Частная жизнь Елены Троянской

— Здесь был Орест.

— А… сын моего брата, — сказал Менелай.

— Да, — сказал Этеонеус, — и, позволю себе добавить, сын сестры твоей жены.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Менелай.

— Хочу сказать, — ответил Этеонеус, — что я сомневался, следует ли его впускать.

— По-моему, — сказал Менелай, — ты допускаешь какие-то непочтительные намёки насчёт родни моей жены.

— По правде сказать, — ответил Этеонеус, — до твоего возвращения я и не подозревал, что ты всё ещё причисляешь жену к своей родне.

— Ты забываешься, — сказал Менелай.

— Нет, Менелай, — сказал Этеонеус, — предмет щекотливый, но нам придётся о нём поговорить. Во всяком случае, мне придётся: я отчасти за это отвечаю. Когда пришёл Парис, я его впустил. Что случилось потом, мы все знаем — по крайней мере, сами события, но кое-кто из нас затрудняется их истолковать. Ты, разумеется, принял Париса, не спрашивая, зачем он явился, а он похитил твою жену. Естественно, ты отправился мстить, и могу сказать, что никто из нас, оставшихся дома, не рассчитывал вновь увидеть Елену — во всяком случае, вновь пользующуюся твоим уважением. Если бы ты объяснил нам новое положение вещей, хотя бы намекнул, как нам следует к ней относиться, это избавило бы твоих слуг от нынешнего затруднения.

— Ты собирался говорить об Оресте, — сказал Менелай.

— Именно, — ответил Этеонеус. — Уезжая, ты велел мне особенно бдительно присматривать за домом, поскольку самых сильных своих людей ты взял с собой, а здесь оставалась твоя дочь Гермиона и в кладовых ещё хранилось немало сокровищ. И тут появился Орест. Возможно, мне следовало пригласить его, как любого другого чужестранца, и лишь потом выяснять, зачем он пришёл, но в твоё отсутствие я не мог так рисковать. Я не впускал его, пока он не назвал себя. Он, возможно, пожалуется тебе на это.

— Если я чего и не люблю, — сказал Менелай, — так это семейных ссор. Надеюсь, до перебранки не дошло?

— Боюсь, дошло, — сказал Этеонеус. — Он спросил, что стало с этим домом, если его покинула всякая добродетель, даже самая простая. Насколько помню, он предположил, что от зловония наших нравов богов должно тошнить. Он высказал ещё кое-какие соображения, которых я повторять не стану; в общих чертах он заметил, что, начав со сравнительно простительного проступка — такого, как неверность твоей жены, — мы сразу опустились до того, что перестали соблюдать гостеприимство. Я заверил его, что для нас, как и для прочих просвещённых людей, нет ничего священнее прав гостя, однако с недавних пор нас стали интересовать также права хозяина; и поскольку однажды в этом доме ими уже пренебрегли, красивые молодые люди, не называющие своего имени, вызывают у нас некоторое беспокойство. Нам кажется, что в нынешние времена нашу особую осторожность не следует истолковывать превратно.

— Не вижу в твоих словах ничего оскорбительного, — сказал Менелай.

— Ну, — ответил привратник, — я сказал не только это. Когда он упомянул твою жену, я счёл, что верность дому обязывает меня ответить. Я осведомился о здоровье его матери.

— Так иногда поступают, — сказал Менелай, — даже воспитанные люди.

— То есть, — сказал привратник, — я спросил, не деликатнее ли покинуть кров мужа, прежде чем ему изменить, чем изменять у его собственного очага, пользуясь его отсутствием. Орест понял намёк — потому и рассердился.

— Если Орест тебя понял, — сказал Менелай, — он оказался понятливее меня.

— Полагаю, ты ещё не слышал, — сказал Этеонеус, — но вся Спарта знает об этом скандале. Твоя свояченица Клитемнестра — вдвойне твоя родственница, можно сказать, сестра твоей жены и жена твоего брата — живёт с Эгисфом с тех пор, как Агамемнон ушёл под Трою. Ему едва ли стоит возвращаться.

