Случайный урожай

»Да.«

«Что это за толпа?»

«В основном, это спортивные и драматичные события, я думаю».

«Тогда я поужинаю и переночую в клубе. Боротра — единственный зрелищный спортсмен, который меня интересует, и он, вероятно, не приедет».

Он высунул голову из окна такси, сообщив об изменении адреса и попросив водителя ехать медленнее. Я видел, что он нервно взволнован, и уже начинал понимать, что в таком настроении он много говорит, пытаясь ускорить мыслительный процесс — попытка, которая обычно терпела неудачу, оставляя после себя кучу незаконченных предложений, смешанных метафор и неотшлифованных эпиграмм, с кое-где встречающимися фразами, достойными одной из его речей, но произнесенными так небрежно, что если слушатель не расслышал их в тот момент, сам Райнер уже никогда не смог бы вспомнить их потом. Я пытался передать впечатление от такого рода разговора, но даже самый точный репортаж упустил бы любопытное волнение голоса и жестов, оркестровку каких-то внутренних эмоций, бурлящих под поверхностью. И, как мне казалось, эти эмоции не угасали от усталости, а скорее нарастали до угасающей кульминации, подобно тому как электрический плафон вспыхивает ярче перед последним обрывом нити накаливания. Именно этого я вдруг испугался, и он заметил мой тревожный взгляд.

«Прости, Харрисон, что я такой болтун, но это происходит после публичных выступлений — мне всегда кажется, что я должен использовать оставшиеся слова, или, может быть, те слова, которые я не смог использовать... Полагаю, ты бы назвал меня довольно хорошим оратором?»

Я сказал, что мне это, безусловно, следует сделать.

»И вы, наверное, догадываетесь, что мне это дается легко?«

«Всегда так кажется».

Он рассмеялся. «Вот что даёт практика. Я НЕНАВИЖУ выступать на публике — я всегда втайне боюсь, что расплачусь, начну заикаться или что-то в этом роде. Особенно заикание... конечно, этого никогда не происходит... Кстати, помнишь ту гору в Дербишире, которую, как мне показалось, я узнал?»

»Да.«

«Подобное происходило и в Ланкашире, только не так романтично. Просто дом в ряду. Я помогал Никсону на дополнительных выборах в Броудли — мы проводили встречи на углах улиц, а потом Никсон таскал меня по округе, пожимая руки и целуя младенцев — так его отец попал в парламент Гладстона, и Никсон до сих пор так делает. Признаюсь, я довольно цинично отношусь к выборам — сам вид результатов голосования, когда две строки цифр аккуратно складываются в третью, вызывает у меня такое же раздражение, как и бухгалтерский баланс компании, до последней копейки... чья копейка? Была ли вообще копейка?... Например, мое большинство в Литэмшире — ровно двенадцать, — но кто же были эти двенадцать? Двенадцать хороших и верных людей, может быть, или двенадцать пьяных неграмотных...? Разве вы иногда не чувствуете, насколько все это ЛОЖНО и насколько ложно успокаивает — эта статистическая мишура XIX века точность, как будто исторический потоп может течь ручейками, достаточно аккуратными для полива сада, достаточно безопасными для миллиона кранов в ванных комнатах пригорода... но когда разразится буря, кого будет волновать, если ряды маленьких цифр все еще сходятся — кого будет волновать, если все суммы неверны, если один человек знает правильный ответ?

«Вы говорили о доме».

«О да… Просто обычный четырехкомнатный рабочий дом — десятки тысяч таких. Холодный день, и пока мы стояли и ждали у двери, я видела яркое желтое свечение огня за кружевными занавесками окна гостиной. В этом тоже ничего необычного, и все же… трудно описать мои чувства, словно этот дом ждал меня — радушно — из зимних сумерек в теплый свет камина… приветствие дома».

В его глазах читалось нетерпение, и я, пытаясь ускорить его рассказ до конца пути, спросил: «Исчезло ли это чувство, когда дверь открыл незнакомец?»

