Хранитель пчёл

Предисловие переводчика

Роман «Хранитель пчёл» (The Keeper of the Bees, 1925) — это удивительное, светлое и исцеляющее произведение, ставшее венцом литературного наследия американской писательницы и натуралистки Джин Стрэттон-Портер. Книга была опубликована уже после смерти автора, но именно в ней с наибольшей полнотой отразились ее главные жизненные идеалы: глубокая вера в целительную силу дикой природы, побеждающую любые душевные и телесные недуги, и гимн человеческому милосердию.

Действие романа разворачивается в живописных ландшафтах Южной Калифорнии — среди цветущих долин, океанского бриза и ароматов медоносных трав. На фоне этих пейзажей разворачивается история молодого солдата Джеймса МакФарланда, который возвращается с Первой мировой войны с подорванным здоровьем и разбитой надеждой на будущее. Сбежав из казенных стен больницы навстречу неизвестности, он вступает на путь «Великого приключения», которое приводит его к неожиданному наследству — пасеке мудрого Пчелиного Мастера.

Уход за пчелами, тишина природы, благородный физический труд и поддержка новых друзей постепенно возвращают герою утраченные силы. Но «Хранитель пчёл» — это не просто роман об исцелении через единение с природой. Это глубокая человеческая драма о чести, верности долгу, случайных судьбоносных встречах и тайне, которая связывает Джейми со загадочной «Штормовой женщиной».

Джин Стрэттон-Портер мастерски переплетает тонкий психологизм, элементы приключений и почти поэтическое описание окружающего мира. Эта книга учит нас замечать красоту в малом, находить опору в самые темные времена и верить, что даже после жесточайших штормов душа способна возродиться.

Приглашаем вас в это тихое, мудрое и вдохновляющее путешествие по страницам одного из последних романов замечательной американской писательницы.

Владимир Давыдов

Главные персонажи

Джин Стрэттон-Портер населила свой прощальный роман яркими, живыми и запоминающимися персонажами. Каждый из них играет свою роль в исцелении главного героя и раскрытии главных тем книги: природы, сострадания, верности и преображения.

1. Джеймс МакФарланд (Джейми / James MacFarlane)

Кто он: Главный герой романа, молодой солдат, вернувшийся с Первой мировой войны.

Характер и роль: В начале книги Джейми изможден, болен и обречен военными врачами. Сбежав из госпиталя, он решает провести свои последние дни на природе. Случайное знакомство со Штормовой женщиной и вступление в наследство Пчелиного Мастера круто меняют его жизнь. Забота о пасеке, физический труд и чистый воздух возвращают ему здоровье, а внутренний благородный стержень помогает преодолеть все испытания. Джейми — воплощение стойкости, доброты и способности к внутреннему возрождению.

2. Штормовая женщина (The Storm Woman)

Кто она: Таинственная, смелая и преданная девушка, которая появляется в жизни Джейми в один из самых критических моментов.

Характер и роль: Она просит Джейми о необычной помощи: согласиться на брак, который позволит защитить чужую тайну. Несмотря на сильные душевные переживания и тайны прошлого, она оказывается глубоко порядочной и любящей женщиной. Ее линия в романе полна интриги, а ее чувства к Джейми проходят серьезную проверку на прочность.

3. Пчелиный Мастер (The Bee Master)

Кто он: Пожилой, мудрый пасечник, который становится наставником и старшим другом для Джейми.

Характер и роль: Именно он передает Джейми свое хозяйство и учит премудростям обращения с пчелами. Пчелиный Мастер олицетворяет мудрость самой природы, спокойствие и преемственность поколений. Его образ задает философский тон всему роману, показывая, как единение с пчелиной семьей упорядочивает и исцеляет человеческую душу.

4. Маргарет Кэмерон (Margaret Cameron)

Кто она: Добрая, чуткая и проницательная соседка.

Характер и роль: Маргарет берет на себя роль заботливой материнской фигуры для осиротевшего душой и телом Джейми. Она помогает ему обустроиться на новом месте, оказывает эмоциональную поддержку, дает мудрые советы и играет ключевую роль в распутывании узлов прошлого, связанных со Штормовой женщиной.

