Пламенная кровь. Акт 2

– Чарльз Ноа, – утвердил Августин, когда заметил мой непонимающий взгляд. Тот самый Чарльз, о котором говорил Джуллиан. Человек, странствующий по королевству и показывающий свой кукольный театр. Публика встретила кукловода громкими аплодисментами. Может, о нем старались не говорить вслух, но судя по реакции зрителей, они были рады увидеть живую легенду. Даже мне стало любопытно, отчего он так популярен – кто знает, вдруг я сама влюблюсь в его пьесы?

– Вы все знаете мое имя! – воскликнул Чарльз, делая очередной глубокий поклон, – Пускай мое лицо скрывается за ширмой, вы знаете меня, вы обожаете меня, не так ли? – говорил тот, и публика подсвистывала каждому его слову. Августин еще больше напрягся. Джуллиан, как и многие другие, наслаждался представлением – судя по тому, как он развалился на скамье и улыбался во все зубы, – Сегодня я покажу вам пьесу, от которой ваши сердца вздрогнут. Эта пьеса вывернет наизнанку ваши умы. Заставит смотреть вас по-другому на жизнь, к которой каждый из вас привык. Ведь в этом кроется истинный смысл шоу, да? Показать то, к чему не готовы люди! – король Георг хлопал, но старался не показывать своего восторга, Алакин наоборот – стоял, деловито сложив руки за спиной, и не скрывал предвкушения. Я видела недобрый блеск его синих глаз даже отсюда. Это не могло не настораживать. Больше него была взбудоражена только незнакомка, что сидела рядом с Аглаей; лисьи глаза горели, брови подскочили на лоб, а ладони отбивали звонкие аплодисменты. Дети Георга тоже громко хлопали в ладоши и почти переваливались через перегородку. Младший ребенок хихикал, сидя на коленях королевы, и радостно подпрыгивал на ее юбке. Хелене приходилось крепко держать его, чтобы он ненароком не свалился. – Я хочу поблагодарить нашего короля за то, что дал мне шанс выступить здесь сегодня. За то, что собрал столько людей, дабы дать мне возможность показать, на что способна игра кукол. А теперь, дорогие зрители, узрите – моя история, чье имя – «Промысел дьявола»!

По публике прошла волна громкого оханья. Люди замерли, подобно куклам, что бездушной оболочкой висели на нитках. О дьяволе при дворе не говорили. Люди боялись упоминать нечестивую силу, и потому эта постановка кажется еще более странной. Августин так хмурился, что казалось, он встанет и уйдет в следующую минуту. Я накрыла ладонью его напряженный кулак и почувствовала, как расслабились его костяшки. Мы переглянулись, а после снова устремили внимание на сценку.

Чарльз скрылся за ширмой и вдруг куклы встали на ноги. Нитки натянулись. Люди, что мгновение назад испуганно ахали, громко захлопали. Они ждали начала шоу, несмотря на ужасное название, от которого, как я думаю, по их позвонкам пробежали мурашки.

Кукол было пять. Две из них рыжие, на месте глаз у них пришиты золотые пуговицы – я сразу поняла, что они изображали Пламенных. Три куклы, что были обычными людьми, дрыгались и бегали вокруг одаренных. Мы услышали, как барабанят музыканты, но я не понимала, откуда исходит дробь – видимо, они скрывались вместе с Чарльзом за ширмой. Каждый шаг кукол сопровождал тревожный удар по барабану.

– Вы привыкли думать, что Пламенные спасают нашу жизнь, – заговорил сценический голос, принадлежавший Чарльзу. Его тон сильно поменялся. Стал ниже и глубже, таким вдумчивым, будто он читает древнюю заповедь, – вы пользуетесь их даром и наслаждаетесь покоем, которое они даруют вам, – вдруг встали другие куклы. Одна из них была больше: она возвышалась над остальными и была одета в золотую рясу. Кукла была безликой, потому все узнали в ней Солнечного Бога. На груди было вышито большое солнце с извилистыми лучами. Пламенные крутились вокруг этой куклы, удары по барабану стали громче, – вы думаете, что Солнечный Бог послал вам дар Пламенных, и вы благодарите его каждый день за это. Но что, если вы все ошибаетесь?