«Я сейчас к этому перейду… Нас было трое: Никсон, я и Рэнсом, местный партийный секретарь, милый маленький человечек. Мы стучали и стучали, но никто не приходил. Потом я увидел, как Рэнсом шарит в кармане. „Не могу вспомнить, где она“, — сказал он, — „но думаю, она скоро вернется“». Тогда я понял, что это ЕГО дом, и что нас пригласили войти. Он нашел ключ, отпер дверь, и мы вошли. Никакого холла или прихожей — сразу в тепло и свет камина. На плите дымился чайник, стояли чашки и блюдца, тарелки с хлебом и маслом. Все было безупречно чисто, мебель блестела, где-то громко тикали часы. Все было так прекрасно, эта теплая маленькая комната. Мужчина все время говорил о своей жене — как она гордилась тем, что пригласила в свой дом на чай двух таких мужчин, как Никсон и я, — такая честь — она никогда этого не забудет — и как ей будет неловко, когда она вернется и застанет нас уже здесь. «Спорю, она уже за углом купила нам дандийский пирог», — засмеялся он. Но со временем он сам начал немного смущаться и вскоре предложил нам самим выпить чаю, не дожидаясь его жены. Так мы и сделали — я сел в кресло-качалку у камина, и пламя... Они все еще так ярко сверкали, что нам не понадобился никакой другой свет, хотя к тому времени, как мы ушли, на улице уже было довольно темно.

»Значит, вы никогда не видели его жену?«

«Нет, она не вернулась вовремя... Но та комната — то чувство, которое я там испытывал — чувство комфорта, чувство, что меня там ЖДУТ... Это просто еще одно подобное чувство. Эта часть моей жизни — ну, вы помните, что я вам рассказывал в Кембридже?»

«Почему тебя это так беспокоит?»

«Я бы не стала этого делать, если бы оно оставило меня в покое. Но оно продолжает дразнить меня — подсказками. Так что же мне делать?»

«Я по-прежнему считаю, что нужно больше отдыхать и меньше работать».

Он похлопал меня по руке. «Приятно знать, что я могу поговорить с тобой, когда у меня такое настроение. Ватсон для моего Шерлока, да? Или, может, это не совсем комплимент?»

«Во всяком случае, не самому себе. Уотсон был, по крайней мере, ЧЕСТНЫМ идиотом».

Он улыбнулся. «Это, должно быть, высшая критика. Конечно, вы родились слишком поздно, чтобы чувствовать то же, что и я — Шерлок на Бейкер-стрит, всё в порядке».

«Теперь, когда мы осознали, что в мире почти всё не так…»

«Знаю — это была часть иллюзии. Помню, как Шелдон взял меня в Лондон, когда мне было шесть или семь лет… Первым местом, которое я попросил показать, была Бейкер-стрит, и, будучи отзывчивым парнем, он не сказал мне, что эти истории — всего лишь выдумки. Однажды днем в начале века мы серьезно шли по тротуару — маленький мальчик и дворецкий его отца — с почтением глядя на высокие дома, преклоняясь перед героями. Далекие троны могли пошатнуться, анархисты могли бросать бомбы, несколько низших слоев общества могли вести себя вызывающе в самых неожиданных уголках мира, но в конце концов бояться было нечего, пока величественный английский Холмс, под кайфом и в халате, готовясь к действию, напрягал мозги для финального подсчета с Мориарти! А кто, черт возьми, был этот Мориарти? Да просто крутой мошенник, которого честный идиот романтизировал, чтобы создать себе репутацию героя! Всего лишь сутулый Раффлз средних лет! И это, имейте в виду Ты был худшим, что мог себе представить мир наших отцов, когда речь шла о подпольных силах и силах зла!... Ну что ж, счастливые времена. Лучше оставь такси себе, чтобы поехать домой. Спокойной ночи!

* * *

До этого я не воспринимал проблему Райниера всерьез. Во-первых, потеря памяти — это нормальное явление. Все мы забываем вещи, и с такой же вероятностью можем вспомнить о них спустя долгое время после того, как нам покажется, что они забыты навсегда. Часто это напоминание настолько слабое, что представляет собой лишь подсказку, которую мы не пытаемся проверить, потому что она кажется нам неважной. Необычность опыта Райниера заключалась в том, что он действительно считал это важным, так что из чего-то просто загадочного это уже превратилось в навязчивую идею.