— Вот! Никогда она мне не нравилась! — воскликнул Менелай. — Я потрясён, но не удивлён, разве только выбором мужчины. Эгисф пожалеет о своей дерзости. Мой брат вернётся. Его, возможно, не ждут, но тем вернее он вернётся. За последнее время он приобрёл немалый опыт в обращении с теми, кто похищает чужих жён.

— Спарту занимает другое, — сказал привратник: — достаточно ли у него опыта в обращении с Клитемнестрой. Она женщина грозная даже тогда, когда ни в чём не виновата, а нынешнего своего образа жизни вовсе не скрывает. Она считает себя вправе так поступать из-за чего-то, что сделал Агамемнон. Разумеется, она не больше твоего сомневается, что он вернётся. Полагают, встречу она ему приготовила.

— Это ужасно! — простонал Менелай. — Впрочем, всё это может оказаться сплетнями. Женщины такой красоты, как эти сёстры, расплачиваются за свой дар злобными толками завистников. Право, Этеонеус, я не удивляюсь, что Орест рассердился.

— Я тоже не удивляюсь, — сказал Этеонеус, — но, сердясь или нет, он ничего не отрицал. Да и как бы он мог? Слухи о красивых женщинах часто бывают злобными или завистливыми, как ты и говоришь, но преувеличенными — редко.

— Это отступление, которого мы можем не обсуждать, — сказал Менелай. — Итак, Орест ушёл домой? Откровенно говоря, Этеонеус, мне хотелось бы послушать, как он сам расскажет эту историю.

— Это нетрудно устроить, — сказал привратник, — он бывает здесь регулярно и, если не изменит своей привычке, через день-другой появится.

— Я думал, ты его не впустил?

— Не впустил, но больше он разрешения и не спрашивал — просто входил. Должен добавить, что приходил он всегда к Гермионе и она как-то это устраивала; как именно, я так и не узнал. Она любит меня немногим больше, чем он.

— Я не могу поверить ни во что предосудительное о своей дочери, — сказал Менелай, — и ты допустил серьёзную ошибку, заведя об этом речь. Мне уже хочется усомниться в твоих суждениях и обо всём остальном. Конечно, я долго отсутствовал, и теперь она совсем взрослая, но, по-моему, в существе своём её характер не изменился. Я всегда считал её самим приличием.

— И я тоже, и я тоже, — сказал Этеонеус, — да и Орест в том, что касается условностей, довольно строг. Я замечал, так часто бывает: дети становятся поборниками безупречного поведения. Особенно если не слишком хороши собой.

— Говорят, моя дочь похожа на меня, — сказал Менелай, — и, думаю, мы с ней понимаем друг друга. Но если ты согласен, что их встречи были вполне благопристойны, о чём же ты, собственно, толкуешь? Почему ты сразу его не впустил? Их предназначали друг другу ещё до того, как наша семейная жизнь расстроилась; теперь, когда мы вернулись, полагаю, они скоро поженятся, если захотят.

— Менелай, — сказал Этеонеус, — это трудно объяснить человеку, который не занимался моим ремеслом. Я привратник семейного дома, и чувство ответственности заставляет меня внимательно следить за тем, что я в него впускаю. Когда я открыл ворота Парису, у меня было предчувствие, что входит любовь, а чутьё подсказывало, что великая страсть нарушит покой твоего дома. Ты опасности не почувствовал. Теперь Орест — в этом я совершенно уверен — приносит с собой новые идеи. Если бы ты представлял, что значит впустить в дом новые идеи, ты был бы настороже.

— Этеонеус, — сказал Менелай, — с тех пор как я покинул дом, мне довелось выслушать немало речей, и, хотя я не знаток в таких делах, я научился улавливать возможные намёки в сказанном. Многое из того, что ты говоришь, кажется мне оскорблением, облечённым в дипломатическую форму.