Куклы вдруг упали на сценке. Солнечный Бог встал на колени, и его тряпичные руки закрыли безликое лицо. За его спиной показалась другая кукла – сшитая из красных ниток, с черной тряпкой на голове в виде волос, с приделанными к пальцам длинным когтями. Пламенные люди запрыгали перед ней. Фон сзади сменился и стал черным, покрытый алыми разводами. Послышались струны лютни, их мелодия была несвязной и раздражающей ухо. Фон снова поменялся – на сцену упала голубая ткань с белыми пятнами. Пламенные фигуры вместе с красной куклой исчезли, на их место встали обычные разноцветные куколки. Солнечный Бог летал над сценой.

– У нас много соблазнов. Их придумали, чтобы проверить нашу веру. Нашу прочность и любовь к Солнечному Богу. Вы никогда не задумывались, что Пламенные – это порок? – мои глаза расширились, когда на сцене снова появились рыжие куклы, но теперь они не лечили людей— они били по ним своим тряпичными кулачками. Когда обычные куклы падали, Чарльз восклицал – их ждала смерть, но то, что было после нее, являлось сущим кошмаром. Солнечный Бог наказывал их за то, что они пользовались даром Пламенных. Его фигура гневно поднимала руки под тревожную барабанную дробь. Публика ахала, отовсюду летели косые взгляды, – Пламенные были рождены из первой искры, думаете вы. Но немногие задумывались о том, что первая искра вылетела из Ада. Из котла, в котором варились грешные души, – рыжие куклы ходили хороводом вокруг дьявола. Он давал им наказ вернуться на грешную землю и соблазнять людей своим даром – исцелением, которое дается также просто, как глоток свежего воздуха, – неужто вы думали, что жизнь лишена бремени? Неужто вы думали, что излечиться от болезни в мгновение ока это и вправду Божий замысел? Каждая невзгода дана, чтобы проверить вашу непоколебимость. Каждая преграда на вашем пути – испытание, которое вам по силам. Но вы не готовы, если выбираете иную жизнь. Жизнь, лишенную трудностей. Вы подводите Солнечного Бога. Вы говорите ему, что его замысел – это пустой звук. Дары, данные вам самим дьяволом, привлекают вас гораздо больше. И вы полагаете, за такое вас возлюбит наше солнце? За то, что вы плюетесь в его наказы?

Обычные куклы встали на коленях, чтобы замолить свой грех – фигура Солнечного Бога отвергла их. Вместо его объятий, их ждало пламя – страшный костер, на котором они будут гореть до скончания веков. Когда появились деревяшки, к которым привязали людей, разукрашенные тряпки высунулись из каждого угла сценки. Тогда рыжие фигуры забегали хороводом вокруг грешников. Темп барабана звучал медленнее. Пламенные проклинали тех, кто пользовался их даром. Солнечный Бог стоял на коленях, на его безликом лице появились голубые пятна – он плакал, приговаривал Чарльз, плакал, потому что люди выбрали злую силу. Отказались от пути к свету. Публика то замирала, то шепталась. Их голоса были взволнованными, но они вдумчиво слушали фразы кукловода, и порой мне казалось, что они верили ему. Но это не может быть правдой. Люди не могли за короткое мгновение отказаться от веры в одаренных. Я смотрела на Августина, видя, как напряжены его челюсти. Джуллиан выглядел так, будто он наслаждается зрелищем – этой чудовищной ересью, в которой не было и капли правды. Его зеленые глаза вновь искрились безумием. Я громко сглотнула, жмуря веки. Смотреть на ужасную пьесу становилось невыносимо.