Часть его истории, несомненно, можно было проверить, и я уже испытывал достаточно любопытства, чтобы попытаться это сделать. Я ничего ему не сказал, но в следующий раз, когда представилась возможность, я попросил мисс Хоббс в общих чертах рассказать о ранней жизни и карьере ее работодателя. Она была более чем готова — за исключением постоянной склонности переходить к более поздним и несколько пренебрежительным сплетням о миссис Райнер. «Разве он не был на войне?» — начал я, задав главный вопрос, который мог задать любой.

«Ах да. Он получил медаль — вы разве не знали? И самое странное — они думали, что он мертв. Поэтому ее вручили позже… позже…»

»Посмертно.«

«Да, именно так. Но их нельзя было винить, потому что после нападения он пропал без вести, и о нем ничего не было слышно до тех пор, пока… ну, прошло много лет, и он внезапно, без всякого предупреждения, не вернулся домой. А потом выяснилось, что он потерял память».

«Мне кажется, это история, достойная заголовков».

«Вы имеете в виду в газетах? О нет, это держалось в секрете — семья не хотела никакой огласки».

«Для большинства знакомых мне журналистов этого было бы недостаточно».

«Ах, но Шелдон всё это устроил».

»Шелдон?«

«Он дворецкий в Стуртоне. Вы ведь ещё не были в Стуртоне?»

»Нет.«

«Это действительно чудесное место».

«Шелдон кажется замечательным дворецким, если умеет мешать журналистам находить интересные истории и редакторам их публиковать».

«Ну, он действительно замечательный, и я думаю, что он знает почти всё — по крайней мере, о семье. Он правит Стуртоном — живёт там круглый год, даже зимой, когда семья никогда не выезжает из города. Я ему очень многим обязана — в те времена я была всего лишь местной девушкой, работала бухгалтером и секретарем в доме, и это постоянно сводило меня с Шелдоном». Она добавила довольно кокетливо: «Вы знаете — или, может быть, не знаете — как трудно девушке, работающей в большом доме, если дворецкий не такой, каким должен быть».

Я сказал, что могу себе это представить.

«Шелдон всегда был джентльменом. Ни одно его слово или жест не вызывали у кого-либо возражений».

Я ничего не сказал.

«А позже, когда мистер Чарльз возглавил компанию Stourton, Шелдон лично спросил его, может ли он чем-нибудь мне помочь, иначе, я полагаю, меня бы здесь не было».

«Понятно… Но вернемся к тому времени, когда мистер Райнер — я имею в виду НАШЕГО мистера Райнера — внезапно вернулся в Стуртон. Вы тогда там работали?»

«Не только тогда. Было Рождество, и поскольку старик Райнер болел, они отменили обычные вечеринки и дали мне выходной. Вечеринки всегда занимали меня — я писала приглашения, рассаживала гостей и все такое».

«Каким был мистер Райнер после возвращения?»

«Я не видел его довольно долгое время, но знаю, что из-за этого было много проблем, так или иначе — Шелдон никогда не расскажет нам и половины того, что произошло».

Так след оборвался; она мало что знала о том, что на самом деле произошло; с тех пор прошло много лет, старый мистер Райнер умер, и, вероятно, та же участь постигла большинство сотрудников, у которых в то время можно было бы получить какие-либо разъяснения. Возможно, где-то остались следы, досье, сохранившееся в забытых файлах, служебные записки, спрятанные в официальных архивах; но шансы обнаружить их или даже выяснить, существуют ли они вообще, казались невелики.

«Довольно загадочно», — заметил я. — «Неужели сам господин Райнер никогда не пытался это разгадать?»

«Вы имеете в виду, пытался ли он что-нибудь вспомнить?»

«Ну, а кроме этого — разве он никогда ни с кем не консультировался — ни со специалистами, ни с психоаналитиками, ни с кем-либо еще?»

«Вы его не знаете, иначе бы не стали спрашивать. Последнее, что он когда-либо сделал бы, это пошел бы к кому-нибудь и рассказал бы что-нибудь о себе. Единственный человек, с которым он когда-либо разговаривал, был тот, кого он знал в Кембридже, какой-то профессор — кажется, его звали Фримен».

«Вы имеете в виду доктора Фримена — того самого доктора Фримена?»