— Возможно, я зашёл дальше, чем намеревался, — сказал привратник, — но мне хотелось привлечь твоё внимание к затруднению, разрешить которое можешь только ты. Мы все тебе преданы, но не знаем, как нам быть. Прежде считалось, что жена, бросившая мужа и детей, покрыла себя позором и по возможности должна быть наказана. Ты сам так думал, когда отплывал к Трое. Все эти годы мы здесь, дома, готовились по мере сил облегчать твоё одинокое горе, если ты когда-нибудь вернёшься к своему…

— Ты уже не говорил чего-то подобного? — спросил Менелай. — Ты повторяешься и уходишь от дела. Я думал, ты хочешь рассказать, что происходило в доме после моего отъезда.

— Именно это я и делаю, Менелай, — сказал старый привратник, — а если подхожу издалека, то лишь из деликатности. Я пытаюсь почтительно и безобидно сказать, что в твоём доме появились опасные новые идеи, и хочу понять: ты знаешь о них и не одобряешь их или сам их разделяешь? Очень боюсь, что разделяешь; а если так, мне, пожалуй, придётся уйти от тебя, несмотря на мои годы, потому что меняться я уже слишком стар. А подозреваю я, что ты усвоил кое-какие из этих новых идей, вот почему… Когда показался корабль, мы узнали, что одиноким ты не будешь: с тобой возвращалась Елена. Это была новая мысль, Менелай. Но мы к ней привыкли и стали готовиться к тому, чтобы почтительно обращаться с раскаявшейся пленницей, привезённой домой с позором. Однако она, кажется, никакого позора не сознаёт и ни в чём не раскаивается. Она ведёт себя — да и ты, собственно, тоже — вовсе не так, словно она…

— Послушай, Этеонеус, — сказал Менелай, — я выслушал от тебя всё, что намерен выслушать. Ты притворяешься, будто озабочен домашними делами, потом притворяешься, будто знаешь что-то порочащее Ореста, хотя в итоге это больше порочит тебя, а на самом деле тебе хочется обсуждать репутацию моей жены. Теперь я дома и сам буду им распоряжаться. Ступай и присматривай за воротами… Постой! Если тебя опять обуяет безумное желание говорить о Елене, делай это там, откуда до меня не долетит ни слова. Ты удивляешься, почему я её не убил. Так вот: она была слишком красива. Ты на неё нисколько не похож. Берегись!

— Хвала богам, Менелай! — сказал привратник. — Теперь ты говоришь совсем как прежде! Могу я продолжить то, что собирался сказать?

— Заканчивай с Орестом и уходи, — сказал Менелай.

— Придётся немного вернуться назад, чтобы подхватить нить, — сказал Этеонеус. — Ах да. Мы, конечно, поговорили об этом с людьми с корабля, но они отвечали нам так, словно мы помешались: даже им, пережившим Трою и все её бедствия, Елена кажется достойной безоговорочного восхищения. Мы стараемся понять что-нибудь по твоему поведению, но, хотя временами ты, если я вправе судить, несколько смущён и хотя теперь, когда я осмелился поднять этот вопрос, ты раздражаешься, ты, по-видимому, тоже признаёшь за Еленой непререкаемый авторитет и считаешь её душой своего дома. Вот тут мы и подходим к Оресту. Прежде я полагал, что Гермиона смотрит на вещи по-старому. Она, на мой взгляд, вызывала жалость, распространяя рассказы о своей отсутствующей матери, — рассказы, поверив которым, мы сочли бы Елену совершенно невинной, скорее жертвой, чем… ну, на этом остановимся. Я восхищался преданностью дочери, хотя та и принимала причудливые формы, и, разумеется, был уверен, что сама она своим рассказам не верит. Но теперь Орест внушил ей идеи, которые некогда встревожили бы тебя. Однажды я поговорил с ней о нём: рассказал, что говорят о Клитемнестре и Эгисфе, и предостерёг, чтобы она не порочила себя связью с этой ветвью семьи. Представь себе, она стала защищать Клитемнестру. Думаю, эти доводы она переняла у Ореста. Да, сказала она, её тётка поступает дурно, но и Агамемнон поступил дурно: попросил прислать к нему младшую дочь, будто бы сговорившись о её браке с Ахиллом, а когда обрадованная мать собрала девушку и благополучно отправила в Авлиду, убил её, принеся в жертву ветрам, чтобы флот мог выйти в море. Какой верности, спросила Гермиона, могла после этого быть обязана Клитемнестра Агамемнону? И я не нашёл нужного ответа. Я, правда, сказал, что поведение Клитемнестры не освящено религией, а жертвоприношения — освящены. Она надо мной рассмеялась. Вот тебе и всё, Менелай! По-моему, это опасно. Если бы ты не изменился, ты поблагодарил бы меня за предупреждение.