Чарльз показал кукол, которые отказались от исцеления. Они вставали на ноги, отталкивая рыжие – тогда нити поднимались вверх, а за ними тянулись головы Пламенных. Они отрывались от тела. Люди несли в тряпичных руках рыжие макушки прямиком к Солнечному Богу – тогда он хвалил их и давал покой. Признавал их своими проповедниками, что не поддались злым чарам. Я вздрогнула, когда услышала первые аплодисменты. Пара зрителей радостно воскликнула, когда Пламенных наказали также, как тех, кто получал их исцеление – они горели на столбах. Мое сердце заныло в тревоге, когда над трибуной пронеслись восторженные свисты. Я не могла поверить, что король Георг позволяет этой грязной постановке продолжаться, не могла поверить, что его маленькие дети внимательно следят за фигурами на сцене и учатся ненависти к одаренным. Во всем сумасшествии, которое длилось почти час, трезвые взгляды сохранялись только на Хорватах и Аглае. Другие старались проникнуться шоу. Пытались прочувствовать каждое слово кукловода – а он говорил так, что его слог будоражил. То, как он внушал ужасную ложь, пробирало людей, будто он был не артистом, а опытным гипнотизером.

Из жертв сделали дьявольских приспешников. От этой несправедливости у меня накалялась грудь. Я посмотрела на Лизу и Роланда и нашла их непонимающие взгляды – девушка старалась держать лицо ровно, не выдавая эмоций, но ее брови слегка поднялись на лоб. Роланд смотрел удивленно, но когда наказывали Пламенных, он смиренно опускал глаза в пол. Не представляю, каково сейчас Августину, ведь его мать была Пламенной. Сейчас Чарльз публично выставлял ее порочной женщиной, той, кто следовала указам дьявола. Женщина, что провела в подвале половину жизни, а после вынудила сына убить ее, чтобы закончить пытку, была выставлена воплощением зла. Августин уже не смотрел на сцену. Он склонил голову вниз и таращился в ботинки, но я видела, как разгневанно подрагивает уголок его рта. Уверена, он вспоминает Лидию Хорват. Видит ее лицо в рыжих куклах, которых безжалостно наказывают на сцене. Баул смотрел с печалью – в нем не было гнева. Он сутулил спину, поглядывая на сцену исподлобья. Он тоже вспоминал Лидию Хорват – свою жену, которую любил так сильно, что не со зла погубил.

Вот какое наследие оставит после себя новый король. Будущее, которое строил Алакин, было полно ненависти к Пламенным людям, и эта ненависть, к моему сожалению, распространялась ядом по жилам зрителям так же быстро, как музыканты отбивали удары по барабанам. Я не могла дождаться конца этой пьесы, мои ноги вели меня подальше от злосчастных трибун. Я с трудом заставляла себя сидеть, чтобы не привлечь внимания Алакина и Правящего Сената. Больше всего меня напрягало то, как увлечен Джуллиан. Он смотрел вперед не отрываясь, не хватало лишь того, чтобы его губы шевелились в тон голоса кукловода. Это не может быть правдой – Джуллиан ведь не мог испытывать ненависть к Пламенным? Он вырос рядом с Хорватами, знал о трагедии в их семье… Сейчас казалось, только я вижу восторг в его глазах. Август так и не обратил на друга внимания.

