Частная жизнь Елены Троянской

— Ну уж нет, мама, это слишком! Только не это — не теперь, после всего!

— Правда, Гермиона, глубокая правда! Всегда кажется, что обнимаешь Менелая, а оказывается — Парис.

— Даю тебе слово, мама, ничего более циничного я в жизни не слышала!

— Напротив, — сказала Елена, — это одно из самых исполненных надежды высказываний, какие ты когда-либо услышишь, особенно из моих уст. Ты пока не понимаешь, а многие из тех, кому положено знать, словно не желают говорить: в любви нас всегда влекут естественные чары страсти, а когда они рассеиваются, как неизбежно должно случиться, за ними остаётся либо разочарование, либо прекрасная действительность — дружба, товарищество, согласие. Этого чуда за преходящими чарами я пока не нашла, но всегда искала и упорно верю, что оно может там быть.

— Если бы все жили по твоим правилам, — сказала Гермиона, — не знаю, что стало бы с людьми. Мы не вправе жить собственной жизнью…

— Если мы не распоряжаемся собственной жизнью, — сказала Елена, — мы рискуем начать распоряжаться чужой.

— Я хочу сказать, что мы не одни на свете, — сказала Гермиона. — Ты можешь меня переспорить, но удивительно, что ты не замечаешь, как странно выглядит твоё чувство меры. Ты отчитываешь меня за то, что я распространяла о тебе историю — ложную, признаю, но при данных обстоятельствах необыкновенно великодушную и благоприятную для тебя. А сама проповедуешь здесь своим спокойным голосом, глядя невинными глазами, такие идеи, которые сделали бы нас всех порочными, следуй мы им. Немного солгать с доброй целью кажется мне не таким уж злом по сравнению с тем, чтобы разрушать семьи, вызывать войны и вести людей на смерть.

— Так оно и будет казаться, — сказала Елена, — пока не спросишь себя, с чего начались разрушение семей, война и смерть. Возможно, обнаружится, что отдалённой причиной была небольшая ложь с доброй целью. Ты сказала: если бы все жили по моим правилам. У меня нет правил, кроме одного — быть как можно искреннее. Конечно, мы не одни на свете, и первое условие сносной жизни с другими, по-моему, — быть с ними совершенно правдивыми. Как может быть добрым то, в чём есть хоть доля лжи? И ты не знаешь, что стало бы с людьми! А что с ними происходит сейчас? С самого возвращения я замечаю, на какие низкие цели можно обратить добрые обычаи наших отцов, правила, установленные мудрыми людьми ради общего счастья. Харита тотчас пришла меня навестить. Что может быть добрее, чем приветствовать старую подругу, вернувшуюся домой? Но какое честное дело могло привести её ко мне, если пришла она не как подруга? Я нанесла ответный визит и теперь вижу её насквозь. Она рассказала мне легенды, которые ты пыталась пустить в ход; конечно же, ей хотелось, чтобы они оказались неправдой. Она надеялась на худшее. Когда она примчалась сюда, ей нужны были свежайшие сплетни, подробности моих самых сокровенных переживаний, чтобы предметнее обсуждать мою порочность с соседями. К тому же у бедняжки самой никогда не было приключений. Я её разочаровала. Она не узнала ничего нового, и её разочарование только подтвердило: я женщина вполне нравственная.

— Мама! Как ты могла? — сказала Гермиона.

— Сейчас я не стану повторять свои доводы, — сказала Елена. — Я начинаю уставать от себя как от темы разговора, а поговорить хотела о тебе. Но одну мысль оставлю тебе: из всех, кто отправился из-за меня в Трою, я единственная вернулась с неповреждённым нравственным чувством. Если наш разговор хоть немного открыл тебе глаза, понаблюдай за окружающими и за собой — и поймёшь, что я имею в виду. Мы вправе жить собственной жизнью; ты вправе даже выйти за Ореста, хотя я всё ещё надеюсь, что этого не случится. Но это право предполагает другое — страдать от последствий. Если бы я оставалась дома и как следует тебя воспитывала, мне не пришлось бы сейчас говорить, что умные люди должны раскаиваться заранее. Поступай как можно лучше, а если ошибёшься, ничего не скрывай и охотно принимай расплату. Вот что такое нравственность. Здесь я её вижу немного.

