Тени Дюн

— Чёрт! — Контрабандист ударил по уху шлема, заглушая помехи. Металл глухо звякнул.

Остальные члены команды жались позади, тихо переговариваясь и настороженно наблюдая за бедуинами. На их лицах читалось нескрываемое предвкушение: тёплый кров, отдых, пища. Бедуины же не проронили ни слова. Они вернулись к своему важному делу: подбрасывали угли в костровую чашу, а один начал готовить ужин на небольшом примусе. Было ясно: контрабандисты не вызывали симпатии у местных жителей. Они видели в них только бессовестных бродяг, которые отбирают у них гамалов, занимают их колодцы и досаждают их женщинам. Напряжённое молчание затягивалось.

Мальчишка, что помогал раздувать огонь, внезапно скрылся в соседнем шатре и вскоре появился вновь, ведя за руку худого, чуть сгорбленного старца. Проницательные глаза под седыми бровями, чуть выцветшие от времени, на мгновение застыли на Зорбе, затем плавно переместились к остальным. В сердцах замерзающих путников вспыхнул огонёк надежды. Но старец не спеша выступил вперёд, закрыв лицо покрывалом — отличительным знаком его положения знатного сына пустыни, уважающего свои традиции, и остановился на полпути, между пришельцами и бедуинами, словно желая сказать без слов, что им не следует двигаться дальше, пока он не даст своего разрешения и не примет их как гостей.

— Наши космофургоны стоят на перевале в снежной западне и не могут подняться в воздух, - почти взмолился Зорба. — Эта метель — просто ад какой-то! Техника обледенела, двигатели не справляются, пришлось добираться сюда своим ходом. Груз, естественно, остался там, под завалами. Нам бы в шатёр, на ночёвку...

Разговор прервали двое запоздалых контрабандистов. Они ввалились в круг света, отбрасываемый кострами, волоча за собой человека в тёмном плаще. Лица было не разглядеть — капюшон надвинут до самых бровей, а тело безвольно повисло в их руках. Контрабандисты пошатывались: видно было, что им пришлось приложить немалые усилия, чтобы доставить этого человека сквозь буран.

Они подтащили его ближе к костру, и в тот момент, когда капюшон соскользнул, перед ними оказалась измождённая женщина. Лицо было бледным, с тёмными кругами под глазами, а движения выдавали крайнюю степень усталости. Одной рукой она инстинктивно схватилась за округлившийся живот — было ясно, что она на поздних сроках. Женщина тяжело дышала. Никто не произнёс ни слова, но все поняли: она на грани.

— Мы нашли её на перевале в ущелье, — пояснил Зорба. — Кто знает, как она там оказалась. То ли в деревню шла, то ли в лечебницу, но метель не дала ей дойти. Если мудрость ваша дозволит, помогите ей.

Зорба намеренно вывел женщину в центр разговора. Он рассчитывал на снисхождение бедуинов, сделав ставку на эту встречу. Старец уловил его расчёт. Он задумчиво склонил голову и прикрыл глаза, словно прислушиваясь к собственным мыслям. Зорба отметил про себя, что тот не так стар, как показалось ему вначале, хотя волосы его были белы и редки, а лицо, частично скрытое покрывалом, избороздили глубокие морщины. Наконец старец кивнул и объявил:

— Гостеприимство для нас священно. Пусть дочери пустыни придут на помощь нашей гостье. Уведите её в тёплый шатёр. Дайте одеяла и тёплое питьё.

Не прошло и мгновения, как из ближайшего шатра, за пологом которого уже виднелись любопытные глаза, вышли женщины, с головы до ног укутанные в многослойные тобе из грубой шерсти, украшенные подвесками. Они осторожно подхватили путницу под руки и увели с собой.

Контрабандисты переминались с ноги на ногу в ожидании, пока старец вынесет решение. Он не спешил с ответом, хотя на его седых бровях уже искрился иней. Но старец словно не замечал ни леденящего ветра, ни бьющего в глаза колючего снега. Он внимательно всматривался в лица путников.

— Нам хотя бы дождаться утра, пока не стихнет ветер, — добавил Зорба с лёгким раздражением. — Звездопад... вы и сами видите, что творится. В долгу не останемся, само собой. Мы принесли прессованные угли для костров — горят долго и жарко. А ещё у нас есть немного танаторского табака: лучшего качества, уверяю вас. Мы не станем обузой.