Пьеса закончилась с последним ударом. Тогда куклы встали в ряд и безмолвно молились Солнечному Богу. Рыжие куклы были повержены их верой и валялись на сцене разорванными кусками ткани. Нити больше не держали их тряпичные тела. В моих висках зазвенело, когда публика снова взорвалась громкими аплодисментами. Кто-то хлопал стоя. Не могу поверить своим ушам и глазам. Если я сожгу каждого, кто проникся этим выступлением, будет ли Солнечный Бог меня карать? Сейчас мне было плевать на морали и благословения – я чувствовала, как горячий воздух копится вокруг ладоней. Чарльз Ноа вышел из ширмы и принялся низко кланяться. Он снял шляпу, показывая кривой череп, покрытый тонкими волосками. Джуллиан не хлопал, как и я, как и Август – но другие были вынуждены одарять кукловода овациями. Даже Баул Хорват и Аглая. Они хлопали, крепко стиснув зубы. Я заметила, как беспокойно смотрит королева на своих восторженных детей. Из всей королевской семьи она была единственной, кто не улыбалась. Хелена нервно крутила концы своих тусклых рыжих волос на пальцах, но быстро одергивала руку, когда Георг косился в ее сторону.

– Как я и говорил, моя пьеса может повергнуть вас в шок. А может дать почву для размышлений. Во всяком случае, я уверен, она тронула ваши сердца. Да здравствует король Эфирита! – Чарльз говорил громко, почти кричал на весь двор. Последняя фраза вынудила всех подняться и аплодировать изо всех сил. Я думала, что Георг вмешается хотя бы сейчас – скажет, что такое показывать нельзя, что это полная чушь и трата его времени, но он смущенно улыбался, пока Правящий Сенат кланялся ему, пока лорды благодарили его за шоу. Августин схватил меня за руку, когда я намеревалась выбежать через арку. Его серые глаза смотрели на меня с предупреждением – не делай лишних движений – молча заверял он.

Люди шептались, делясь впечатлениями от постановки. Я смотрела на висящих кукол, что нерасторопно покачивались на своих нитках, и старалась не слушать восторженные возгласы. Пыталась успокоить себя, что одной сценкой они не заставят людей ненавидеть тех, кто поддерживал их жизнь в здравии веками. Мы с Августом вышли через арку к крыльцу. Люди здесь все также толпились, видимо, они смотрели на шоу даже отсюда. Те, кто не имел чести быть приглашенным на кукольный театр, все равно видели и слышали постановку. Но я не замечала замешательства на их лицах – только глубокую задумчивость, граничащую с осознанием.

– Ты понимаешь, что это значит, – прошептал Август мне на ухо. Я подняла на него грустный взгляд и молча кивнула, – дороги назад нет. Они намереваются обернуть всех людей против Пламенных. Это был первый шаг.

Августин нервно зачесал назад черные волосы. Мы стояли возле моста, подальше от толпы, наши неровные дыхания сливались в унисон. Времени не оставалось – нам нужно думать, как остановить Алакина. Его манипуляции вскоре коснуться не только короля Георга, они охватят всех жителей Эфирита. Он был кукловодом ничуть не меньше, чем Чарльз Ноа, но у Чарльза в руках были куклы, а у Алакина живые люди, и он двигал их с гораздо большим мастерством. Другие наивно полагали, что эта идея была создана Чарльзом. Мы с Августом понимали, что автором пьесы являлся Алакин. Может он владел чужими умами, но я владела пламенем, за мной стояла нечестивая армия, и я не могу дождаться момента, когда их ярость обрушиться на советника, когда их гнилые клыки разорвут в клочья его бордовый камзол. Когда он сгорит в огне моего возмездия и в ужасе будет смотреть, как я направляю искры под его кожу.

Август знал, о чем я думаю. Он внимательно смотрел в мое лицо, читая каждую эмоцию, что писалась в моем открытом глазе. Мы разделяли эти чувства на двоих, пускай он и скрывался за равнодушием. Пускай за его спиной развивался белый плащ, а грудь покрывал белый камзол, я знала, что за этой маской скрывается тот же гнев. Мы стояли у ворот молча, чтобы случайно не выпалить грубость, которая могла бы коснуться чужих ушей – а их в округе было немало.

Сквозь толпы людей пробивались Избиратели. Джуллиан шел впереди, за ним топали Роланд и Лиза. Лидер оставался таким же веселым, каким был на трибуне, и меня чертовски бесило то, что Августин не задает ему вопросов. Лиза казалась хмурой, а Роланд опечаленным. Все, кроме Джуллиана, были в замешательстве.

