Спектр Отчуждения

Посвящение

"Этот сборник посвящается самым важным людям в моей жизни, чья вера в меня не угасает ни на миг.

Моим близким, маме, папе и брату, — за то, что вы всегда рядом, за ваше тепло и поддержку, которые ведут меня по жизни.

Моей дорогой девушке — за то, что ты вдохновляешь меня каждый день и веришь в мои силы, даже когда я сам в них сомневаюсь.

Моей замечательной сестре — за твою искренность, заботу и за то, что ты всегда на моей стороне.

Я безмерно люблю вас. Спасибо, что верите в меня и по сей день. Этот сборник — для вас."

Хороший человек

Переезд — это всегда запах картонных коробок, дешевого скотча и тихих слез матери на кухне. Когда в начале августа 1996 года я заталкивал свои скромные пожитки на заднее сиденье старого отцовского «Шевроле», мне казалось, что я наконец-то вырвался на свободу. Колледж в Оквуде был единственным местом, куда меня взяли на полную стипендию, и родители радовались этому куда больше, чем я сам. Отец сунул мне в карман пару смятых двадцатидолларовых купюр, мать обняла так крепко, что затрещали ребра, и я уехал, оставив позади детство.

Спустя три дня я уже сидел на полу своей новой съемной квартиры. Оквуд встретил меня затяжными, унылыми дождями. Несмотря на август, на улице было так сыро и зябко, что из окон жилых домов вовсю тянуло домашним теплом. Местные жители давно сменили футболки на легкие куртки и плотные фланелевые рубашки.

Я и сам не вылезал из своей любимой рубашки — огромной, полинявшей, в красно-черную клетку, которую носил поверх растянутой майки. В комплекте со старыми рваными на коленях джинсами и кедами я выглядел как типичный фанат гранжа из Сиэтла, которых в то время было пруд пруди. Я слушал тяжелый рок в своих поролоновых наушниках плеера Walkman и лениво распаковывал коробки с вещами. Конверт с пластиковой карточкой местной библиотеки и расписание занятий в вузе лежали на подоконнике, напоминая, ради чего я здесь.

Мое новое жилье располагалось в трехэтажном кирпичном комплексе на двенадцать квартир, стоявшем у самой кромки густого леса. Стоило переступить его порог, как ты попадал в плотный, приятный аромат старого дуба и пожелтевших библиотечных страниц. Этот запах старинной прихожей мне сразу понравился — он успокаивал и дарил какое-то ложное, но такое нужное сейчас чувство безопасности. Наш дом жил своей тихой, размеренной жизнью.

Точнее, я надеялся, что она будет такой, ведь до переезда я успел познакомиться исключительно с мисс Грейс, когда подписывал договор аренды. Но у нашей хозяйки была одна невыносимая привычка, которая разрушила моё затворничество в первый же вечер.

Мисс Грейс панически боялась современных технологий и упорно экономила на почтовых марках. Вместо этого она от руки строчила всем жильцам огромные пояснительные записки, к которым прикалывала счета за воду, чеки за вывоз мусора и бесконечные бытовые предупреждения.

И поскольку я был самым молодым и новым жильцом в доме, она без зазрения совести переложила обязанность почтальона на мои плечи.

Укутавшись в поношенную шерстяную шаль, от которой за версту несло дешевым банным мылом и аптечной мазью для суставов, мисс Грейс всучила мне толстую стопку пожелтевших конвертов.

— Вот, молодой человек, разнесите это по квартирам, — проскрипела она, неодобрительно разглядывая мои рваные на коленях джинсы. — Заодно познакомитесь с соседями. И передайте им, чтобы не вздумали задерживать оплату в этом месяце. Да, и не вздумайте крутить свой громкий рок по ночам! Наш дом любит тишину.

Делать было нечего. Сжимая в руках чужие счета, я вздохнул и решил начать с самого верха — с третьего этажа, где помимо мисс Грейс было еще две квартиры с жильцами.

Первым по списку шел мистер Поллин из одиннадцатой. Едва я подошел к его двери, как меня обдало горьким сигаретным дымом и чем-то неприятно горелым, будто хозяин намертво сжег свой завтрак на сковороде. Изнутри глухо доносился меланхоличный, тягучий джаз. Я постучал. Музыка мгновенно оборвалась, за дверью послышались торопливые шаги, и она приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель протиснулось пугливое, бледное лицо молодого биржевого брокера.