— Звездопад... — медленно повторил старец, поднимая взгляд к небу, где сквозь вихри снега пробивались багровые всполохи. — Никогда еще звёзды не бегали столь часто, как сумасшедшие, по небесам. Никогда. Быть может, наступает конец веков, и наутро всех нас не станет... А пока пусть огонь согреет вас, как согревает всех, кто приходит с миром. Но помните: в нашей деревне свои правила.

***

Малик прижался к боку дедушки, стараясь не отстать. Он ещё не привык к такому ветру — тот бил в лицо, как твёрдый кулак, а снег колол глаза. Старец шёл молча, и мальчик тоже молчал, только крепче сжимал его рукав.

Перед этим они вместе проводили контрабандистов. Зорбу и его людей поселили в дальних шатрах — туда, где дым костров был гуще, а ветер слабее. Мальчик видел, как они перешёптывались, как оглядывались на бедуинов, но шли без возражений. «Пусть огонь примет вас, — произнёс старец. — Но не даст вам забыться».

Они почти вернулись к пограничным кострам, когда Малик первым заметил огни.

— Дедушка! — дёрнул он за рукав и указал рукой вверх. — Там светятся!

Старец остановился. Бедуины у костровых чаш тоже замерли, вглядываясь в метель.

Сначала был звук - низкий, едва различимый сквозь метель. Потом прорвался металлический скрежет. Огни становились ярче, превращаясь в круглые одноместные гравиплаты, похожие на огромные монеты, падающие с неба. Они медленно плыли над снегом, но было видно - им тяжело. Лёд облепил их бока, свисал с краёв, а под днищами натужно гудели двигатели.

— Ещё гости? — прошептал один из костровых.

— Пустыня не спрашивает, кого пускать, — ответил другой. Затем прищурился, вглядываясь в приближающийся караван и уверенно добавил:

— Торговцы пряностями пожаловали.

Мальчик притих. Машины торговцев казались живыми, измученными существами, которые пробираются сквозь буран, чтобы найти приют. Он представил, что это огромные светящиеся черепахи, уставшие от долгого пути.

— Они замёрзли? — спросил он тихо.

Старец не ответил. Он смотрел, как караван медленно движется к поселению, и лицо его было таким же непроницаемым, как скала за спиной.

Оставив на краю деревни свои гравиплаты, торговцы пряностями чинно проследовали к шатрам. Бедуины на входе в лагерь не смели их останавливать. Лишь склоняли головы, признавая древний договор между кочевниками и караванщиками. Малик разглядывал гостей с любопытством. Не потому, что никогда не видел караванов: пряности, ткани и иноземные диковинки приходили сюда каждый сезон. Но каждый раз это было по-новому: иные лица, иные запахи, иные истории. Сегодня морозный воздух наполнился терпким ароматом сушёных ягод шахрийского перца и прохладным запахом звёздного аниса.

Золотистые халаты торговцев с широкими рукавами и глубокими капюшонами струились тяжёлыми складками, словно жидкий свет, переливаясь в огне костров: то золотистым, то медным, то почти алым. Раньше мальчику казалось, что это просто пышная одежда, но теперь, вблизи, он разглядел: складки не мнутся, не промокают, а при движении вспыхивают мимолётными бликами. В швах поблёскивали тонкие линии термоэлементов. «Настоящий скафандр», — вспомнил он слова деда. Такие халаты могли согреть в лютый мороз и остудить в пекло. А куполообразные забрала в капюшонах прятали лица от ветра во время полёта, а может, и от тех, кто слишком пристально смотрит.

Завидев старца с мальчиком, процессия изменила маршрут и направилась прямо к ним. Один из торговцев выступил вперёд и с достоинством поклонился, сложив руки у груди. Мальчик заметил, как мужчина коснулся механизма на воротнике — с тихим щелчком забрало поднялось, скрывшись в жёстких краях капюшона. Перед ними оказалось усталое лицо с резкими чертами, покрытое тонкими ссадинами, будто оставленными песчаной бурей.

— Не окажете ли нам честь принять под свою крышу? — учтиво спросил торговец. — Наши караваны не могут двигаться дальше и нуждаются в передышке. Гравиплаты хороши для перелётов между оазисами, но не для такой бури. Если двинемся — потеряем и товар, и людей.

Малик невольно задержал дыхание. Он перевёл взгляд на деда: лицо его оставалось спокойным.