— Теперь, когда ты наконец добрался до сути, — сказал Менелай, — я готов признать, что действительно изменился. Я больше не боюсь новых идей, как боялся прежде и как ты боишься до сих пор. Мы долго отсутствовали, видели много стран и разных людей, и наши взгляды не могли не стать шире. До отъезда меня, например, не интересовал Египет, а ведь это замечательная страна, и тамошние жители знают гораздо больше нашего. И потом, не забывай: мы прошли через войну. Ничто уже не может остаться совсем прежним. Когда долго испытываешь непривычные чувства, обнаруживаешь, что твои взгляды изменились, и не обязательно к худшему. У тех, кто уходит на войну, по-видимому, появляется больше новых идей, чем у тех, кто остаётся дома. Не скажу, что мне нравятся эти идеи Ореста, но они меня не пугают. Если бы перед моим уходом в Трою ты сказал, что Ахилл отдаст тело Гектора родным для погребения и на двенадцать дней прекратит войну, чтобы не помешать похоронам, я бы тебе не поверил. А он именно так и поступил. Когда Елена ушла с Парисом, я отправился следом, чтобы убить их обоих. И вот теперь она снова дома, со мной. Ты никак не можешь с этим примириться. За двадцать лет это единственная новая мысль, которая у тебя появилась: удивление, что моя жена дома, а не в могиле. Я и сам несколько удивлён, но не так, как ты. Объяснить этого я не могу — могу лишь согласиться с тобой, что наши взгляды меняются.

— Сходство между телом Гектора и твоей женой от меня ускользает, — сказал привратник, — но, насколько я понимаю, Менелай, ты считаешь, что война принесла немало пользы — не троянцам, надо полагать, не Гектору, не Патроклу и не Ахиллу, а тебе. Логически из твоих слов, по-моему, следует, что жена оказала тебе услугу, сбежав с другим мужчиной.

— Не знаю, нуждались ли когда-нибудь мои ворота в присмотре так сильно, как сейчас, — сказал Менелай. — Ты, случайно, не удостоил мою жену одной из своих бесед перед самым её отъездом в Трою? Я часто думал, что заставило её уехать: одного Париса для этого всё-таки было недостаточно.

VI

— Как мило с твоей стороны, Елена, так скоро нанести ответный визит, — сказала Харита. — Я была огорчена, что не застала тебя дома. Как только услышала о твоём неожиданном возвращении, сразу отправилась к вам. Подруга юности не могла сделать меньше. Мне столько хочется узнать. На другой стороне сада тень — пойдём туда.

— Ты переделала сад, Харита, я бы его не узнала, — сказала Елена. — Он и прежде был хорош, но с тех пор, как я видела его в последний раз, стал ещё лучше.

— Время творит чудеса, — сказала Харита. — Елена, твоя служанка может подождать снаружи с зонтиком — он тебе не понадобится.