— Что надо? — дергано, словно испуганная птица, спросил Поллин. Его глаза бешено бегали по пустому коридору, минуя меня.

— Э-э... Привет. Я твой новый сосед снизу. Мисс Грейс просила передать счета, — я протянул ему конверт.

Поллин выхватил бумагу из моих пальцев так резко, будто это была бомба.

— Ага, ладно. Спасибо, парень. Мне пора, — мазнул он по мне мутным взглядом и с громким щелчком врезного замка захлопнул дверь прямо перед моим носом. Странный тип. Но в Оквуде у многих к концу затяжной дождливой недели, кажется, сдавали нервы.

Я повернулся к десятой квартире, на которой висела аккуратная медная табличка с именем «Моррисон». Но постучать я не успел. Тяжелая дубовая входная дверь внизу подъезда с грохотом распахнулась, и на лестничный пролет, тяжело дыша, шагнул сам хозяин десятой квартиры

Мистер Моррисон поднимался по ступенькам, сопя как перегретый паровоз. Это был огромный, невероятно грузный мужчина с густой трехдневной щетиной. В руках он легко, словно пушинку, нес массивный деревянный ящик, доверху набитый какими-то ржавыми железными деталями. На нем была промокшая от дождя фланелевая рубашка в синюю клетку, а старые джинсы покрывали темные пятна машинного масла. Лоб великана блестел от обильного липкого пота, но, увидев меня, он тут же расплылся в широченной, обезоруживающей улыбкой во все тридцать два зуба.

— О, привет, сосед! — прогудел он глубоким, добродушным басом, аккуратно опуская тяжелый ящик прямо на дубовый паркет площадки. Из-под его ногтей чернела застарелая рабочая грязь. — Ты, должно быть, тот самый парень, что заселился к мисс Грейс на прошлой неделе? Я Том. Том Моррисон. Можно просто дядя Том.

— Привет. Да, я из пятой квартиры, — я протянул ему желтоватый конверт. — Мисс Грейс просила передать счета за воду.

— А-а, наша старая добрая Грейс, — Моррисон весело хохотнул, принимая бумагу огромной, мозолистой и непривычно горячей ладонью. — Спасибо, сынок. Кстати, а как твоё имя, парень? Я ведь так и не...

Договорить он не успел. Из-за закрытой двери его десятой квартиры донесся странный звук. Это был глухой, тяжелый, ритмичный стук. Тук... Тук... Тук... Будто кто-то запертый внутри изо всех сил бил локтем или коленом в толстую деревянную стену шкафа. А затем послышался короткий, едва различимый скрежет ногтей по металлу.

Я невольно повернул голову к его двери и замер. Пальцы, сжимающие оставшиеся счета, мгновенно стали ледяными.

Мистер Моррисон даже не вздрогнул. Его широкая улыбка ни на секунду не сошла с потного лица, но взгляд больших глаз на мгновение стал абсолютно холодным и оценивающим. Он мастерски перехватил мое замешательство, громко и сокрушенно вздохнув:

— Ох уж этот старый хлам! — Моррисон с досадой хлопнул себя ладонью по колену, и этот хлопок заглушил остатки звуков из квартиры. — Слышал бы ты, парень, как у меня там трубы в ванной ходят. Стоит кому-то на первом этаже включить напор, как мой стояк начинает биться о стену, словно живой. Безумный грохот! Я вот как раз ходил в гараж за деталями, — он кивнул на ящик с железом. — Буду всю ночь ковыряться, чинить этот чертов водопровод. Так что ты извини, если буду шуметь над головой, ладно?

Он говорил так просто, так открыто и виновато, что ледяной ступор меня тут же отпустил. Я мысленно обругал себя за глупую паранойю. Ну конечно, старый дом, прогнившие трубы.

— Да ничего, всё нормально, — кивнул я. — Хорошего ремонта.

— Спасибо, сынок! До встречи! — Моррисон снова добродушно подмигнул мне, подхватил свой ящик и зашел к себе, насвистывая под нос какую-то простую мелодию.

Я развернулся и стал спускаться на второй этаж, чувствуя, как футболка неприятно прилипла к мокрой от пота спине после этого странного стука в десятой квартире. Но на моём родном этаже атмосфера была куда более весёлой.