5. Маленький Скаут (The Little Scout)

Кто он: Отважный, непосредственный и жизнерадостный ребенок.

Характер и роль: Малыш приносит в повествование много искренней радости, света и детской наивности. Его дружба с Джейми подчеркивает мягкость характера главного героя и его способность любить и защищать слабых.

Глава 1. Сам себе хозяин

— Джеймс Льюис МакФарланд.

Услышав своё имя, он спустил ноги на пол и резко сел, обхватив колени большими ладонями, чтобы удержаться. Последний час сквозь полусонную дремоту до него доносились решения, которые люди, облечённые властью, выносили о тех, чьи судьбы находились в их руках. Но ему и в голову не приходило, что речь может зайти и о нём самом.

В то утро он целый час просидел на солнце перед огромным госпиталем, где наша страна старалась вернуть здоровье людям, побывавшим за океаном и принявшим участие в войне. В последнее время он всё яснее понимал, что проигрывает свою битву за выздоровление. С осколочным ранением в левой стороне груди ему никак не удавалось справиться столь же успешно, как прежде с неприятелем. И он решил испытать свои силы. Встал и пошёл по дороге, желая выяснить, как далеко ещё способны унести его ноги. Только одного он не учёл: спускаться с горы куда легче, чем подниматься на неё. Поэтому он шёл, пока колени не начали подгибаться и силы не иссякли совсем. Немного отдохнув, он повернул обратно, но подъём оказался мучительно медленным, тяжким трудом, от которого тело покрывалось холодным потом, а в левой стороне груди разгорался грызущий огонь; повязки, охватывавшие плечи и туловище, превратились в орудие пытки. Жаркое калифорнийское солнце палило так, что он задыхался. Снова и снова приходилось останавливаться и искать, куда присесть: на выступающий камень или сухой уступ горного склона. Усталые глаза тяготились яркими красками, разлитыми повсюду: зеленью вечнозелёных дубов, броскими ягодами падуба, розовато-белыми кувшинчиками цветков мансаниты, пурпурным бархатом кувшинного шалфея, густой сине-лиловой паутиной шалфея чертополоховидного. По-настоящему он замечал лишь то и дело попадавшиеся соцветия «индейского воина» — они казались ранами на теле земли, красными, как настоящая кровь, как кровь, пропитавшая столько полей сражений, капавшая в стольких госпиталях, та самая кровь, которую он каждый день видел на повязках, снятых с его груди.

Он повидал столько крови, что всё напоминавшее о ней вызывало тошноту. Отвернувшись от пышных цветов, щедро расписывавших горный склон, он поднял глаза к синеве неба. Но этот взгляд лишь яснее обозначил неровный путь, который ему предстояло одолеть. В памяти возникли слова, которые отец читал с церковной кафедры по воскресным утрам, произнося их с шотландским выговором, не исчезнувшим за целое поколение жизни в нашей стране: «Возвожу очи мои к горам, откуда придёт помощь моя».

Он поднимал глаза к горам, но помощь не приходила. Он гадал, не потому ли это, что он повинуется чужой воле, или потому, что забыл Бога. В детстве отец и мать учили его молиться и верить, что молитвы будут услышаны. Но когда он отправился служить своей стране, то по какой-то непонятной причине перестал молиться и все силы отдал борьбе. Зверства, совершённые в начале войны над людьми его крови и его народа, доводили до исступления всех, кто происходил от шотландцев и разделял их чувства.

До войны он был одним из самых кротких людей. Но в дело, которое другим американцам, людям иного происхождения, представлялось освобождением мира от тирании, он вступил с негодованием в груди — тем самым негодованием, которое разделяли все, кто принадлежал к народу его предков. С одним шотландским отрядом случилось такое, чего ни один человек, в чьих жилах текла хоть капля шотландской крови, не мог и не хотел забыть. Под властью этого чувства юноша, которого мать всегда с любовью называла «мой Джейми», забыл её наставления и её Бога и отправился посмотреть, сколько личной мести сможет обрушить на людей, ранивших сердце всей Шотландии глубже, чем неизбежные бедствия войны должны ранить сердце народа.