– Ну…забавная история получилась. Что же, более отвлекаться мы не можем. Долг зовет, —заявил Джуллиан, и Август согласительно качнул головой.

– Верно. Нам пора отправляться в восточный квартал, – сказал он, намереваясь пойти за своим конем, но Лиза его остановила.

– Вы, что, шутите? Что вообще мы увидели только что? Мы не обсудим это? – Лиза казалась мне единственным здравомыслящим человеком в этот момент.

– А что тут обсуждать? – вдруг сказал Роланд, не поднимая глаз, – это пьеса Чарльза. Мы не вправе его осуждать.

– Но это откровенная чушь!, – яростно прошептала Лиза, оглядываясь, – Роланд, тебе не кажется это странным?

– Дорогая Лиза, давай признаем, мы все не так хороши в искусстве, как Чарльз Ноа, – хохотал Джуллиан, пытаясь успокоить подругу легким шлепком по плечу, – не стоит заострять внимание на этой детской шалости. Это ведь кукольный театр, кто вообще будет вдумываться в смысл пьесы?

– Джуллиан, мы все понимаем, для чего нам показали эту постановку, – сердитый взгляд Августа наверняка смутил лидера, но он снова не подал виду, – но и сделать с этим мы ничего не можем. Давайте просто вернемся к нашей работе.

– Я останусь во дворце. Меня ждет учебный бой с новобранцами, – недовольно сказала Лиза, а после вдруг посмотрела на меня, – пока Августин занят, ты должна остаться со мной.

– Я думаю, что смогу подождать его в поместье… – непонимающе проговорила я, но, смотря на Августа, поняла, что он поддерживает предложение подруги. Ох, оставаться во дворце после чертовой пьесы мне хотелось меньше всего.

– Я вернусь за тобой, как только мы привезем Пламенного, – тихо ответил он, сжимая мою ладонь. Я смиренно кивнула, пускай и надеялась, что мне не придется торчать здесь до вечера. Август успокоил меня тем, что во дворце остаются сенаторы, а значит Баул и Аглая будут рядом. Они не дадут Алакину докапываться до меня все часы, что я проведу одна в этих серых стенах.

Парни оседлали лошадей и неспешно двинулись по мосту. Я смотрела им вслед, уже считая минуты до их возвращения. Лиза прошла через главные двери, и все, что оставалось мне, брести по ее следам. Люди постепенно расходились, первый этаж вовсе не казался забитым – я видела сенаторов на главной лестнице, и благо, среди них не было Алакина. Видно, он все также крутится возле королевской семьи; Георга поблизости тоже не видать. Лиза вела меня на второй этаж, подальше от шквала ненужного внимания. Мы шли молча, тишину нарушало клацанье каблуков, да тихие разговоры сенаторов, что толпились на второй лестнице. Я видела, что Баул и Аглая провожают меня взглядом. Думаю, нам есть, что обсудить – а значит вскоре мы снова соберемся в пещере на берегу залива.

– Избиратель Лиза? Лиза Фросс? – когда мы прошли на второй этаж, то столкнулись с мальчишкой лет четырнадцати. Он был одет в обычную рубаху, волосы казались грязными, а кожа покрылась неровным загаром – обычный простолюдин, прислуживающий двору. В руках он держал увесистый букет лилий.

– Это я, – мальчишка скромно улыбнулся и всучил цветы в ее руки.

– Молодой господин не представился по имени, но просил передать цветы вам. Сказал, что не забыл о вас после встречи на мосту. Сказал, вы поймете, кто он.