— Добро пожаловать, — произнёс старец, коснувшись ладонью сердца — жест искреннего приветствия. — Тепло наших очагов согреет вас. Но знайте: сегодня вы не единственные гости в нашей деревне. Если хотите остаться — сохраняйте уважение ко всем. Сегодня ночью это закон. Нарушите его — и очаги остынут.

Малик вместе с матерью, сёстрами и другими детьми деревни помогал размещать незваных гостей. Кто-то носил угли, от которых тянулся густой, смолистый аромат, кто-то натягивал занавесы из шкур и развешивал светильники. В шатрах понемногу выстраивался порядок: тепло, свет, разделение пространств. Путники не оставались в долгу: поддерживали пламя, варили вино, развлекали детвору рассказами о дальних краях. В эту ночь границы стёрлись; вой бури и тепло очагов сделали всех равными. В воздухе сплетались запахи, как нити невидимого ковра: пряности, шерстяные одеяла, дым жаровен, дух домашнего скота, сушёные травы.

Снаружи, на окраине деревни, у повозок бедуинов, уныло покоились гравиплаты торговцев. Они лежали в снегу, словно опрокинутые блюдца, безвольно прижавшись к земле. В нескольких километрах от них, за небольшим скалистым перевалом, беспомощно пережидал бурю яйцевидный межорбитальный космофургон контрабандистов. Лёд сковал его обшивку, а сквозь корку тускло мерцали аварийные огни. Маневровые двигатели молчали, дельтавидные крылья бессильно прилегали к корпусу — экипаж экономил драгоценное топливо.

***

Тревожные события холодной ночи не закончились. В самый разгар метели раздался вскрик — и все повернулись к беременной женщине, прибывшей с контрабандистами. Она схватилась за живот, лицо исказилось болью — начинались роды.

Бедуины тут же соорудили для нее ложе из циновок в женской половине шатра, где мирно сопели козлята. Угол отделили от посторонних глаз плотными шкурами и позвали повитух.

Роды оказались тяжёлыми. Схватки были сильными, болезненными, раскрытие шло медленно. Ко всему прочему роженица была немолода, что осложняло процесс. Женщина металась в полубессознательном состоянии, изредка приходя в себя и издавая громкие протяжные стоны. Время тянулось долго, а роды никак не продвигались к завершению. Повитухи заметно волновались и старались не отходить от женщины ни на шаг, но сильное кровотечение заставляло их постоянно бегать: то за свежей водой, которую топили из снега, то за чистыми простынями, то за отварами. Несколько бедуинок вызвались помочь. Они наполняли кувшины, резали ткани на тряпицы, заваривали травы, шептали молитвы.

Контрабандисты, сидевшие поодаль возле очага, старались делать вид, что не замечают происходящего. Они тихонько переговаривались между собой, изредка бросая настороженные взгляды на отгороженную половину шатра. Муки женщины были невыносимы, и даже закалённые жизнью охотники за наживой иногда с трудом сдерживали дрожь. Тени от костра танцевали на стенах, словно духи песков. Малик, принесший углей в гостевой шатер, невольно задумался: «А если они пришли за ней?» Он замер у входа, наблюдая, как мимо спешат мать и его сёстры с кувшинами. Он не понимал всего, но страх уже пропитал воздух, словно запах гари.

— Она выживет? — прошептал он.

Мать на ходу погладила по голове:

— Как духи решат, сынок.

В редких паузах между схватками становилось слышно, как ветер скребётся в стены полога. Малик решил не уходить до утра: здесь были его мать, сёстры и дедушка Мульбакар — старец деревни, которого он очень любил. Мальчик забился в угол, закутавшись в одеяло. Он закрыл ладонями уши, но глаза не отрывались от занавеса из шкур — там, где чья-то жизнь держалась на волоске.

Гдето через час он почувствовал, как суета вокруг медленно тает. Теперь в шатре стало тише, но не спокойнее — просто тревога сменила облик. Она пряталась в длинных тенях, в приглушённых голосах, в горячем дыхании огня, в густившемся запахе дыма. Мальчик незаметно для себя переключил внимание на одинокого седовласого путника у очага. Тот держался особняком: не то чтобы отчуждённо, но так, будто между ним и остальными всегда оставалась невидимая грань.

Сначала мальчик подумал, что путник пришёл с караваном торговцев, но у того не было золотого скафандра. Тогда решил: значит, с контрабандистами. Уж слишком незаметно он появился, словно просочился сквозь метель. Но никто не спрашивал, кто он и откуда. В этой суматохе было не до расспросов.