Он ушёл мстить и сполна отомстил многим врагам. Но настал час, когда рваный, облепленный грязью железный осколок вошёл ему в грудь и отравил кровь. Несколько недель он провёл на грани жизни и смерти, потом кое-как поднялся на ноги. Теперь у него оставались две незаживающие раны: одна — в сердце, невидимая миру, другая — на груди, и над ней тщетно трудились врачи и сёстры.

Когда окончательно выяснилось, что вернуться в строй он не сможет, его отправили домой. Там к глубоким ранам, уже терзавшим его, прибавилась ещё одна. За три года его отсутствия хрупкая маленькая мать, измученная страхом и тревогой за единственного сына, ушла в иной мир; отец, всегда во всём опиравшийся на неё, пережил её ненадолго. Их скромное имущество продали, чтобы оплатить похороны, и во всём мире у него не осталось ничего своего — ни родных, ни домашнего очага. Даже друзья разъехались, и ему оставалось только находиться на попечении государства, пока его не признают способным снова начать самостоятельную жизнь.

В знак признания доблестной службы, о которой свидетельствовали две медали и планка, приколотые над раной, его отправили в Калифорнию. Надеялись, что яркое солнце, плоды, чистый солёный воздух, вечное лето благодатного края принесут исцеление, которого не сумели добиться врачи. Ему предоставили лучшее место, куда только можно было послать человека в его состоянии. Горный курорт Эрроухед-Спрингс, расположенный высоко на горе, среди деревьев, кустарников и лиан, свойственных этим местам, там, где воздух благоухал цветами и был полон птичьего пения, правительство превратило в большой госпиталь. Выбрали его потому, что здесь сама Природа выводила на поверхность поток обжигающей воды — такой горячей, что в неё невозможно было опустить руку. Она бурлила, поднимаясь из какой-то подземной полости, где неугасимое пламя, вечно горящее в сердце земли, раскалялось докрасна; из года в год вода выходила оттуда с запахом серы, насыщенная множеством минеральных веществ и неизменно горячая. Воду источников подвели в госпиталь, и все её целебные свойства направили на лечение людей, которым, как Джейми МакФарланду, предстояло исцелиться от упорных ран, прежде чем вернуться домой и вновь занять своё место в жизни страны.

Пока он в то утро с трудом поднимался в гору, по щекам струился пот. Колени подгибались, бледные руки хватались за каждое дерево или куст, обещавшие опору, а Джеймс МакФарланд думал. Думал напряжённо и быстро. Он спрашивал себя: если год у этих кипящих минеральных источников не принёс ни малейшего облегчения, сумеет ли следующий год сделать то, чего не сделал первый? Не стал ли он слабее, не осталось ли в нём меньше мужской силы, чем год назад? Сколько ещё правительство будет держать его у источников, вода которых ему не помогает? Он знал, как горько по всей стране осуждают тех, кому поручено заботиться о вернувшихся солдатах. Знал о бюрократической волоките, о взяточничестве, о медлительности, с которой мальчики получали необходимое им лечение, хотя предоставить его следовало с той же поспешностью, с какой их отправляли навстречу смертельной опасности. Он знал, что почти каждый раненый носит из-за этого горечь в сердце. В его собственном сердце она была особенно острой. Столько недель пропало впустую. Столько месяцев прошло, прежде чем решили, что делать, как делать и где делать. После заключения мира слишком многое считали само собой разумеющимся и слишком мало делали как следует.

Во время вынужденных остановок он снова и снова поднимал глаза к небу. Стоило ему взглянуть туда, как и мысли устремлялись ввысь; порой в то утро они почти достигали подножия Божьего престола. Он понимал, что отдал бы всё на свете, лишь бы вернуться домой, опуститься на колени перед матерью, положить голову ей на колени и прибегнуть к единственному средству, которого ещё не испробовал: просто, по старинке, попросить у Бога помощи, которой не смог получить от людей.