— Пусть останется со мной, — сказала Елена. — Мы с Адрастой хорошо ладим. Подойди, Адраста, я хочу показать тебя своей подруге — подруге моей юности.

— О, Елена, какая красавица! Удивительная ты женщина — держать в доме такую красивую девушку.

— Я ничего не имею против красоты, — сказала Елена. — Почему бы мне не держать при себе Адрасту?

— Ну, возможно, твой муж невосприимчив к таким вещам, а сына, о котором пришлось бы тревожиться, у тебя нет. Мой мальчик, Дамастор… Ты его помнишь? Ах, конечно, нет: он должен был вот-вот родиться, когда ты уехала в Египет. Дамастор красив как Аполлон и любит всё прекрасное. Это ужасно. Я старалась хорошо его воспитать. Боюсь, он художник: у моего отца был троюродный брат с такими склонностями. Я старалась чем-нибудь занять его ум, а возможностей в Спарте немного. Есть, конечно, Гермиона, и я была бы очень рада, если бы она ему понравилась. Я увлекла его садоводством — почти всё здесь его работа. Но не думаю, что это надолго его удержит.

— Ты боишься, — сказала Елена, — что, увидев красивую девушку, он в неё влюбится?

— Ну, ты понимаешь, что я имею в виду, — сказала Харита.

— Нет, не понимаю, — сказала Елена.

— Я хочу, чтобы он оправдал своё воспитание и влюбился в подходящее время в подходящую девушку, — сказала Харита. — Мы с тобой знаем, что красота часто вовлекает неопытных в нежелательные связи.

— Она часто приводит к любви, насколько я знаю, — сказала Елена, — а перед великой красотой все мужчины, кажется, неопытны. Вероятно, её слишком мало, чтобы к ней привыкнуть. Ты хочешь, чтобы твой сын соблюдал приличия — влюбился в некрасивую? Или во всём следовал условностям — женился на той, которую вовсе не любит?

— Какой циничной ты стала после… Я хочу сказать, до отъезда ты так не говорила.

— До моего отъезда, — сказала Елена, — мы этого предмета не касались, поскольку твой сын ещё не родился, но, полагаю, я и тогда сказала бы то же самое. Надеюсь, что сказала бы. Это не цинизм — просто честность. Ты не хуже меня знаешь, что вполне прилично вступить в брак с человеком, которого уважаешь, но не любишь. Общество никогда тебя за это не отвергнет. И ты знаешь, что, когда действительно отдаёшь сердце своему супругу или супруге, пусть даже они некрасивы, это уже относится к области романтического. Это больше чем прилично — это достойно восхищения. Насколько я понимаю, о чём-то подобном ты и мечтаешь для своего сына.

— Это не совсем передаёт мою мысль, — сказала Харита.

— Да, мою тоже не совсем, — сказала Елена. — Надо бы добавить, что обе эти формулы — любовь без красоты и брак без любви, — хотя и согласуются с приличиями и обычаями, ещё и очень опасны. Как ни редка красота, не всегда удаётся избежать встречи с ней, а увидев её, нельзя не полюбить.

— Не знаю, так ли уж нельзя, — сказала Харита. — У некоторых из нас есть прежние обязательства.

— Если ты ещё не отдал себя красоте, — сказала Елена, — никаких прежних обязательств нет.

— Значит, ты не стала бы мешать юноше влюбиться в первую попавшуюся красивую девушку?

— Я постаралась бы помешать ему влюбиться в любую другую, — сказала Елена, — а когда появится красивая, его долг — полюбить её. Вероятно, он и так это сделает, успеет ли связать себя обязательствами с приличной и некрасивой или нет, а мне хотелось бы, чтобы он оставался свободным и искренним. Своим подходом, Харита, ты заставишь сына стыдиться любви к красоте, и он станет добиваться её каким-нибудь вероломным и трусливым способом. Твоё стремление сделать его благопристойным может помешать ему стать нравственным.