«Возможно, он был врачом».

«Высокий седовласый мужчина с сутулостью?»

«Да, это был он — он часто навещал Чарльза до свадьбы. Вы его знаете?»

«Немного. Почему бы и нет после свадьбы?»

«Ему не нравились вечеринки, и я думаю, ему не нравилась госпожа Райнер за то, что она начала всю эту жизнь для Чарльза. Она очень амбициозна, знаете ли. Говорят, она сделает его премьер-министром, прежде чем закончит свою карьеру».

Я рассмеялась — сама слышала подобные замечания, за которыми, как правило, следовали какие-нибудь непристойные комментарии по поводу ее умения устраивать вечеринки. Мисс Хоббс добавила: «Не то чтобы она плохая хозяйка — это я точно скажу».

Раз уж этот вопрос был поднят, мне показалось, что миссис Райнер СЛИШКОМ хороша, и по этой причине она может промахнуться мимо секретной английской мишени, в которую можно попасть только из ружей с точностью 97 или 98 процентов. Всё, что выше этого, даже если это достижимо, опасно в Англии, потому что англичане не доверяют совершенству, считая его в манерах клеймом иностранцев, так же как они подозревают, что зубы – результат стоматологических процедур. Всё это, конечно, я не обсуждал с мисс Хоббс.

Через несколько дней я встретил Фримена. Он был довольно внушительной фигурой в Кембридже, как в мое время, так и во времена Райнера, но недавно вышел на пенсию и поселился в Ричмонде с незамужней сестрой. Вероятно, это была одинокая жизнь, и он, казалось, был рад услышать мой голос по телефону и принять приглашение на ужин. Я знал его довольно хорошо, поскольку он долгое время был президентом Философского общества, а я в последний год — его вице- президентом, и хотя он написал несколько стандартных работ по психологии, он не был настолько опытным психологом, чтобы заподозрить скрытый мотив в моем явном желании навестить его и поговорить о старых временах.

В тот же вечер мы встретились в ресторане Boulestin's.

После терпеливого ожидания неизбежного вопроса о том, чем я сейчас занимаюсь, я ответила, что стала секретарем Райниера.

«Ах, Райнер… да», — пробормотал он, словно перебирая в памяти воспоминания. И добавил, тихо посмеиваясь: «Что ж, история не повторится».

»Что ты имеешь в виду?«

«Он женился на одной из них».

«Вы имеете в виду миссис Райнер? Вы хотите сказать, что она была его секретаршей до мисс Хоббс?»

«О, эта женщина по фамилии Хоббс всегда была с ним — семейная реликвия. Ей, наверное, лет сорок, если не меньше. Что она в конце концов сделала — ушла на пенсию?»

«Она уезжает, чтобы выйти замуж».

«Боже мой, я никогда не думал, что настанет ее очередь. Кто же счастливчик?... Но я сам могу ответить на этот вопрос — Райниер, раз уж он от нее избавился».

«Значит, вы её знаете?»

«К счастью, почти никогда. Но она писала мне самые нелепые записки всякий раз, когда Райниер назначал мне прием. Предполагалось, что они от него, но я совершенно случайно позже узнала, что она подделала его подпись… АБСУРДНЫЕ записки — меня, как психолога, заинтересовало, что она сочла их уместными».

«Но вернемся к миссис Райнер…»

«О, она работала в его городском офисе, кажется. Другая династия. У этих великих магнатов целые отряды секретарей».

«Странная мисс Хоббс ни словом об этом не обмолвилась. Я думала, ей бы понравилось поехать на ней домой».

«С психологической точки зрения, я думаю, вы ошибаетесь. Она предпочла бы скрыть тот факт, что, хотя они обе, так сказать, были равны на старте, победила другая женщина».

«Возможно. Я так понимаю, вы довольно хорошо знаете Райнер?»

«Раньше так и было. Видите ли, изначально у меня было преимущество в том, что я встречался с ним анонимно».

«Мне не совсем понятно, что вы имеете в виду».