Наконец он добрался до пальм и роз, мушмулы и апельсиновых деревьев, до склонов, покрытых виноградниками, — туда, где начинались возделанные земли, кормившие обитателей горной вершины. На сады, отягчённые цветением, он смотрел почти с отвращением. Он так устал. Воздух был до дурноты сладок от пронзительного, неотступного благоухания. Он с раздражением думал, как хорошо было бы найти хоть одно место, где глаза могли бы отдохнуть, где кроваво-красная вспышка не будила бы горьких воспоминаний. Но вокруг камней на склоне, возле возделанных клочков земли, на которых росло каждое дерево, всё так же упрямо полыхало пламя «индейского воина». Наконец он дотащился до подъездной дорожки, поднялся по ступеням перед входом и сделал то, чего обычно не делал.

Вся территория и боковые веранды были предоставлены больным, но раненым солдатам не полагалось разваливаться на плетёных диванах возле главных дверей. Как раз сбоку от входа, под широким окном, стоял диван — первое место, где можно было прилечь. Поднимаясь по ступеням, он мельком взглянул на несколько незнакомых автомобилей, затем направился прямо к дивану и вытянулся на нём. Некоторое время он лежал, не сознавая ничего вокруг.

Поначалу голоса по ту сторону окна оставались для него просто голосами. Но постепенно сердце успокоилось, жжение в груди ослабло, утомлённые руки и ноги расслабились, и он понял: по списку зачитывают одно имя за другим; за каждым именем стоит человек, чьё состояние обсуждают и чью дальнейшую судьбу сейчас решают. И всё же он не сообразил, что после фамилий на «Джей», «Кей» и «Эл» скоро дойдёт очередь до «Эм». Он так долго прожил в госпитале, так привык к своей комнате, к сёстрам, к распорядку и знакомым товарищам, что это место стало ему домом — единственным домом на земле. Все были добры к нему. Ему не в чем было упрекнуть ни врачей, ни сестёр. Они сделали всё, что могли, и он тоже сделал всё, что мог; но факт оставался фактом: лучше ему не становилось, а в последнее время появились сомнения, не ухудшилось ли его состояние по сравнению с тем, в каком он сюда прибыл. И вдруг, словно неожиданный удар, отчётливо прозвучало его собственное имя — тем холодным, безличным тоном, каким деловые люди обсуждают деловой вопрос, заботясь лишь о наибольшем благе для наибольшего числа людей. Он не помнил, чтобы когда-нибудь слышал своё имя произнесённым именно так. Ему показалось, что он уже не человек, а всего лишь предмет. И тут он понял: обсуждают, куда этот предмет деть. Он услышал, где поступил на службу, где воевал, какие получил награды, услышал описание своих ран — всё это произносилось так монотонно, что стало ясно: кто-то бубнит, читая записи из книги. Затем другой, более оживлённый голос спросил:

— Как давно МакФарланд здесь?

Ответ был:

— Немногим больше года.

Последовал новый вопрос:

— Источники ему помогли? Ему лучше?

И ответ:

— Скорее хуже. Рана очень упорная и, несмотря на все наши усилия, не заживает.

Пот, выступивший от тяжёлого подъёма, уже высох на теле Джейми, но после следующего вопроса его снова бросило в испарину.

— У него туберкулёз?

— Нет. Пока нет. Но он в таком состоянии, что туберкулёз может развиться в любую минуту. Более благоприятную почву трудно себе представить.

Джейми МакФарланд сидел, вцепившись в колени, облизывал пересохшие губы и ждал приговора. Тот прозвучал в нескольких словах:

— Отправьте его в Кэмп-Керни.

На мгновение перед глазами слушавшего вспыхнул красный цвет «индейского воина», и всё вокруг стало красным. На мгновение жгучий гнев опалил его тело, восставая против этого решения. Он слышал, как они сказали: туберкулёза у него нет, но он представляет собой благоприятную почву для страшной болезни. И теперь они собирались отправить его туда, где каждый либо уже страдал этим недугом, либо подошёл к нему так близко, что его послали рисковать заражением, — как собирались поступить и с ним. Это нечестно! Это несправедливо! Он записался в армию одним из первых, с готовностью. Его не призывали. Он сражался до предела своих сил. Безропотно принимал всё, что выпадало на его долю. Медали на груди свидетельствовали о его отваге. Он войдёт в эту комнату и скажет врачам, что думает о них и об их бессердечном решении.