Дверь шестой квартиры, расположенной прямо напротив моей, была распахнута настежь. Из прихожей на весь коридор бодро гремел какой-то поп-хит из кассетного магнитофона, а из недр жилья вырывался плотный, удушливо-сладкий аромат. Так пахло, если смешать дешёвые ванильные духи с крепким заварным кофе и жареным беконом.

Хозяйкой шестой квартиры оказалась невысокая, яркая девчонка. Прямо сейчас она, пританцовывая под музыку, пыталась вытащить в коридор огромный, набитый до отказа пластиковый пакет с мусором. На ней были потёртые джинсы-клеш и чёрная кожаная куртка с кучей блестящих заклёпок, а губы были накрашены непривычно тёмной, почти чёрной помадой.

— О, привет, сосед! — громко перекрикивая магнитофон, воскликнула она, заметив меня. Девчонка весело и широко улыбнулась, отчего на её щеках появились забавные ямочки. — Поможешь даме? Этот мешок весит как чёртов труп, клянусь!

— Привет. Давай сюда, — я послушно перехватил у неё тяжелый пластик. Она была невероятно шумной, но её бьющая через край энергия чертовски заражала.

— О-о-о, ты просто спаситель! — она картинно приложила ладонь к сердцу и театрально вздохнула. — Я Мелисса. А ты тот самый нелюдимый гранж-парень из пятой, верно? Мисс Грейс уже уши мне прожужжала, какой ты тихий. Думала, ты вообще из коры своей рубашки не вылезаешь!

— Я принёс счета от мисс Грейс, — я усмехнулся, протягивая ей конверт, и невольно поправил воротник своей клетчатой фланели.

— Фу, опять макулатура от нашей старушки, — Мелисса забавно сморщила носик и небрежно бросила конверт на тумбочку в прихожей, даже не взглянув на него. Она обернулась, схватила с вешалки легкую ветровку и бодро шагнула на лестничную площадку, прикрывая за собой дверь. — Знаешь что? Пойдем вместе. Мне нужно срочно проветрить мозги, иначе я сойду с ума в четырех стенах.

Мы вместе стали спускаться по лестнице. Я тащил ее тяжеленный мешок, а Мелисса легко порхала по ступенькам перед передо мной, звеня кучей дешевых пластмассовых браслетов на руке.

— Слушай, этот Оквуд навевает на меня такую тоску! — громко жаловалась она, пока мы шли мимо дверей первого этажа. — Я ведь только два месяца назад приехала сюда из нормального места, с севера штата. Там вокруг бесконечные густые леса, пожарные вышки, куча туристов... Красота! А тут? Дождь льет уже неделю, на улицах ни души, тоска смертная! Если бы не моя дурацкая работа официанткой в придорожном дайнере на шоссе, я бы точно завыла.

Мы толкнули тяжелую дубовую дверь подъезда и вышли на задний двор. Отрезающий холодный ливень мгновенно ударил по лицу. Мелисса со смехом натянула на голову капюшон куртки и побежала впереди меня к большим зеленым мусорным бакам, стоящим у забора. Я прибавил шаг, стараясь не поскользнуться на размокшей глине.

Мы с глухим стуком швырнули мешок внутрь бака. Мелисса выдохнула, утирая капли дождя со щек, и задорно подмигнула мне

— Ну вот, план на вечер выполнен. Спасибо за компанию, сосед! Беги обратно в тепло, а то промокнешь насквозь в своей фланельке. Рада была познакомиться!

Она весело развернулась и побежала обратно к подъезду, придерживая капюшон. Я улыбнулся, глядя ей вслед. Мелисса определенно была самой яркой деталью этого серого дома.

Выждав пару секунд, я побежал следом за ней в тепло сухого подъезда, пахнущего старым дубом. Забежав внутрь, я шумно отряхнул куртку от дождевых капель, вытащил из кармана оставшиеся конверты и посмотрел на двери первого этажа. Мне оставалось отдать всего три счета

Здесь, в самом низу здания, благородный аромат дубовой прихожей намертво въелся в тяжелый, горьковатый дым дорогого трубочного табака и стойкий, резкий шлейф оружейного масла. Я сделал глубокий вдох и постучал в массивную деревянную панель.

Дверь распахнулась почти мгновенно, будто хозяин караулил меня с той стороны. На пороге вырос офицер.

Ему было под шестьдесят пять. Крепкий, подтянутый, с каменной военной выправкой и суровыми седыми усами-щеткой, он выглядел так, словно до сих пор возглавлял окружную полицию и носил на поясе тяжелый служебный пистолет. На офицере была старая армейская куртка цвета хаки с оторванными шевронами, а его тяжелые кожаные ботинки были начищены до такого зеркального блеска, что в них отражался тусклый свет потолочного плафона.