Он, выпивая еще один бокал бренди, продолжил: «Райнир — странный человек. Он испытывает странный страх перед собственной личностью. Он позволяет узнать себя лучше всего, когда думает, что вы не знаете, кто он... Это интересная психологическая особенность. Я впервые встретил его через Вернета, который был его наставником в колледже Святого Свитина. Видимо, он рассказал Вернету о… э-э… ну, может быть, мне не стоит это обсуждать, но это было интересно мне — как психологу, — но не особенно Вернету, который был всего лишь историком». Снова смешок. «В общем, Вернет смог получить разрешение передать мне это только при условии, что не будет разглашать его имя, и, услышав, о чем идет речь, я так заинтересовался, что мы даже договорились о встрече — опять же анонимно — я не должен был знать, кто он... Но я открою вам секрет — Вернет мне об этом сказал наедине заранее — о беспринципном человеке, Вернете. А потом, однажды утром, несколько месяцев спустя, я не смог найти свой велосипед у ворот колледжа после лекции, но на его месте стояла похожая модель с надписью «Чарльз Райнер». Я воспользовался его ошибкой, чтобы навестить его, и должен сказать — после первоначального смущения — мы очень скоро подружились». Он добавил: «И теперь, конечно, я знаю, о чем вы меня спросите, но, будучи менее беспринципным, чем Вернет, я не могу вам сказать».

«Думаю, вам это не нужно, потому что я и так знаю о… э-э… особенностях Райнера. Полагаю, дело было именно в этом».

«Предположим, вы сначала скажете мне, что это такое».

«Пустой период в его жизни, который он не помнит».

«Довольно неточное описание».

«Без сомнения, и именно поэтому мне очень хотелось бы услышать ваше мнение».

Он улыбнулся. «Это был необычный случай, но я слышал о нескольких подобных. Они описаны, знаете ли, в технических журналах. У Райнера были — если можно так выразиться — определенные нити воспоминаний о том периоде, хотя они были настолько слабыми, что поначалу почти исчезали. После его отъезда из Кембриджа мы не виделись десять лет — к тому времени нити стали немного отчетливее. Моей целью, когда я снова познакомился с Райнером после десятилетнего перерыва, было упорядочить эти нити, распутать их — расширить их, так сказать, до полного корпуса воспоминаний».

«Я понимаю. Но у вас ничего не получилось».

«Вы спрашиваете меня об этом или говорите мне?»

«В каком-то смысле и то, и другое».

Он сказал, улыбаясь: «Я всегда ожидал, что к нему в конце концов вернется вся память — понемногу, понемногу, — пока, наконец, как ключ, поворачивающийся в замке, или как последние кусочки пазла, все не встанет на свои места. Но, как я понимаю, этого еще не произошло?»

«Компоновка еще продолжается, но до завершения еще далеко».

«Скажите, Харрисон, позвольте задать вопрос: почему вы проявляете такой живой интерес к этому делу? Это вряд ли входит в круг ваших секретарских обязанностей... Или всё-таки входит?»

«Он мне нравится, и мне очень жаль, что его это до сих пор беспокоит. Это единственная причина».

«Хороший».

«А теперь скажи мне кое-что — у тебя есть какие-нибудь теории насчет этого пустого участка?»

«Теории? Могу только предположить, что это было очень тяжелое время. Он получил травму, если я правильно помню, чуть выше левой теменной кости…» Он начал описывать медицинское состояние, которое мне ничего не объяснило. «Это была травма, требующая оперативного лечения — возможно, серии операций. Поэтому, возможно, жаль, что он до сих пор беспокоится, как вы говорите. Даже если бы к нему сейчас вернулись все воспоминания, это, вероятно, были бы только боль, несчастье, скука».

«С другой стороны, даже такие воспоминания могут быть лучше, чем нарастающая одержимость их утратой?»

»Возможно.«

После этого мы некоторое время молчали. Затем я спросил: «Вы знаете, что его взяли в плен немцы?»

«О да. Но немецкие или английские — все больницы — неприятные места, особенно для человека, который никому не может сказать, кто он. Я предполагаю, что немцы лечили его безымянно или по ошибке под чужим именем, а затем вернули в Англию на тех же условиях. А ведь в Англии есть и другие больницы, полные переживаний, которые никто не хотел бы вспоминать. Было множество случаев контузии и потери памяти, на лечение которых уходили годы — некоторые из них продолжаются и по сей день, да поможет им Бог. Всё это произошло так давно, что я не понимаю, как мы можем когда-либо узнать все подробности. Расскажите мне СВОЮ теорию, если она у вас есть».