Он попытался подняться и обнаружил, что слишком слаб, чтобы устоять на ногах. И тут услышал, как врач, зачитывавший имена, вступился за него:

— Мне трудно признать справедливым решение отправить человека с заслугами МакФарланда, да ещё при такой восприимчивости к болезни, туда, где, как мы сами признаём, содержатся туберкулёзные больные.

Другой голос ответил:

— Если после года здесь ему стало хуже, на что надеяться ещё через год? Разве что он будет занимать место человека с более крепким организмом, который мог бы поступить сюда и выздороветь, получив ту же возможность, какую получил МакФарланд.

Перед холодной справедливостью этих слов Джейми МакФарланд опустился на диван и откинулся на подушку. Сколько он так пролежал, он не знал. Знал лишь, что за окном по-прежнему звучат голоса, что людям выносят приговоры, что безнадёжных отправляют туда, где, как ему казалось, не оставалось никакой надежды, а тем, кто ещё имел шанс, дают наилучшую возможность поправиться. И это было честно; это было справедливо. Но он происходил от шотландцев, родился с жаждой борьбы в крови и с вечной, неизменной любовью к горам и звёздам, к небу и морю, к людям. И он решил, что больше не будет принадлежать ни одному человеку и ни одному правительству. Он был одинок и никому не нужен. Он станет сам себе хозяином. Если ему суждено умереть, зачем умирать в Кэмп-Керни, где страшнейшая из болезней, терзающих человечество, грызёт грудь каждого обречённого?

Не дав себе времени всё обдумать, совершенно ни к чему не приготовившись, Джеймс Льюис МакФарланд протянул руку и ухватился за подоконник, другой взялся за подлокотник дивана и поднялся. Он вернулся к дороге, повернул направо — на север — и медленными, осторожными шагами начал своё Великое Приключение.

Глава 2. Великое приключение

Для одного великое приключение — охота на белых гиппопотамов в Африке, для другого — хотя бы на час стать хозяином собственной души. Джейми МакФарланд, годами беспрекословно выполнявший приказы начальства, испытывал какое-то пьянящее чувство оттого, что теперь мог выпрямиться во весь рост и впервые сам решить, куда отправиться искать счастья — на север или на юг. Почему он выбрал север, он и сам не знал; вероятно, потому, что в ту сторону дорога шла под уклон, а подъём в гору оказался ему не по силам. Так он и двинулся на север, вниз по склону. Шёл очень медленно, всё поглядывал на небо, на деревья, и ему казалось, что аромат цветущих апельсиновых садов, лимонов и мушмулы, мимо которых он проходил, уже не так тяжёл, а воздух становится бодрее. Он задумался: удастся ли когда-нибудь добраться до моря? Не прибавит ли ему сил воздух, крепко настоянный на соли? У дороги он подобрал палку и стал опираться на неё, как на трость. Через некоторое время дошёл до перекрёстка и остановился, внимательно изучая все три дороги: теперь он волен был выбрать любую. Поистине, от такого приключения кружилась голова!

Пока он стоял, с востока подъехал автомобиль. Заметив военную форму Джейми, его исхудавшее лицо и руки, водитель остановился — в те дни так поступали все водители, только Джейми, не выходивший из госпиталей, об этом не знал, — и спросил, не подвезти ли его. Автомобиль сворачивал на север, и Джейми ответил, что будет очень рад. Так случилось, что машина увезла его далеко от госпиталя: когда там наконец хватились его и отправили сестёр на поиски, он был уже за сто миль и всё ещё мчался к северу, весьма успешно продвигаясь навстречу своему великому приключению.

Дорога на север ему нравилась. Нравилась настолько, что, когда водитель наконец сказал, что на следующем перекрёстке повернёт на запад, в большой город, куда ему нужно по делам, Джейми решил: человеку в военной форме, которого могут разыскивать государственные служащие, лучше держаться сельской местности. Он вышел из машины и медленно побрёл дальше на север.