— С Гермионой ты тоже так разговариваешь? — спросила Харита.

— У меня почти не было случая поговорить с ней о чём бы то ни было, — сказала Елена, — но ей я сказала бы то же самое. Надеюсь, она полюбит самого замечательного из знакомых ей мужчин, и мне хотелось бы, чтобы она влюбилась с первого взгляда; впрочем, она, вероятно, всё равно полюбит, как распорядится судьба, и вмешиваться бесполезно. Советам следуют те, чьё сердце свободно.

— Ты не возражаешь, если Адраста подождёт в другом конце сада? — спросила Харита. — Я хотела бы кое о чём шепнуть тебе.

— Адраста подождёт в конце сада, — сказала Елена. — Но теперь, когда она ушла, должна сказать, Харита: я не вижу смысла шептаться. Если о чём-то нельзя говорить, давай и не будем.

— Елена, тебе-то, возможно, хорошо быть откровенной, но другим ты можешь повредить. Не следует говорить такие вещи при девушке — да ещё в связи с моим сыном. Ты наведёшь её на мысли.

— Милая Харита, какие наши мысли могут быть новостью для молодых, которые слушают природу? Я упомянула твоего сына лишь потому, что ты сама о нём заговорила, и пожелала ему счастливой судьбы. А вот ты, по-моему, представила его в дурном свете: выразила недоверие к нему, причём при девушке. По твоему описанию она в него не влюбилась. Право, тебе стоит в ближайшее время прислать его к нам — пусть докажет, что он больше мужчина, чем ты пыталась из него сделать. Мне любопытно на него взглянуть.

— За последнее время он несколько раз бывал у вас, у Гермионы, — сказала Харита. — Я не могла сказать этого при твоей служанке, но была бы вполне довольна, если бы он полюбил Гермиону. Против неё никто не посмеет слова сказать.

— При известных обстоятельствах, вероятно, посмеет, — сказала Елена, — если только человеческая природа не приходит в упадок. Но я согласна: она этого не заслуживает. А сама она случайно не интересуется Дамастором? Её отец всегда хотел выдать её за двоюродного брата, Ореста.

— Об Оресте она со мной никогда не говорила, — сказала Харита, — впрочем, и о моём сыне тоже. Она не стала бы говорить о нём с его матерью. В последнее время она довольно часто бывала здесь. Если подумать, говорила она главным образом о…

— Продолжай, — сказала Елена. — О чём?

— Да о тебе. Она всё объяснила, и, должна сказать, у меня словно камень с души свалился.

— Ты, очевидно, полагаешь, что я тебя понимаю, — сказала Елена, — но я совершенно сбита с толку. Что она объяснила? Что тебя тревожило?

— Ах, Елена, я вовсе не собиралась поднимать этот вопрос — во всяком случае, так скоро. Но раз уж начала, можно и продолжить. Она объяснила, что произошло между тобой и Парисом, и я была так благодарна, узнав, что ты ни в чём не виновата.

— Не виновата в чём? Мы говорим о преступлениях? Какая приятная мысль! Возможно, когда я вернусь домой, Гермиона объяснит это и своей матери.

— Ну, пусть не о преступлениях, если тебе угодно, — сказала Харита, — но я поняла — мы все так поняли, — что ты бежала с Парисом в Трою, что он был твоим любовником, а ты… ты его любила. Признаюсь, Елена, я этому поверила; твой муж впал в то же естественное заблуждение. И поскольку Парис был царевичем, мы считали его действительно благородным человеком. Но как только Гермиона объяснила, какая у него низкая натура, и рассказала о чудесном спасении, которое послали тебе небеса, я сразу поняла, что ты с начала до конца была невольной жертвой. Мы все так рады, что Менелай тоже сумел это понять и простить тебя.