«В том-то и проблема, что у меня этого не было».

«Настоящая проблема, конечно же, в миссис Райнер».

Любопытно, как люди рано или поздно сами завели разговор о ней. Фримен, поначалу сдержанный в отношении бывшего друга, теперь не видел причин скрывать свое мнение о жене своего бывшего друга. «Она необычная женщина, Харрисон».

«Ну, он тоже не совсем обычный».

«Они хорошо ладят друг с другом? У вас такое впечатление?»

Я осторожно ответил: «Думаю, из неё получилась бы хорошая жена политика».

«И, полагаю, вы считаете, что из него получился бы хороший политик?»

«У него есть некоторые необходимые качества. Он умный оратор и умеет находить общий язык с людьми».

«Когда у него хорошее настроение. Он не всегда... Вы когда-нибудь слышали об ужине антикваров в Бриджлоу?»

Я покачал головой.

«Это было… ну, несколько лет назад. Он должен был помогать кандидату, и во время предвыборной кампании мы пригласили его на наше ежегодное собрание — строго внепартийное, просто полуобразованное общество, с акцентом на полуобразованность. В то время я был президентом, и Райнер сидел рядом со мной за столом. В середине его речи, которая началась довольно неплохо, произошел небольшой инцидент, вызванный тем, что старый генерал Вич-Ферлоу, опоздав, извинился — у него сломалась машина или что-то в этом роде. Он говорил довольно громко, как большинство глухих людей, и, конечно, это БЫЛО раздражающим для выступающего, но весь инцидент закончился за минуту, большинство людей смирились бы с этим. Райнер же, казалось, внезапно замер, не смог скрыть своих чувств, почти сразу закончил свою речь и покинул стол раньше, чем мог бы. Я вышел с ним на минутку, откровенно сказал ему, что считаю его поведение довольно ребяческим — конечно, возраст и немощность дают людям право на некоторую снисходительность — это было не так. Как будто имела место какая-то преднамеренная невежливость. Затем он, довольно панически, сказал: «Дело было не в этом — дело было в самом человеке — возможно, в какой- то химической реакции, в том, как мы реагируем друг на друга». Мне его объяснение показалось еще более странным, чем его поведение.

Я остановился, не дав себе оставить комментарий, и Фриман, заметив это, сказал: «Давай, а что ты хотел спросить?»

«Мне просто интересно — возможно ли, что у него сохранились какие-то подсознательные воспоминания о том, что он уже встречался с генералом?»

«Я подумал об этом позже, но мне показалось маловероятным, что они когда-либо могли встретиться. Он даже не знал имени генерала. А если бы они и встречались раньше, я все равно не вижу причин для вражды — старик был просто придирчивым, простодушным, глупым парнем с выдающейся военной карьерой и репертуаром исключительно скучных историй об охоте».

«Присутствовала ли миссис Райнер на ужине?»

«Нет, она бы ни за что не пришла ни на одно мероприятие, где бы я ни был президентом — это совершенно точно». Он добавил, словно обрадовавшись возвращению к теме: «Странная женщина. Я не уверен, что полностью ей доверяю — и это не потому, что она мне не особенно нравится. Дело в чем-то более глубоком. Мне всегда кажется, что она что-то скрывает. Полагаю, это часть моей работы — обладать такими экстрасенсорными способностями по отношению к людям… Вы знаете о ее знаменитых вечеринках?»

«А кто не пробовал? Я их пробовал».

«По правде говоря, давайте будем честны. Она не сноб в обычном смысле — я имею в виду снобизм по отношению к происхождению или деньгам. Конечно, было бы слишком нелепо, если бы она им была — ведь сама она не имела ни того, ни другого. Но к чему именно она стремится? К уму? К славе? К известности? Я однажды был в Кенморе, и должен признать, что она играет в эту игру отвратительно хорошо. Но вся эта неустанная охота за знаменитостями и организация вечеринок не создают дом — и, черт возьми, я не знаю, что из этого он создает».