Лиза помрачнела. Я встала рядом, наблюдая, как она достала из стеблей кусок пергамента. Чернилами было выведено одно слово – соглашайся. Я хмуро вглядывалась в буквы, изредка косясь на девушку, которая сразу поняла, о чем записка. Но объяснять мне, что за «соглашайся», она не спешила. Лиза нервно скомкала бумажку в кулаке, но избавляться от цветов не хотела – молча любовалась изящными лепестками, незаметно принюхиваясь к сердцевине с такой осторожностью, будто лилии отравлены. Стоило мне открыть рот, чтобы задать вопрос, как с лестницы послышался сердитый мужской голос. Лиза встрепенулась, осматриваясь позади, где виднелась чья-то лысина, окруженная черным кольцом волос. Увидев широкие плечи, покрытые чешуйчатой броней, я поняла, что к нам шел генерал Фросс.

– Черт, – прошипела та, а после толкнула меня к арке, – прячься!

Не став медлить я скрылась за выступом, хотя не особо понимала, почему мне стоит прятаться от ее отца. Может, у него скверный характер, но что он сделает мне? Тем более, посреди бело дня.

Лиза встала у ступеней, выпрямив спину. Она держала букет бутонами вниз и пугливо поглядывала на цветы. Не будь генерал так близко, я уверена, она бы выбросила их в сторону – но он уже увидел букет и смотрел на него с презрением. Чем ему, интересно, не угодили лилии?

– Отец, – поздоровалась она, склонив голову. Генерал встал перед ней, сложив руки крестом на груди. Его лицо казалось таким строгим, словно перед ним не его ребенок, а солдат.

– Что это у тебя в руках, девочка? – выплюнул тот, и я заметила, как дрогнули пальцы Лизы. Под настойчивым взором генерала можно было расплавиться. Не хотела бы я оказаться на ее месте.

– Это цветы. Лилии, – ответила та, и Фросс сощурился.

– Не шути со мной, девочка. Я знаю, что это цветы. Откуда у тебя в руках букет? – холодок пробежался вдоль моего хребта, когда генерал сделал резкий шаг вперед. Лизе приходилось пятиться, пока он двигался к ней, грозно поглядывая на дочь сверху вниз. Они отошли от лестницы и встали по центру второго этажа. Каким-то чудом генерал меня не замечал, хотя оттуда я была видна, как на ладони.

– Я не знаю, кто подарил мне цветы, – Лиза лгала, потому что она с первых секунд, как взяла букет в руки, поняла, кто их прислал. Но зачем врать отцу о таком пустяке? Какая ему разница, что дарят его дочери?

– Я тебя предупреждал. Никаких женихов. Никаких подарков и цветов, – строго отчеканил генерал, а после выхватил букет из ее рук. Он сжал стебли в кулаках и сломал их пополам. Резкий хруст раздался по всему этажу, отражаясь от закрытых дверей, что вели в тронную залу. Лиза дернулась, когда отец бросил лилии на ковер и задавил их ногой.

– Я повторюсь. Я не знаю, кто их отправил и с какой целью. У меня нет времени на женихов, – ее голос почти незаметно дрожал. Казалось, ее слова ничуть не успокоили генерала.

– Это я тебе повторяю, девочка. Если ты посмеешь отвлекаться на мимолетные романы, тебя будет ждать суровое наказание, – он процедил фразу в ее лицо с яростью бешеной собаки. Впервые я видела Лизу, которая смиренно слушала угрозы. Будь на месте отца другой человек, она наверняка бы вспорола ему глотку.

Я ахнула, когда он вдруг схватил ее за плечо. Даже отсюда я могла видеть, как сильно впиваются его пальцы. Лиза сжала челюсти, но стояла ровно, не поддаваясь боли. Уверенна, что от его хватки у нее вполне могла треснуть ключица, но девушка упорно терпела. Казалось, если она покажет свое недовольство, он и вправду сломает ей кости. Я хотела вмешаться, но меня опередила Аглая Эриксон: она неторопливо поднялась на второй этаж, почти бесшумно шагая по ступеням. Женщина остановилась за спиной Фросса и с презрением таращилась в его лысеющий затылок.