Малик присмотрелся: кожа у незнакомца смуглая, как у шахрийцев, и глаза карие. Но разрез глаз удлинённый, с лёгким косым наклоном, как у птиц, что парят над барханами. Сидит он прямо, словно пальма у колодца. «Интересно, откуда он родом, с какой планеты?» — задумался мальчик. Незнакомец говорил мало, но когда обращался к бедуинам, его речь поражала безупречным владением общим наречием . Он произносил слова так чисто и отчётливо, что они звенели, как лёд. Даже опытные купцы на базарах и в караван-сараях не говорили так безупречно. Даже дедушка Мульбакар, прочитавший множество священных книг и обладавший знаниями, простиравшимися далеко за пределы здешних земель, не владел столь свободно общим языком. Ведь выучить его было непросто. Сам мальчик пока мог выговорить лишь пару заученных фраз: «Сколько это стоит?» или «Мне кулёк леденцов из звёздного аниса». Определённо, этот путник был не простым чужеземцем. В нём было что-то, от чего становилось не по себе. Может быть, это из-за шрама на правой щеке? Длинный, от виска до подбородка. А может, все дело в суровом, почти каменном выражении лица? Никто, кроме мальчика, не обращал на незнакомца внимания. Для остальных он был ещё одним путником, затерявшимся в толпе. В шатре, где каждый спешил согреться, переброситься словом или проверить поклажу, чужеземец не вызывал любопытства.

Пришелец сидел, завернувшись в плащ с меховым подбоем, и, казалось, дремал, изредка поднося к губам чашку с горячим вином. Но его глаза, полуприкрытые веками, зорко следили за движениями в глубине шатра. Когда оттуда донёсся очередной стон, рука с чашкой на мгновение застыла на полпути. Малик заметил это. Он продолжал наблюдать, пока мать не окликнула его по имени. Он побежал к ней, но образ незнакомца остался с ним, как тень от костра, которая на миг приняла странную форму и тут же растаяла.

— Что-то затянулись роды... не к добру это, — встревоженно заметил Зорба, помешивая варево в котле и время от времени подкидывая угли в очаг. Недалеко от них, в сумраке, красным огнём горела переносная жаровня, на которой женщины коптили тонкие ломтики козьего мяса, уложенные на решетку и подвешенные над огнём там, где дым отделяется от пламени. Было слышно, как шипит жир, капающий на раскалённые угли. Время от времени женщины подбрасывали в огонь пучок влажной травы, и тогда от огня черными клубами валил дым, наполняя шатер густым, бархатистым ароматом. Дым медленно уходил через отверстие в вершине купола, и женщины то закрывали, то вновь приоткрывали его, регулируя тягу, — так, чтобы дым окуривал мясо, но не ел глаза. Иногда они передвигали кусочки мяса прутиком или руками, облизав пальцы, чтобы не обжечься. В воздухе повисло ожидание ужина.

— У моей третьей жены тоже роды были долгими, — спокойно отозвался сидящий рядом старец, неторопливо набивая трубку красным танаторским табаком, которым его угостили контрабандисты. — Повитухи знают своё дело.

Он постучал по длинному чубуку, аккуратно утрамбовывая курительную смесь в чаше. Затем, осторожно водя горящей щепой над поверхностью табака, сделал легкие, неспешные затяжки, постепенно раскуривая смесь. Когда табак равномерно занялся, он поднес мундштук к губам и с наслаждением затянулся горько-пряным дымом.

— Жизнь и смерть всегда идут рядом, — добавил он. — Рождение — это своего рода смерть для прежней жизни. А смерть — лишь начало нового пути. Таков вечный круговорот бытия.

В шатре на минуту стало спокойнее от его мудрых слов и размеренных действий. Но приглушённые крики роженицы нарушили эту хрупкую идиллию, и путники вновь ощутили, как нутро сжимает тревога.

Старец погрузился в раздумье. Его звали Мульбакар, что означало «сын ветра», он родился и вырос в уединении огромных пустых пространств. Он с удовольствием принимал гостей и любил, когда все собирались вокруг очага, чтобы рассказывать старые истории и обсуждать мелкие происшествия повседневной жизни. Но затем, когда огонь прогорал, и черный виверн, привозивший на своём хребте ночь, неслышно пересекал деревню, каждый удалялся в свой отдельно стоящий шатёр — жить своей жизнью, дышать полной грудью, наслаждаться тишиной. В пустыне у каждого жителя есть время, покой и обстановка, необходимые, чтобы познать себя, смотреть вдаль, изучать природу или размышлять обо всем, что узнаешь из священных книг. А там, в Магришахе, и даже в крохотных приисковых поселениях, нет ни покоя, ни времени, ни пространства. Как прямо сейчас в этом шатре. Можно ошалеть от шума и чужих проблем, голосов и суеты посторонних людей. Создаётся впечатление, будто то, что происходит с другими, гораздо важнее тебя самого. «Традиция гостеприимства существует тысячи лет, Мульбакар, - сказал он себе, — а ты — всего лишь шестьдесят. Терпи!»