— Справедливости ради стоит помнить, — сказала Гермиона, — что в твоё отсутствие Харита была мне доброй подругой. Она бы удивилась, узнав, что ты о ней думаешь.

— Теперь она знает и удивлена, — сказала Елена. — Я считаю её опасной женщиной. Попомни мои слова: она причинит немало зла. Что за юноша её сын?

— Дамастор? Ничего дурного, — сказала Гермиона. — У него нет материнской твёрдости характера, но он безобиден. Он очень предан Харите.

— Что значит «безобиден»? — спросила Елена.

— Ну, он хорошо воспитан, ограждён от жизни, тих и даже для своих лет немного незрел.

— Тебе, должно быть, нравятся такие, — сказала Елена.

— Дамастор? — воскликнула Гермиона.

— Его мать говорит, что он предан тебе.

— Мне? Я его едва знаю! Да, я видела его у матери, но нечасто. Никакой преданности он не проявлял, слава богу! Я считала его просто ребёнком.

— Значит, в последнее время он тебя не навещал?

— Никогда. Кто тебе это сказал?

— Харита. По её словам, он сам ей сказал. Я и сама думала, что это неправда. Очень благопристойная семья. Лгут, полагаю, не больше обычного. Могла бы выбрать и хуже.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

МОЛОДОЕ ПОКОЛЕНИЕ

I

— Менелай, — сказала Елена, — можно с тобой поговорить?

— Я занят. Чего ты хочешь?

— Хочу поговорить о Гермионе.

— А с ней что не так?

— Всё так. Я просто хочу обсудить её будущее. Мы ещё мало о нём думали, а ты, должно быть, чувствуешь, как и я, что о счастье нашего ребёнка нам следует позаботиться вместе.

— Это подождёт, — сказал Менелай. — У меня сегодня утром много дел. Да и не так это важно: Гермиона не несчастна.

— Для меня это важно, Менелай. Гермиона, возможно, и не несчастна — надеюсь, что нет, — но ею слишком долго пренебрегали. Теперь, когда мы снова дома, нам следует присмотреться к ней и устроить ей такую жизнь, которая разовьёт в ней всё лучшее и с годами будет приносить ей удовлетворение. Не понимаю, как ты можешь откладывать исполнение этого долга хоть на минуту.

— Вот уж спасибо! — сказал Менелай. — Если ею пренебрегали, будь добра, скажи: кто? Ты говоришь так, словно я виноват!

— Мы оба её оставили, хотя и по разным причинам, — сказала Елена. — Если хочешь, я возьму вину на себя, но теперь мы вернулись — давай исправим причинённый вред. Полагаю, этого ты тоже желаешь. Для меня сегодня утром нет ничего важнее. Если сейчас ты слишком занят, чтобы об этом подумать, назначь время для разговора. Но ведь на самом деле ты не занят, Менелай. Когда я вошла, ты стоял и смотрел в дверь.

— Хотел бы я, чтобы ты усвоила: человек может быть глубоко занят, даже когда неподвижно стоит и смотрит в дверь. Ты недооцениваешь меня, Елена. Если бы я не думал много и напряжённо, здесь бы всё развалилось. Хозяйство в опасном упадке. Полагаю, я уже немало делаю для будущего своего ребёнка, просто поддерживая имущество в порядке.

— Ты прекрасно ведёшь хозяйство, Менелай; никто не ценит этого больше меня. Именно поэтому я и хочу поговорить о Гермионе: нам нужен твой совет, пока она не связала себя слишком далеко идущими обязательствами.

— Какими ещё обязательствами?

— Ну, хотя бы перед будущим мужем.

— А… Орест.

— Это одна из возможностей, — сказала Елена. — Она думает, что влюблена в него.

— Хорошо! — сказал Менелай. — Значит, решено. Что-нибудь ещё?