– Генерал Фросс, почему вы здесь? Король Георг созвал генералов в здании Верховного Военного Совета, – бархатистый голос Аглаи отдавал твердостью. Мужчина медленно повернулся к ней лицом, отпуская плечо дочери. Лиза протяжно выдохнула, когда генерал перевел внимание на сенатора.

– Я знаю о приказе короля. И буду в нужном месте в срок, – Фросс презренно уставился в лицо женщины.

– Мне показалось, что ваша беседа затянулась. Поэтому напоминаю вам о ваших обязательствах, раз уж вы слишком заняты тем, что бросаетесь угрозами, – генерал хотел выпалить нечто гневное в ответ, судя по напряженным губам, но хамить сенатору он не смел. Может он и занимал высокий пост в армии, но перечить членам Правящего Сената не мог никто. Аглая смотрела в его глаза так же сердито, как он смотрел на Лизу минутой раннее. Ее кисти лежали в длинных рукавах платья, видом она казалась расслабленной – но тон ее голоса был строг и неприступен. Фросс злобно посматривал на женщину, но вскоре зашагал к лестнице, бросив недовольный взгляд на дочь на прощание. Когда его шаги послышались на первом этаже, Лиза вздохнула с облегчением и погладила плечо, которое наверняка неприятно ныло после жесткой хватки генерала. Аглая перешагнула раздавленный букет и подошла ближе к девушке, чтобы взять из ее сжатого кулака бумажку. На ней все также было оставлено только одно слово – соглашайся. Эриксон несильно улыбнулась, разглаживая складки на пергаменте, а после снова протянула записку в руки Лизы.

– Соглашайся, – прошептала Аглая так тихо, что я с трудом услышала ее из выступа арки. Лиза ничего не ответила. Она молча стояла, опустив голову, пока сенатор медленно шла обратно к лестнице. Аглая также бесшумно спускалась вниз, оставив нас с Лизой без ответов. Когда я снова подошла к девушке, она ничего не сказала – отпрянула от дверей в тронную залу и поспешила вернуться к тренировке. Мне пришлось брести следом. Лиза хотела спрятать меня на втором этаже, но после разговора с отцом решила взять меня с собой к новобранцам, чтобы мы вновь не натолкнулись на неприятности.

***

Восточные окраины города встретили Избирателей настороженностью. Поговаривают, много лет назад эти люди нередко давали отпор тем, кто носил белый плащ. Последние годы они стали покладистыми, после того как Галлион навел здесь порядок своей тяжелой рукой. Джуллиан вспоминал рассказы предводителя о суровой восточной челяди, чей характер был чуть ли не свирепее, чем у северян за Аванхоллом. Августин думал только о кукольном театре, совсем не замечая косых взглядов на своем золотом полумесяце, а Роланд шел по узкой улочке, ощущая противную слабость в коленях. Последний раз он навещал восток столицы, чтобы купить семена подснежника, и он надеялся, что в скором времени ему не придется сюда возвращаться. Он был рад тому, что они шли на другой конец района, который был намного дальше цветочного магазина.

Скакунов пришлось оставить на въезде в квартал, просто потому, что скакать верхом по улицам было невозможно. Жаль, думает Джуллиан, когда шагает по неровной каменной кладке – если придется пуститься в погоню, на своих двух они могут не догнать пронырливую Пламенную девицу. До них дошел слух, что здесь пряталась девчонка лет четырнадцати. Рыжая, как закатное солнце, и с золотыми глазами, да такими яркими, что их завидели в вечернем полумраке. Дом, о котором сообщили Джуллиану, стоял на отшибе. За ним шел плавный спуск к реке, но никакой тропинки не было – трава покрывала каждый клочок земли. С этой стороны никто не спускался к реке, потому что протиснуться через каменные стены могла разве что мелкая мышь.