Он вдруг испытал ощущение пустоты под ребрами, что-то вроде предчувствия, которое раньше никогда его не охватывало. Что-то незримое вызывало тревогу. «То ли в деревню шла, то ли в лечебницу», — говорил Зорба, однако лицо женщины носило на себе печать такого глубокого страдания, которая не могла появиться за несколько дней голода и жажды в пустыне.

Мульбакар всмотрелся в лица гостей, пытаясь найти в них ответы на свои вопросы. Душа бедуина и традиции пустыни твердили ему, что он поступил правильно, предоставив путникам свой кров, ибо гостеприимство было первой заповедью их неписаного закона. Но инстинкт человека, привыкшего действовать по наитию, и шестое чувство, не раз спасавшее его от смерти, шептали, что он играет с огнем и что пришельцы подвергают опасности покой, который стоил ему больших усилий.

— Вы слышали про новые залежи гелиотита в Запретных горах? — спросил молодой торговец пряностями, очевидно, желая сменить тему разговора. В его глазах мелькнул жадный блеск. Свой золотой костюм он небрежно повесил за шкирку в углу шатра, и тот теперь походил на безвольную тряпичную куклу с опущенной головой. Легкие блики скафандра, словно бабочки, порхали по стенам, создавая странную игру света и тени.

— Говорят, имперские рудокопы еще не прознали про это место. А камня там столько, что на целую жизнь хватит!

Контрабандисты у огня переглянулись. Один хмыкнул: «Мечтатель». Другой лишь покачал головой, вспоминая потерянных товарищей.

— Утри слюни, юнец, — усмехнулся Зорба. — Думаешь, тебя ждет лёгкая нажива? Путь к этим сокровищам лежит через Камнеморье, а это проклятое место. Ты на своей платформе не сможешь обогнуть перевал, он слишком высок. А те, кто пытался пройти тем путем пешком, либо сгинули в пропасти, либо стали добычей ползунов и камнезубов.

— А если на шаттле? У меня есть маневренный корабль, я смогу проскользнуть там, где другие не рискнут.

— А садиться где будешь? Там нет ни одной площадки, подходящей по размеру. Разобьёшь корабль и сам погибнешь

Молодой кладоискатель на мгновение задумался.

— А что, если найти другой путь? — не унимался он. В его голосе слышалась упрямая надежда. — Через старые шахты, о которых никто не знает?

Мульбакар неохотно вмешался в разговор:

— Некоторые дороги существуют только в легендах, юноша. И не всегда стоит их искать. Горы не любят чужаков и не отпускают тех, кто потревожил их покой.

— Торгуй специями, мальчик, и не лезь в опасные авантюры, — поучительно добавил Зорба. — Твой товар ждет тебя в оазисах, а не в ущельях за горизонтом. Торговля — дело прибыльное, почтительное. Зачем тебе эти приключения?

Наконец Мульбакар жестом показал, что всем пора спать. А сам, как у него было заведено по вечерам, подозвал младшего внука Малика, которого достаточно напугала история с родами, и, несмотря на стужу, пошел вместе с ним проверять, накормлен ли скот, выполнили ли мужчины деревни его указания, достаточно ли хорошо разведены внешние костры, соблюдают ли остальные гости правила, и все ли в порядке в его небольшом «государстве», включавшем в себя десяток шатров из звериных шкур, полдюжины барасти, сплетённых из пальмовых листьев, замерзший колодец, одиннадцать пальм, горстку коз, гамалов и склиффов. Затем они не спеша поднялись на высокую и твёрдую дюну, защищавшую лагерь от западного ветра, и сквозь метель попытались осмотреть остальные пределы: бесконечное пространство пустыни, утопавшей в снегу, где он, Мульбакар, был полноправным правителем, да к тому же хозяином единственного на сотни километров колодца. Вместе с Маликом они вознесли молитву духам, благодаря их за тысячи милостей, которыми они осыпали их головы. За то, что ниспослали замечательную семью, что скотина здорова, пальмы летом плодоносят, а самое главное — что позволили родиться среди свободных сынов пустыни. Вдруг, всего на миг, снежные тучи раздвинулись, приоткрыв кусок чистого ночного неба, где полыхал метеоритный дождь. Создавалось впечатление, что звезды спускаются и падают, чуть ли не касаясь земли, и Малик даже протянул руку, словно и впрямь мог коснуться ярких огней кончиками пальцев.