Старик хмуро прищурился, разглядывая меня. Его взгляд опустился на мои промокшие кеды, рваные колени джинсов, а затем переместился на висящие на шее поролоновые наушники плеера Walkman. Офицер явно не питал нежных чувств к современной молодежи.

— Дверь на задний двор снова была приоткрыта, — вместо приветствия процедил офицер низким, хриплым басом, выпуская изо рта облачко сизого табачного дыма. Он крепко зажал в зубах деревянную трубку и скрестил руки на груди. — Вы, сопляки, вообще не думаете о безопасности. Бегаете туда-сюда, оставляете замки открытыми, а потом удивляетесь, почему в округе пропадают люди.

— Я закрывал её, когда мы выходили с Мелиссой, сэр. Замок защелкнулся, — тихо буркнул я, стараясь не смотреть старому копу в глаза.

— Плохо закрывал, значит, — отрезал офицер, даже не пошевелившись. — Если еще раз увижу, что защелка не встала на место — лично вышвырну твой магнитофон в мусорный бак. Чего тебе надо?

— Извините. Я принес счета от мисс Грейс, на имя Дэрилл Вэнс — я торопливо протянул ему желтый конверт.

Дэррил молча выхватил бумагу из моих пальцев, бегло глянул на аккуратный почерк хозяйки дома и снова затянулся трубкой.

— И передай своему приятелю-музыканту с третьего этажа, чтобы убавил свой чертов джаз. Оквуд — тихий город, и я не собираюсь терпеть этот балаган на старости лет. Понял меня?

— Да, сэр. Я передам мистеру Поллину.

Старый коп круто развернулся на каблуках, зашел внутрь и с сухим, тяжелым стуком захлопнул за собой дверь. Я мысленно выдохнул, чувствуя, как напряжение в плечах наконец спало. Офицер Дэррил был настоящим циником, вечно ворчал и целыми днями пропадал на заднем дворе, ковыряясь под капотом своего ржавого синего пикапа «Форд». Соседи старались обходить его стороной из-за тяжелого нрава.

Я перевел дух и повернулся к оставшимся двум дверям на первом этаже. Первой по списку была квартира номер один, где жил Чарльз Миллер. Я подошел и постучал три раза. За дверью стояла глухая, мертвая тишина. Ни шагов, ни звука работающего телевизора. Я подождал пару секунд и уже занес руку, чтобы постучать снова, как вдруг за моей спиной с легким, почти бесшумным щелчком отворилась четвертая квартира.

Меня тут же обдало резким, холодным запахом. Благородный аромат дубовой прихожей здесь мгновенно уступил место стойкой, хирургически чистой смеси медицинского спирта, больничного антисептика и дорогой телячьей кожи. На пороге вырос доктор Бернадо.

Ему было около сорока. На фоне остальных жильцов нашего дома, предпочитавших удобные куртки, фланель или грязные рабочие джинсы, Бернадо выглядел пришельцем с другой планеты. На нем был идеально отглаженный строгий костюм-тройка, поверх которого было накинуто длинное кашемировое пальто глубокого серого цвета. Доктор был безупречно выбрит, а его темные волосы лежали волосок к волоску, несмотря на жуткую ветреную погоду снаружи. В правой руке, обтянутой тонкой кожаной перчаткой, он сжимал тяжелый медицинский саквояж из черной матовой кожи — он как раз собирался на ночное дежурство в центральную больницу Оквуда.

— Добрый вечер, молодой человек, — произнес доктор Бернадо. Его голос был невероятно тихим, мягким и успокаивающим, каким обычно говорят с тяжелобольными пациентами. — Вы напрасно стучите. Мистер Миллер сейчас на смене в магазине через дорогу. Он вернется не раньше полуночи.

— Оу, понятно. Спасибо, доктор, — я немного растерялся под его прямым, пронзительным взглядом. — Я просто разносил счета от мисс Грейс. Вот, это ваш, — я протянул ему предпоследний конверт.

— Вот как. Благодарю, — Бернадо вежливо и едва заметно улыбнулся одними уголками губ, принимая бумагу. Его пальцы в кожаной перчатке действовали аккуратно, словно со скальпелем. — Выглядите бледным, сосед. Оквудские дожди никого не щадят. Берегите горло, в такую сырость легко подхватить простуду. Доброй ночи.