— С Орестом мы пока не закончили, — сказала Елена. — Я не считаю хорошим, что она воображает себя влюблённой в него. Сомневаюсь, что она знает, что такое любовь. Она твёрдо решила выйти за него.

— Можно мне ещё раз сказать «хорошо», раз уж ты спрашиваешь моего совета? Почему бы им не пожениться? По-моему, мы давно об этом договорились.

— Именно. Давно. С тех пор мы многое узнали. Для чего же нужен опыт? Орест не годится в мужья моей дочери.

— Ты имеешь в виду нашу дочь? Мне приятно, когда меня тоже принимают в расчёт, особенно спрашивая моего совета. Вообще-то я знаю, чего ты добиваешься, Елена: ты уже что-то решила и теперь исподволь мне об этом сообщаешь. Моего совета спрашивают не впервые. Так пойми, пожалуйста, раз и навсегда: если Гермионе нужен Орест, меня он устраивает. Да и о соперниках я не слышал. Если подумать, мы с тобой не видели его… с каких пор? При встрече и не узнали бы. Гермиона знает его гораздо лучше нас: насколько я понимаю, их отчасти сблизили общие заботы об отсутствующих родителях. Что она о нём говорит?

— Говорит, что влюблена в него. Ничего определённее. Лично я его, конечно, не знаю, зато знаю его мать, а ты знаешь его отца — это самое вежливое, что можно сказать. На кого-нибудь из них он должен быть похож.

— Не могу сказать, что твоя сестра мне когда-нибудь нравилась, — сказал Менелай, — но об Агамемноне ты могла бы отзываться любезнее: ты часто одобряешь его взгляды — во всяком случае, обычно принимаешь его сторону против меня, — а он неизменно с тобой учтив. Один из твоих поклонников, по существу. Но что бы ты ни думала о нём и Клитемнестре, несправедливо возлагать вину на Ореста.

— Кровь скажется, — сказала Елена. — Я всегда считала ту ветвь семьи слабым местом.

— Клитемнестру — слабой? — воскликнул Менелай. — Ты знаешь свою сестру? Я давно сказал Агамемнону, что жениться на ней — поступок храбреца. Теперь он мне поверит, если когда-нибудь закончит со своими кострами и вернётся домой. В тот вечер, когда мы расстались, я намекнул, что он не особенно торопится вновь увидеть жену. Он ещё вспомнит мои слова.

— Что ты, собственно, хочешь сказать?

— Ну, раньше мне не хотелось тебе рассказывать: всё-таки она твоя сестра. Это одна из вещей, о которых я думал, когда ты вошла. Этеонеус говорит, что Клитемнестра покончила с Агамемноном: она совершенно открыто живёт с Эгисфом и намерена объясниться с моим братом, когда он вернётся. Будет ужасная ссора. Мне жаль Эгисфа, чем бы всё ни кончилось. Если бы я только знал, где сейчас Агамемнон… Когда ты вошла, я как раз размышлял, как помочь ему, не оказавшись в неловком положении у порога Клитемнестры.

— Она никогда не умела обращаться с мужем, — сказала Елена, — и, хотя Агамемнон мне не нравится, я всегда ему сочувствовала. Любой мужчина заслуживает определённого отношения со стороны жены. Если она на это не способна, ей следует уйти. Но я не понимаю, каким образом поведение Клитемнестры служит доводом за то, чтобы выдать нашу дочь за её сына.

— Никаким, — сказал Менелай, — как и доводом против. Не осуждай Ореста, пока мы его не узнали. Почему бы не послать за юношей и не посмотреть, что он собой представляет? Или подождать, пока придёт сам: Этеонеус говорит, он скоро будет.

— Откуда он знает?

— Вообще-то не знает, но говорит, что Орест бывал здесь через определённые промежутки времени и скоро его можно ожидать снова.

— Значит, Этеонеус поощрял эту связь за моей спиной?

— Послушав его, ты бы так не подумала, — сказал Менелай. — Кажется, он любит Ореста ещё меньше, чем ты. Они поссорились, обругали друг друга, если верить нашему привратнику, и, полагаю, о худшем он мне не рассказал. В общем, он на твоей стороне.

