Дом Который Дышит

ГЛАВА 1. КОВРИК

Двигатель остывает сухим металлическим тиканьем. Звук тонет в ровном стрекоте газонокосилки за три дома отсюда. Август распластан по тупику плоской, тяжелой ладонью света. Семь идеальных зеленых прямоугольников. Семь почтовых ящиков цвета «утренний туман» — ироничное название для места, где тумана не бывает; здесь только свет, стерильный и теплый, как плафон над зубоврачебным креслом.

Сара вынимает из багажника коробки. Картон отсырел под пальцами, углы промялись. Три штуки. Она ставит их на плавящийся асфальт одну за другой. Пальцы становятся серыми от пыли. Она трется ладонями о бёдра, размазывая грязь до самых коленей.

Лили сидит сзади, прижав к груди рюкзак. Блёстки ловят случайные фотоны, вспыхивают жестяными искрами. Сара открывает заднюю дверь. Стоит молча. Рука лежит на горячем металле стойки.

Лили смотрит сквозь лобовое стекло — не на мать, не на выгоревший фасад нового дома, а просто вперёд, в пульсирующее марево асфальта. Она выходит. Босая. Подошвы оставляют на дорожке чёрные полумесяцы. Сара переводит взгляд с этих подошв на свои руки.

Дверца закрывается с тихим, идеально пригнанным щелчком чужого мира. Крыльцо скрипит тремя ступенями.

Дерево горячее, почти обжигающее. Сайдинг этого дома выгорел до оттенка старой кости, ставни шелушатся лоскутами прошлогодней кожи. Дом старше соседей лет на сорок, это считывается мгновенно, бьёт в глаза неуместностью. Сара поднимается и смотрит себе под ноги.

Коврик у входа мёртв. Буквы слизаны тысячами шагов. От WELCOME осталось издевательское W_LCOM_.

Сара наклоняется. Носок туфли цепляет загнутый край одним коротким, точным движением. Дерёт на себя. Комкает ворсистую тряпку в кулаке и швыряет в чёрный мусорный мешок. Мешок глухо ударяется о бетон гаража. Сара снова вытирает руки о джинсы. На дом она не оглядывается. Пустое крыльцо. Голый бетон. Она перешагивает порог.

Кухня встречает её белой слепотой. Линолеум цвета авокадо пошёл волной от старости. У порога змеится трещина в плитке — тёмная жила, которая была здесь всегда и останется навсегда. Сара роняет коробку на стол. Ножка короче остальных, столешница кренится, сахарница внутри наверняка поползёт вправо, но Сара даже не думает подкладывать сложенную бумажку.

Идёт к холодильнику. Белый ящик. Жёлтые резинки уплотнителя. Эмаль пожелтела там, где десятилетиями касались пальцы. Ручка провисает на одном верхнем винте. Внутри — гулкая пустота. Стеклянные полки. Одна рассечена посередине тонким волосом разлома. Сара достаёт из напольной коробки пакет молока. Ставит на среднюю полку. Этикеткой строго к задней стенке. Жест безупречный, мышечный, унаследованный. Так делала бабушка с прабабушкой. Дверца захлопывается.

Сара кладёт ладонь на холодное пятно эмали ровно на три секунды. Убирает руку. Между коробкой с засохшими фломастерами и раскрасками стоит жестянка из-под датского печенья. Сорок лет назад, Рождество. Сахар внутри давно окаменел вместе с глазурью. Сара знает об этом. Рука замирает в дюйме от крышки. Опускается. Кофеварка давится паром. Тостер выплёвывает два ломтика с идеальным бронзовым загаром. За окном Грегг ведёт свою газонокосилку вдоль забора. Влево-вправо качается его разбрызгиватель. Вода дробит солнце на тысячи мокрых алмазов, трава темнеет, напитываясь влагой. Грегг косит. Он не машет. Сара не ждёт. Это август. Это пригород. Это правила игры. Она ставит коробку с надписью «Кухня / прочее» на столешницу. Разрезает скотч ключом. Внутри — тарелки, завёрнутые в газету, три кружки без сколов, деревянная лопатка для блинов и маленькая рамка. Пять на семь. Фотография Марка. Он смотрит чуть левее объектива, как всегда, будто видит кого-то за плечом фотографа. Уголки глаз — мелкие морщинки от солнца. Сара ставит рамку на полку, между банкой с мукой и солонкой. Смотрит секунду. Отворачивается. Берёт следующую тарелку из коробки. Газета шуршит.