Он аккуратно прикрыл свою дверь, повернул замок и направился к выходу из подъезда. Его одинокий силуэт в длинном пальто, сжимающий в руке саквояж, скрылся за тяжелой дубовой дверью, уходя в дождливую темноту улицы.

Доктор Бернадо всегда держался особняком, был подчеркнуто вежлив, но никогда не пускал никого дальше своего порога. Из-за этой скрытности, идеального знания анатомии и странных ночных прогулок он казался мне пугающим. Мое воображение, подогретое мрачным роком в плеере, часто рисовало его в самых жутких красках.

В руках у меня остался последний конверт — для Чарльза. Сунув его в карман, я решил, что занесу его позже, когда пойду за продуктами. Желудок уже вовсю напоминал, что внутри него пусто, а в моем кармане сиротливо звенели последние центы. Я повернулся и пошел вверх по лестнице, к своей пятой квартире, чтобы наконец набрать номер своего давнего друга.

Заперев за собой дверь пятой квартиры на два тяжелых оборота, я с облегчением сбросил промокшие кеды. В комнате было темно и прохладно. За окном все так же монотонно шумел ливень, размывая огни редких автомобилей на дороге.

Я нащупал на тумбочке пластиковый корпус стационарного телефона, уселся прямо на пол, прислонившись спиной к прохладной стене, и набрал до боли знакомый семизначный номер своего родного города. Трубку сняли после первого же гудка.

— Ну привет, студент! — раздался в динамике бодрый, теплый голос Алекса. — Я уж думал, тебя там волки в лесу сожрали. Как первый день в Оквуде?

Алекс был моим лучшим другом, сколько я себя помнил. Мы вместе планировали поступать в этот чертов колледж, вместе подавали документы, но Алекс не дотянул всего три балла на экзамене и остался дома. Он безумно переживал, но ни разу не показал своей зависти. Наоборот — перед моим отъездом он крепко пожал мне руку и пообещал, что будет присматривать за моей младшей сестрой Алисой, пока я грызу гранит науки. И зная его добрый, упрямый характер, я был уверен, что за Алиску могу не волноваться.

— Привет, чувак, — я устало улыбнулся, вытягивая затекшие ноги в рваных джинсах. — Тут чертовски холодно. Конец августа, а я хожу в теплой фланелевой рубашке и куртке.

— Да ладно тебе, зато свобода! — усмехнулся Алекс на том конце провода. — Соседей уже видел? Нашел себе нормальных друзей?

— Если бы, — я вздохнул, наматывая витой телефонный шнур на палец. — Друг, этот дом — какой-то паноптикум. На первом этаже живет бывший шериф, офицер Дэррил Вэнс. Хмурый старик, ходит в армейском камуфляже и грозится выбросить мой плеер в окно, если я буду громко слушать рок. Напротив него — доктор Бернадо, терапевт из местной больницы. Идеальный костюм-тройка, тихий вкрадчивый голос, а пахнет от него так, будто он прямо сейчас препарировал кого-то в морге. А надо мной сидит молодой брокер Поллин, который крутит джаз и, кажется, вообще не умеет готовить — у него вечно всё горит.

— Звучит как завязка для малобюджетного ужастика, — хохотнул Алекс. — А девчонки есть?

— Из шестой квартиры, Мелисса. Симпатичная, работает официанткой в дайнере. Очень громкая, шумная, мы с ней как раз ходили мусор выбрасывать под этим ливнем. Она приехала с севера штата, говорит, тут со скуки умереть можно.

— Ну вот, видишь, уже не один! — тепло отозвался Алекс.

— Это да. Тут есть и нормальные люди. Мой сосед по этажу, мистер Том Моррисон — огромный такой мужик, инженер, летом мороженым торгует. Максимально добродушный дядька. Правда, когда мы с ним говорили, у него в квартире что-то жутко застучало, но он сказал, что это старые трубы бьются о стену из-за напора воды. Будет всю ночь чинить.

— Обычное дело для таких старых домов, — спокойно ответил Алекс. — Главное, чтобы он тебе спать не мешал своим ремонтом. Ладно, чувак, ты там давай всё равно поосторожнее, закрывай двери на ночь. Если что-то пойдет не так — бросай этот колледж и возвращайся. Нам тут без тебя скучно.