— Тогда он, вероятно, привёл какие-нибудь разумные доводы против Ореста. Что он о нём говорит?

— Раз уж ты настаиваешь, — сказал Менелай, — он боится, что Орест слишком похож на тебя. Во взглядах, разумеется.

— Это в нём от матери, — сказала Елена. — Этеонеус никогда меня не понимал. Уверена, юноша — вылитая Клитемнестра: дети обычно идут в родителя другого пола.

— Вздор! — сказал Менелай. — Детей нельзя объяснить так просто. К тому же это значит заставлять их отвечать за родителей, а это несправедливо. На деле они обычно ведут себя гораздо благоразумнее.

— Редко это бывает их заслугой, — сказала Елена. — Скорее следствием незрелости или дурного воспитания.

— Опять! — воскликнул Менелай. — Как ты надеешься убедить здравомыслящего человека, что благоразумное поведение — результат дурного воспитания?

— Не следует быть благоразумными в таком возрасте, — сказала Елена. — Это дурной признак. Это значит начинать не с того конца. Молодость должна начинаться с любви к жизни. Благоразумие — вид осторожности, умение сдерживать свои порывы; но прежде, чем их сдерживать, надо их иметь. Или это своего рода предусмотрительность; но как можно что-то предусмотреть, не накопив знаний о мире? И как накопить опыт, если с самого начала его избегать? В молодости нет ничего лучше любви к жизни. А вот её-то у них и нет, поэтому их благоразумие, по-моему, совершенно пустое.

— Судя по тому, что я слышал о молодых людях, — сказал Менелай, — любви к жизни у них столько, сколько мы едва можем вынести. Этеонеус такого мнения о Гермионе и Оресте, и, полагаю, он прав.

— С каких пор ты обращаешься за философией к своему привратнику, Менелай? Этеонеус, по-моему, преданный служака — и очень невежественный человек. О жизни он знает столько, сколько можно увидеть с порога. Мне кажется, ты надо мной подшучиваешь. Нельзя ли серьёзнее?

— Я серьёзен. Могу быть ещё серьёзнее, если ты действительно этого хочешь. Но прежде позволь заметить: я ни за чем не обращался к Этеонеусу — он сам пришёл ко мне. Иногда он покидает порог ради нескольких минут в моём обществе, и, хотя я не сам выбираю его в собеседники, он далеко не дурак. Но если серьёзно, как ты говоришь, раз уж ты не оставишь меня в покое: что всё это значит — дурное воспитание Гермионы, отсутствующая у неё любовь к жизни и муж, который ей нужен? Сегодня утром, Елена, я рассеян из-за известий об Агамемноне, и всё прочее кажется мне менее важным, чем, возможно, оно есть. Чего ты хочешь?

— Твоего внимания, — сказала Елена, — и, если сейчас получить его нельзя, я подожду. Но Гермионе, по-моему, грозит опасность, от которой мы могли бы её спасти, если бы действовали быстро; а поскольку, боюсь, она оказалась в этой опасности из-за моего ухода, теперь я сделаю всё, чтобы её спасти. Если мы не помешаем, она выйдет за Ореста, а этот брак, я уверена, принесёт ей одно несчастье. Она не видела других мужчин своего возраста, кроме Ореста и Дамастора, сына Хариты. На таком фоне Орест должен казаться богом. Обычно всё дело в сравнении. Когда-нибудь она встретит настоящего мужчину и пожалеет, что поспешила замуж.

— Вот как! — сказал Менелай. — Вот… как!

— Ей нужен опыт, опыт, — продолжала Елена, — и как можно скорее!

— Ах, вот что ей нужно? — сказал Менелай. — Что ж, возможно, я смогу устроить, чтобы кто-нибудь сбежал с ней, не женившись, а через некоторое время она сумеет выбрать мужа, от которого ей уже не захочется убегать. Будем считать, что договорились. У тебя есть кто-нибудь на примете для пробного полёта?