— Мам.

Голос Лили снизу пробивается сквозь стрекот косилки. Сара не оборачивается.

— Мам, а почему тут пахнет подвалом?

Сара разворачивает тарелку. Протирает полотенцем. Ставит в сушилку. Берёт следующую.

— Мам?

— Иди рисуй, солнышко.

Лили молчит. Потом шарканье босых ног по бетону. Тишина. Сара ставит ещё одну тарелку. Руки двигаются ровно. Подвал. Никакого подвала здесь нет. Есть фундамент, есть люк в коридоре под стыком линолеума, но подвала нет. Сара знает это. Сара всегда это знала.

Лили внизу. Мелки шуршат в кармане куртки. Она садится прямо на подъездную дорожку, пачкая белые шорты. Вытаскивает жёлтый. Рисует круг. Лучи короткие, кривые. Один выбивается из строя, уходит далеко вбок, длиннее остальных. Хищный. Лили склоняется над рисунком, подбородок почти касается асфальта. Не смотрит на окна кухни. Бетон принимает цвет. Жёлтая крошка забивается под ноготь. Она тянется за розовым. Розовый луч пронзает жёлтое солнце. Без улыбки. Без ровных лучей-спиц. Просто звезда с одним клыком. Сара бросает хлеб в тостер. Масло шипит на сковороде, пахнет горелым белком и сладкой пылью ванили из картонной коробки. Она переворачивает тост лопаткой. Снимает в тот момент, когда края начинают чернеть. Тарелка. Стол. Щелчок.

— Мам, у Грегга разбрызгиватель сломался. Хотя нет. Он просто… другой.

Шипение масла поглощает ответ. Сара не слышит. Или делает вид, что стены этого дома звуконепроницаемы. Лили рисует своё неправильное солнце.

Вечер стекает синим дегтем по стёклам. Сара моет посуду — две минуты, горячая вода, губка. За окном пахнет бензиновой гарью и свежим срезом. Этот запах вошёл в кухню раньше хозяйки и решил остаться. Сара оставляет створку открытой. Моет последнюю тарелку. Вытирает руки вафельным полотенцем. Кожа пахнет лимоном и чем-то ещё — тёплым, дрожжевым, съеденным много часов назад. Сара принюхивается к своим пальцам. Источник теряется. Наверху спит Лили.

Из-под двери детской тянет запахом топлёного молока и чистой шерсти — так пахнет ямка между плечом и шеей спящего ребёнка. На полу валяется кролик Кевин. Мордой вниз, лапы разбросаны, будто зверёк умер от разрыва сердца посреди прыжка.

Одеяло сбилось комом в ногах. Сара стоит на пороге. Ей ничего не стоит сделать шаг, поправить ткань, поднять игрушку. Она не двигается. Просто слушает дыхание дочери. Ровное. Вдох. Выдох. Закрывает дверь, оставляя щель шириной в палец. Лили ненавидит закрытые двери. Говорит, что ей так снится удушье. Коридорный линолеум ледяной. Сара идёт к лестнице. Раз. Обходит стык плиток. Два. Переступает невидимую границу. Три. Ноги сами находят траекторию. Обходит. Ещё раз. Не наступая. Не спрашивая себя зачем. Кухня. Холодильник. Сара открывает дверцу. Пакет молока. Этикетка упирается в стенку. Всё правильно. Она стоит, глядя на белый параллелепипед. Закрывает дверцу. Снова прижимает ладонь.

Считает про себя. Раз. Два. Три. Убирает руку.

На белом квадрате эмали остаются пять мелких отпечатков. Чужих. Не её. Не Лили. Пять пальцев, вдавленных в краску изнутри, будто кто-то прижался ладонью с той стороны дверцы, пока Сара спала. Или пока Сара не смотрела. Сара закрывает холодильник. Не оборачивается.