— Должно быть, это какой-то знак судьбы, — сказал Мульбакар. — Таким способом духи хотят указать нам на что-то, но на что?

Они понаблюдали ещё немного, пока окошко в небе снова не задернула мутная снежная мгла. Увидев, что мальчик зябко жмется к нему, Мульбакар взял его на руки и понес в свой шатёр. У входа он на несколько мгновений остановился и прислушался. Малик сопел, пригревшись в его руках; если не завывал ветер, тишина становилась такой плотной, что даже давила на уши. Мульбакар любил эту тишину.

***

А в гостевом шатре, где проходили роды, нарастала суета. После ухода старца голоса повитух становились громче и тревожнее, пока не слились в единый встревоженный гул. Путник со шрамом мгновенно насторожился. Он поднялся беззвучно и, склонив голову в знак уважения, пробрался между людьми, животными, клубами дыма от жаровен — туда, где лежала роженица. Одна из повитух — сухощавая женщина в чёрном тюрбане, бледная как мел, -выскользнула из плотных занавесок, прижимая к груди охапку окровавленных простыней. Рукава её платья были засучены выше локтей, и на предплечьях, тонких и жилистых, как ветви финиковой пальмы, виднелись пятна крови. Незнакомец схватил её за руку.

— Постой, сестра, - тихо попросил он, и голос его звучал по-отечески мягко, — не уходи. Удели мне минуту.

— Что ты хотел, почтенный господин? — вежливо спросила повитуха, всем видом показывая, что торопится. Её подбородок слегка дрожал, а взгляд то и дело обращался к занавескам. Путник мягко, но настойчиво удерживал её руку.

— У меня к тебе всего одна просьба. Вот, возьми.

Он протянул небольшой мешочек, который тихо звякнул. Повитуха даже не попыталась принять подарок, лишь внимательно посмотрела на незнакомца.

— За что это, господин? Я не беру платы за помощь.

Путник перешёл на шёпот:

— Это не плата, а знак уважения. Ребёнок, который родился... я хочу забрать его.

Повитуха помолчала.

— Разве ты — отец?

Вопрос поставил незнакомца в тупик. На его лице мелькнуло сомнение, но он быстро овладел собой.

— Да, я отец, — ответил он твёрдо.

Повитуха медленно изучала его, словно пытаясь прочесть что-то в глубине глаз. Тонкие пальцы нервно теребили край передника. Она явно пыталась понять, как почтенный иноземный господин мог быть отцом ребёнка от коренной женщины-нищенки. Брови её слегка приподнялись, в глазах промелькнуло любопытство, смешанное с сочувствием.

Путник заметил это и продолжил, и в голосе его зазвучала печаль:

— У каждого из нас свои тайны, сестра. Моя связь с этой женщиной — одна из них. Но сейчас важно лишь одно: жизнь ребёнка, что пришёл в этот мир. Я бы хотел взять его с собой.

Он сделал паузу, а затем добавил:

— Уверен, ты знаешь, как отчаянно цепляется мать за своё дитя. Однако поверь моему опыту. Порой лучшее, что мы можем сделать для младенца, — забрать его у матери, которая не в силах дать ему должное будущее.

Он смотрел так, что повитухе стало трудно отвести глаза. А его искусная речь оплетала разум.

— Ты ведь хочешь, чтобы ребёнок был в безопасности? Помоги мне спасти его судьбу.

Повитуха колебалась. Потом нехотя кивнула.

— Хорошо, господин, — сказала она, складывая простыни на пол. — Но денег не надо. Раз ты отец, я проведу тебя к роженице. Может статься, она сама отдаст тебе малыша.

В глазах незнакомца мелькнул интерес.

— Почему ты так думаешь? — спросил он.

— Господин, женщина едва ли переживёт эту ночь. В её положении мать подумает прежде всего о судьбе ребёнка. А ты, я вижу, человек не бедный и не злой. Возможно, ты и вправду позаботишься о малыше.