— Сейчас ты, конечно, говоришь несерьёзно, — сказала Елена. — Но знаешь, это была бы неплохая мысль, если бы её можно было осуществить. Полагаю, нельзя, да и за пределы моих намерений она несколько выходит. К тому же пользы не будет, она ничему не научится, если нет человека, с которым ей хочется бежать, а такого, думаю, нет.

— Разве это не должно тебя несколько успокоить? — сказал Менелай. — Судя по твоим словам, я решил, что она бежит сегодня после обеда. Лично я считаю Гермиону уравновешенной, разумной и надёжной. Она меня очень утешает. Почему бы тебе не позволить ей жить своей жизнью, как ты жила своей?

— Менелай, неужели ты не понимаешь? Именно этого я для неё и хочу, но именно этого она никогда и не сделает. Если бы у Гермионы был мой нрав, я бы о ней не тревожилась: я была бы уверена, что она проживёт собственную жизнь, как ты говоришь, и, ошибётся или нет, ничего не упустит. Но она полна убеждений и предрассудков: чего ждёт от неё свет — будто свету есть до неё дело; что она должна самой себе — будто жизнь взыскивает долг. А много ли она знает о свете или о самой себе? Все её представления поверхностны, сентиментальны, чисто внешние; она составила себе картину вещей по этому тесному кругу соседей и думает, что знает вселенную. Бедное дитя! Её сердце спит. Когда-нибудь оно проснётся, и тогда она может стать страшной. Клитемнестра в девичестве была именно такой: самоуверенной, глупой и сентиментальной. Она вышла за Агамемнона во многом потому, что ты женился на мне: двойной союз казался ей романтичным. Уверена, Гермиона видит нечто трогательное и милое в том, чтобы выйти за двоюродного брата и укрепить семейные узы. Я не назову её благоразумной: она слепа. Не будь она так похожа на тётку, я бы не тревожилась. Девушка без скрытой силы характера могла бы выйти замуж сейчас, как ей хочется, на досуге обнаружить свою ошибку и найти убежище в удобной жизни, понемногу подавляя себя, как Харита. Таких полный свет, и по крайней мере они в безопасности. Но, если я знаю свою дочь, она поймёт ошибку, когда откроет в себе великую страсть, и не будет знать, что с ней делать, — просто впадёт в неистовство. Таким людям приходится плохо, когда их захватывает любовь к жизни, а они считают, что уже поздно.

— Не уверен, что понимаю, что такое любовь к жизни, — сказал Менелай. — Ты часто употребляешь это выражение, и, как другие твои выражения, оно имеет критическое остриё, которое, кажется, направлено в мою сторону. Полагаю, ты говоришь о чём-то, чего, по-твоему, мне недостаёт. А я, право, думаю, что люблю жизнь вполне достаточно: мне никогда не хотелось умереть. Я любил свой народ и свой дом. Я любил тебя, Елена, как умел, довольно долго. Я очень люблю Гермиону. Я что-нибудь упустил?

— По-своему ты меня любил, думаю, — сказала Елена. — Согласимся, что больше, чем я заслуживала. Но за это я тебя не благодарю, Менелай. Любовь случается с нами, мы не властны над собой, и настоящая страсть — не комплимент, не подарок и не свидетельство великодушия влюблённого. А вот за твою доброту и терпение, когда ты меня не понимал, я могу тебя поблагодарить. Полагаю, мы не дальше друг от друга, чем большинство мужей и жён, и в конце жизни будем вспоминать главным образом, как долго были друг другу спутниками. Но, Менелай, как мне хотелось, чтобы Гермиона узнала настоящую любовь! Чтобы страсть и сердечная боль пришли к ней молодой, пока ни тело, ни душа ещё не притупились, когда восторг живёт в чувствах, а кажется, будто в душе! А потом, когда тело ослабеет и состарится, чтобы восторг и впрямь оказался в духе, чтобы их две души слились в этом пламенном счастье! Или, если эта радость ей не достанется, пусть хотя бы подойдёт к ней так близко, чтобы знать: она возможна, — и всегда думать о ней с тоской и ею мерить жизнь. С кем-то это должно случаться, Менелай, и мне хотелось этого для неё. Те, кому это дано, по-моему, никогда не стареют, не падают духом и не теряют интереса к жизни; они могут страдать, но мир для них остаётся прекрасным. Они могут дать сердцу волю: оно не остынет, не измельчает, не исказится.