— Менелай! — сказала Елена. — Ну, вернёмся к Парису. Почему Гермиона считает, что у него была низкая натура?

— Он украл мебель, — сказала Харита.

— Что? — воскликнула Елена.

— Так я узнала от Гермионы, — сказала Харита. — И тебя он заставил ехать с ним. Гермиона выразилась очень деликатно, как и подобает молодой девушке, но у меня сложилось впечатление, что ты сопротивлялась ему всю дорогу до Египта, где тебя и спасли. Право, Елена, это, должно быть, было захватывающее приключение.

— Харита, — сказала Елена, — меня чрезвычайно интересует, как моя дочь рассказывает мою историю. Когда она всё это тебе сообщила?

— Большей частью до твоего возвращения, кое-что после. На днях она заглянула сказать, что с твоим приездом ей удалось подтвердить некоторые подробности насчёт Египта.

— Какие подробности? — спросила Елена. — Ты упомянула Египет, когда я сегодня пришла, и я не поняла, что ты имеешь в виду.

— Ах, Гермиона назвала мне человека и его жену, у которых ты жила, — Фон… Фонис? Так? И… ах да, Полидамна.

— Значит, я жила в Египте у Фониса и Полидамны? — сказала Елена.

— Разве нет? — спросила Харита. — Гермиона говорит, что жила.

— Лучше расскажи мне всё, что она сказала, — ответила Елена, — а потом я исправлю ошибки.

— Глупо как-то рассказывать это тебе, Елена; лучше бы ты сама рассказала мне, что произошло. Но, понимаешь, мы думали, что ты просто сбежала с Парисом, пока Гермиона не объяснила, что он увёз тебя против воли, похитил у Менелая кое-какие ценные вещи и вообще показал своё истинное лицо. Потом ветер отнёс вас в Египет вместо Трои — уверена, это боги тебя оберегали, — и там ты попросила помощи. Фонис убил бы Париса, если бы тот не был в некотором смысле гостем, имевшим право на защиту. Но он заставил его отправиться в Трою одного, а ты и украденные вещи остались у Фониса и Полидамны, пока твой муж не приехал за тобой и не привёз тебя домой. Всё ведь так?

— По мнению Гермионы, — спросила Елена, — войны с Троей не было?

— Что ты, нет… то есть да, — сказала Харита. — Война, по её словам, была прискорбной, но естественной ошибкой. Твой муж с друзьями прибыл в Трою и потребовал вернуть тебя, а троянцы сказали, что тебя там нет. Разумеется, наши им не поверили. Троянцы сказали, что ты ждёшь в Египте, пока Менелай за тобой заедет. Это прозвучало ужасно насмешливо, тем более что возвращения Париса они не отрицали. Так что оставалось только воевать. Конечно, если бы ты находилась там, как говорит Гермиона, троянцы охотно бы тебя отдали.

— Она так и говорит? — спросила Елена.

— Да, чтобы спасти город; это же понятно. Но раз на них напали, им оставалось только защищаться, а когда город пал и правда открылась, было уже поздно. Столько времени потеряно! И Менелаю в конце концов ничего другого не оставалось, как отправиться в Египет и привезти тебя домой. Если я знаю твоего мужа, Елена, он был раздражён.

— Был, — сказала Елена. — Плавание из Египта оказалось далеко не приятным. Что ещё сказала Гермиона?

— Кажется, это всё…

— Харита, ты рассказывала эти истории кому-нибудь из наших друзей?

— Всем, кому могла, Елена. Я знала, как они обрадуются, узнав, что твоё доброе имя восстановлено: мы очень тебя любим.

— Вижу, некоторое время я буду занята, — сказала Елена, — придётся опровергать весь этот вздор. Пожалуй, начну сейчас же с тебя, Харита. Неужели ты действительно поверила Гермионе?

— Конечно! Всё было вполне правдоподобно, и ради тебя мне хотелось поверить. Плохая бы я была подруга, если бы не постаралась.