заслуживает применения этой меры, и, возможно, немного содрогнулся при мысли испытать её на себе, — что же такое наручники, как они выглядят? Разве сильный человек не может разорвать их, а потом показать полицейскому кукиш?

— Самая простая вещь, — сказал я, вынимая превосходный экземпляр, который берегу как своё профессиональное орудие, быть может, с не меньшей любовью, чем Симпсон — свой кусок пеньковой верёвки, хотя по части почтенности я не желаю, чтобы эти две вещи сравнивали. — Вот мои путы для запястий непокорных разносчиков.