— Ты откровенна, — сказал Менелай. — Я рад, что ты мне сказала… Полагаю, рад. Подозреваю, речь у тебя не о молодом поколении. Что ж! Значит, вот что ты называешь любовью к жизни?

— Нет, это любовь, — сказала Елена.

— Раз уж мы об этом заговорили, можно выслушать и остальное, — сказал Менелай. — Ты можешь коротко определить, чего именно недостаёт молодым?

— Я просто хотела сказать, что они не любят жизнь так, как следовало бы, — сказала Елена. — Обычно мы делаем вид, что любят: ведь кажется естественным в молодости радоваться открывающемуся перед нами миру. Но они относятся к нему очень осторожно и серьёзно. Разве ты не замечал, что прежде всего они видят недостатки и ко всему относятся крайне критически? Любовь к жизни не случается с нами сама собой, как та, другая любовь. Полагаю, это искусство, которому учатся упражнением, и учатся долго. Когда мы наконец им овладеваем, молодость, вероятно, уже прошла. Возможно, от этих детей и нельзя ждать любви к тому, о чём они так мало знают. Они боятся жизни: боятся не преуспеть, не вступить в брак или ещё чего-нибудь. Когда страхи исчезают, они испытывают такое облегчение, что устраиваются на покой и больше никогда не рискуют. Только так я могу объяснить большинство встреченных мною людей.

— Но почему ты так объясняешь Гермиону? Насколько я вижу, она полюбит жизнь, если ей дать возможность. До сих пор, согласись, у неё было больше поводов для тревоги, чем положено молодым. И даже при этом, хотя я не считаю себя знатоком подобных вещей, мне казалось, что она справляется довольно хорошо. А если нет, вероятно, Орест её научит: насколько я понимаю, это деятельный молодой человек с современными взглядами.

— О Менелай, ты совсем не понимаешь! Орест неизлечимо серьёзен и опасно решителен, у него нет опыта, нет дара жить и совершенно нет чувства юмора. Все так о нём говорят. Возможно, ты считаешь это хорошей рекомендацией. Он из тех молодых людей, которые замечают изъяны жизни прежде самой жизни и слишком добросовестны, чтобы не исправлять немедленно каждый замеченный изъян. Он исполнит свой долг, чего бы это ни стоило другим; выполнит то, что сочтёт волей небес, даже если придётся кого-нибудь убить. Разумеется, убийство он совершит с самыми возвышенными чувствами и с большой неохотой. Я знаю таких. Он не тот человек, который научит Гермиону: он сам ничему не способен научиться. Разве ты не представляешь, какая жалкая жизнь его ждёт — и любую женщину, которая за него выйдет? Менелай, помоги мне спасти Гермиону!

— Жаль, что мы не можем указать ей на какой-нибудь блестящий пример поблизости — разве что уговорить её повторить твою судьбу.

— Нет, я не хочу, чтобы она повторила мою судьбу, — сказала Елена. — Я хочу для неё гораздо более блестящей и счастливой жизни, в которой будет больше любви. Она мной не восхищается, и я её не виню. Хотела бы я, чтобы у неё было больше от нрава Адрасты. Вот девушка, в которой есть любовь к жизни. Я тщательно её воспитывала.

— Помоги ей боги! — сказал Менелай. — По-моему, у неё больше шансов попасть в беду, чем у Гермионы.

— Я бы сказала, опасность примерно одинакова, хотя причины разные. Этот глупый сын Хариты её осаждает, и притом исподтишка. Матери он говорит, что влюблён в Гермиону. Боюсь, Адраста относится к нему слишком серьёзно.

— Порой, — сказал Менелай, — ход твоих мыслей совершенно от меня ускользает. Ты не хочешь, чтобы Гермиона влюбилась, потому что у неё нет любви к жизни. Не хочешь, чтобы влюбилась Адраста, потому что у неё она есть. Значит, никому нельзя влюбляться?