— Всё нормально, Алекс. Прорвемся. Ты там передавай привет Алисе, когда она завтра зайдет тебя проведать. Скажи, что я устроился нормально.

— Обязательно передам, парень. Береги себя. На связи.

— На связи.

Я опустил трубку на рычаг стационарного телефона. На душе после разговора стало чуточку легче. Я поднялся с пола, сунул руку в карман джинсов и нащупал там сиротливую горсть центов. Денег почти не осталось, а жрать хотелось невыносимо.

Я натянул капюшон куртки, взял со стола последний желтый конверт для Чарльза Миллера. На часах было около девяти вечера. Я решил дойти до небольшого круглосуточного супермаркета прямо через дорогу — доктор Бернадо говорил, что Чарльз сейчас на смене, так что это был идеальный шанс наконец отдать ему счет от мисс Грейс и заодно купить хоть какой-то дешевой еды на мои последние центы.

Но именно в этот момент, едва я сделал шаг на лестничную площадку, привычный мир нашего дома окончательно рухнул. Благородный аромат старого дуба и библиотечных страниц, к которому я уже успел привыкнуть, полностью исчез. Вместо него в прихожей апартаментов стояла густая, липкая, тошнотворная вонь.

Пахло сырым, парным мясом, которое на пару дней заперли в душном шкафу в самую летнюю жару, а сверху безуспешно попытались залить едкой дешёвой хлоркой. От этого удушливого коктейля мгновенно запершило в горле, а к подбородку подкатил ледяной, липкий комок тошноты.

Источник вони обнаружился этажом выше. Из-под приоткрытой двери десятой квартиры этот гнилостный шлейф буквально сползал вниз по ступенькам.

Там, на лестничной клетке третьего этажа, стоял мистер Том Моррисон. На нем были его неизменные грязные джинсы в масляных пятнах, а широкая грудь тяжело вздымалась. Огромный лоб великана блестел от обильного пота, несмотря на прохладу в подъезде. Заметив меня, он неловко, виновато улыбнулся своей широкой добродушной улыбкой и замахал в воздухе огромной ладонью с вечной чернотой под ногтями.

— Ох, парень, извини ради бога! — громко и сокрушенно прогудел Моррисон, утирая лоб рукавом клетчатой рубашки. — Запах просто адский, сам знаю, дышать нечем! В туалете старый стояк окончательно прогнил, вся канализация наружу пошла, затопило меня к чертям. Я уже два дня прошу мисс Грейс вызвать слесаря, но наша хозяйка, сам знаешь, трясется за каждый цент. Сказала: «Моррисон, ты инженер, вот и чини сам».

Вот, ковыряюсь со вчерашнего вечера, никак трубу не залатаю... Скоро всё уберу, залью химией, потерпи немного, ладно?

Он говорил так искренне, так по-соседски открыто, что я просто кивнул, натянул фланелевую ткань рубашки на нос и поспешил спуститься мимо него вниз. Находиться в подъезде с этой вонью было невыносимо. Натянув капюшон куртки, я толкнул тяжелую дубовую дверь подъезда и выбежал на улицу.

Перепрыгивая через глубокие лужи под проливным орегонским дождем, я перебежал дорогу и дернул на себя стеклянную дверь круглосуточного минимаркета.

Над головой весело звякнул маленький латунный колокольчик. Внутри магазина пахло приятным теплом, дешевым заварным кофе, сладкими глазированными пончиками и свежими газетами. За кассой стоял мужчина лет тридцати пяти в форменном синем жилете поверх серого трикотажного худи. У него был усталый, но понимающий взгляд человека, который целыми днями (а часто и ночами) стоит на ногах. В зубах он лениво перекатывал деревянную зубочистку, а за ухом у него торчал остро заточенный простой карандаш. Судя по бейджику на груди, это и был Чарльз Миллер.

Я прошел между полупустыми стеллажами с чипсами и консервами, выудил с нижней полки самую дешевую пачку быстрорастворимой лапши и коробку молока со скидочным ценником. Выложив свой скромный ужин на пластиковую ленту у кассы, я запустил руку в карман джинсов и выгреб на ладонь всю свою мелочь. Медные центы со звоном раскатились по прилавку.

Чарльз Миллер опустил взгляд на кучку монет, потом перевел его на меня, лениво сдвинув зубочистку в левый угол рта. Я принялся лихорадочно пересчитывать деньги, и в горле у меня пересохло: до нужной суммы не хватало ровно двух долларов.