Во время очередной вынужденной остановки он заметил, что наступает ночь, и почувствовал голод. В карманах не было ни цента, а ночёвка на земле, в холоде калифорнийской ночи, вероятно, очень быстро свела бы его в могилу. И тут он понял: вполне возможно, Великое Приключение, которого он ищет, — это смерть. Беря судьбу в собственные руки, уходя из госпиталя и отказываясь от государственного попечения, он ведь знал, что вскоре окончательно выбьется из сил и тем самым положит конец своим бедам самым коротким путём. Несколько минут он размышлял, кончатся ли тогда его беды или только начнутся: шотландцы любят поучать об аде, огне и сере. Но Джейми МакФарланд, побывавший на последней из мировых войн, знал об аде больше любого шотландского священника, когда-либо описывавшего его с кафедры; почти два года нося в груди открытую рану, он едва ли мог узнать от кого-нибудь что-то новое об огне, а сера на источниках ему не помогла.

Он шёл дальше сквозь вечерние тени, пока идти стало совсем невмоготу. Тогда уселся на большой, удобный, ещё тёплый валун у дороги, скрестил ноги и стал ждать, что будет. И случилось как раз то, чего он мог бы ожидать, если бы жил среди здоровых людей. Подъехал ещё один автомобиль. Его владелец, заметив бледность Джейми и военную форму, остановился — в машине было свободное место, — и снова его спросили, не хочет ли он проехать с ними.

«Ловко! — подумал Джейми. — Может, всё окажется не так уж плохо».

Он оглядел машину, до самых подножек нагруженную походным снаряжением. Видел свёрнутое постельное бельё, чувствовал запах еды. У мужчины было приветливое лицо; девушка, сидевшая рядом с ним, была молода и хорошенька. Женщина, с которой ему предложили разделить заднее сиденье, выглядела по-матерински заботливой. Её круглое лицо, волевое и привлекательное, так подействовало на Джейми, что он позволил себе уклониться от полной правды. Сказал, что только что вышел из госпиталя, где провёл год, и дал понять, будто его выписали врачи. О том, что он выписал себя сам и теперь находится в бегах, умолчал. Зато сообщил, что ищет работу и будет очень рад ехать с ними, пока не попадётся место, где найдётся что-нибудь подходящее для человека, недавно уволенного с военной службы и ослабевшего после болезни.

Водитель представился Уильямом Брансом из Айовы. Рассказал, что всю зиму путешествовал с женой и дочерью по Калифорнии на автомобиле; теперь они едут на север штата погостить у друзей, а потом отправятся домой: нужно успеть в Албион к посевной.

Джейми, опасавшийся, что с началом его Великого Приключения о нём могут написать в газетах, своего имени не назвал. Только сказал, что будет необычайно рад проехать с ними столько, сколько им по пути.

Он радовался поездке, но эта радость не шла ни в какое сравнение с той, которую он испытал, когда машина остановилась и у входа в каньон возле дороги начали устраивать ночлег. Пытаясь помогать разгружать автомобиль, он надеялся, что никто не заметит, как он пошатывается и как коротко, прерывисто дышит. Нужно было держаться осторожно: случилось нечто такое, за что он был благодарен больше, чем мог выразить словами. Он ведь лишь поднял глаза к горам. Лишь подумал о том, чтобы попросить помощи у Господа. И теперь смутно гадал: не могло ли быть так, что именно в ту минуту Бог взглянул в его сторону, увидел его нужду и послал этих добрых, сердечных людей, которые предлагают ему ужин, постель на ночь и место в машине на завтра? По крайней мере, всё это у него теперь было. И, собирая дрова для ночного костра и присматривая удобное место для постелей, он изо всех сил старался изображать крепкого, здорового человека. Ему казалось, что он не вполне заслуживает происходящего с ним. Ещё недавно он думал: не придётся ли ему, словно побитому псу, заползти в кусты и в ночном холоде обрести верное, но мучительное избавление? Всё складывалось совсем не так, как он ожидал. У него будет горячий ужин и одеяло. Из уважения к его бледному лицу и дрожащим рукам ему предложили лучшее место, поближе к костру, так что не было причин ожидать, будто к утру эта ночь ухудшит его состояние.