— Для женщины, — сказала Елена, — влюбиться значит влюбиться в мужчину. Как обычно, ты упускаешь самую суть вопроса. Разумеется, я не хочу, чтобы хоть одна из этих девушек отдала себя человеку, от которого нечего ждать. Орест и Дамастор мало похожи, кроме того, что оба никуда не годятся. В Оресте нет любви к жизни: Адраста раскусила бы его за минуту. Дамастор притворяется жизнелюбом, но в глубине души он трус, каким его воспитала мать. Надеюсь, Адраста вовремя это поймёт. Как бы мне хотелось, чтобы здесь был Пирр.

— Пирр — сын Ахилла?

— Да.

— Зачем тебе Пирр?

— Я хотела бы видеть его своим зятем, — сказала Елена.

— Вот теперь всё и выяснилось! — сказал Менелай. — А Гермиона хотела бы видеть его своим мужем? Полагаю, какое-то право выбора мы ей оставим? Она взрослая женщина и в жизни не видела Пирра.

— Да, но всегда есть опасность, что увидит, в любую минуту. Лучше увидеть сейчас, пока не поздно. В нём есть всё, о чём я говорила, и, когда Гермиона его увидит, она поймёт это без подсказки. Если её ещё можно спасти, она отдаст ему сердце.

— Я видел его часто, — сказал Менелай, — и сердца не потерял. Ничего необыкновенного в Пирре нет.

— Ах, нет? — сказала Елена. — А я, право, думала, что есть. Насколько я понимаю, после смерти его отца вам с Агамемноном пришлось просить его о помощи. Возможно, и в Ахилле не было ничего необыкновенного. Не станем спорить о словах. Пирр — именно то чудо, которого я хочу для Гермионы. Когда я думаю о совершенстве, полном страсти, о живой душе, я думаю об этом юноше. И не без причины: он был ребёнком великой любви.

— Незаконным ребёнком, ты хочешь сказать, — сказал Менелай. — Какая-то тёмная история, чего и следовало ждать от Ахилла. Само его рождение было скандалом.

— Ничего подобного!

— Именно скандалом!

— Вовсе нет!

— Ну, хорошо! Полагаю, тебе всё это кажется вполне назидательным. Он переоделся девушкой и таким образом проник в дом Ликомеда, в общество его дочерей. Одна из них вскоре оказалась матерью Пирра. Непременно познакомим его с Гермионой, и как можно скорее!

— Ты несправедлив, Менелай! Это мать пыталась вырастить Ахилла как девушку, потому что знала: он погибнет в бою, — и отчаянно надеялась обмануть судьбу. Я не восхищаюсь её уловкой, но понять её может каждый. Ахилл перестал притворяться, как только вырос настолько, чтобы понять обман. Он никогда не действовал исподтишка. Деидамию никто не обманывал и не предавал!

— Её — разумеется, нет, — сказал Менелай, — но её родителей — да. Эти двое прославленных молодых людей были порочной парой.

— Надо иметь низкую душу, чтобы такое сказать: ведь ты знаешь, что это неправда! — сказала Елена. — Они росли вместе, мальчик и девочка, с детства ближе друг другу, чем брат и сестра; когда пришла пора любви и их окутала её тайна, они потянулись в объятия друг друга так же прекрасно, как прежде сблизились их сердца и мечты. Ахилл любил её до самой смерти. Он оставил её лишь потому, что ты попросил его сражаться за тебя и Агамемнона. Оставил с её отцом Ликомедом, который всегда относился к нему с почтением. Она научила маленького сына чтить отсутствующего отца как бога, а Ахилл радовался каждой вести о ребёнке. Я не вижу здесь следа позора. Я вижу юного героя, который предпочёл короткую славную жизнь обычным годам благоразумного и бессмысленного существования. Вижу влюблённого, который по-настоящему знал свою избранницу, соединился с ней и был совершенно счастлив сам, как сделал счастливой её. Если рождённый ими ребёнок и не чудо, то близок к нему: их любовь была чудесно совершенна.