ГЛАВА 2. КОГДА ДОМ ДЕЛАЕТ ВДОХ

Вода в новом доме была другой. Не вкусом — Сара не пила из-под крана — а характером. Напор чуть слабее, чем в прежней квартире в Колумбусе. Температура набиралась дольше: сначала ледяная, потом тёплая, с привкусом старых медных труб. Она мыла тарелки у окна и смотрела, как за стеклом гаснет август.

Лили наверху плескалась в ванне. Слышно было, как вода бьётся о кафель, резиновая уточка стукается о борт, дочь напевает что-то бессвязное — мелодию, которую придумала по дороге из Колумбуса. Сара слушала эти звуки и чувствовала, как внутри медленно распускается узел, затянутый с самого утра. Переезд закончен. Коробки расставлены. Кровати заправлены. Завтра — первый день в школе Элеоноры Рузвельт, первый жёлтый автобус округа Франклин, первая настоящая жизнь в Сидар-Холлоу.

Она поставила тарелку в сушилку. Протёрла столешницу. Сполоснула раковину, чтобы мыльная пена не оставляла разводов на нержавейке. Привычка из прошлой жизни. Марк терпеть не мог засохших мыльных потёков — говорил, что кухня должна выглядеть так, будто в ней никто не живёт. Сара замерла на полсекунды, глядя на собственное отражение в тёмном окне. Вытерла руки. Повесила полотенце на крючок.

Кондиционер гудел ровно, без перебоев. Старый центральный блок, установленный ещё при Рейгане, дышал через вентиляционные решётки под потолком, наполняя дом прохладным, чуть сладковатым воздухом. Сара привыкла к этому звуку за три дня — он стал фоном, как тиканье настенных часов или далёкий гул interstate. Его замечаешь, только когда он есть.

Наверху вода замолчала. Сара слышала, как Лили шлёпает босыми ногами по мокрому кафелю, как шуршит пижамная фланель.

— Мам. Полотенце.

Сара вытерла руки и поднялась по лестнице. Старые ступени отзывались по-разному: первая скрипела глухо, третья — высоко и тонко, как ненастроенная гитара. Пятая молчала, но чуть пружинила под ногой. Сара запоминала эти звуки так, как запоминают повадки нового животного в доме. Здание было на сорок лет старше соседних, и у него были свои привычки, свои капризы, свой характер.

В ванной Лили стояла посреди кафельного пола, обёрнутая в большое белое полотенце, с мокрыми косичками, прилипшими к ключицам. На полу — лужица. Рюкзак с блёстками валялся у порога, забытый ещё с утра.

— Вытирайся быстрее, солнышко. Завтра рано вставать.

Лили вытерлась с детской небрежностью — пять быстрых движений, и готово. Сара помогла ей надеть пижаму. Фланель мягкая, с выцветшими единорогами, купленная ещё в прошлом году на распродаже, но всё ещё единственная, в которой дочь соглашалась спать.

В детской Лили забралась под одеяло. Комната, днём казавшаяся светлой и пустой, теперь, в свете ночника, приобрела глубину. Тени в углах стали гуще. Трещина на потолке тянулась от люстры к карнизу — тонкая, как человеческий волос. На тумбочке лежал рисунок — солнце мелками, которое Лили нарисовала утром прямо на подъездной дорожке. Один луч длиннее остальных, хищный. Сара поправила одеяло. Подоткнула края, как делала всегда.

— Мам.

— Что, кнопка.

— А стены тут гудят.

Сара замерла. Прислушалась. Кондиционер дышал ровно, через решётку над дверью. Где-то далеко, за пределами дома, стрекотали цикады — сухой, механический звук августовской ночи в Огайо.

— Это кондиционер, Лил. Воздух идёт через вентиляцию.

— Нет. Не он. — Лили смотрела в потолок серьёзными, сонными глазами. — Стены. Они как будто дышат.

Сара улыбнулась. Той самой улыбкой, которую надевают взрослые, когда ребёнок рассказывает про монстра в шкафу.

— Это старый дом, солнышко. Он оседает. Дерево ссыхается за день, ночью остывает, балки чуть двигаются. Это нормально.

— А в квартире в Колумбусе не двигались.

— Там были бетонные стены. Тут дерево. Оно, в каком-то смысле, живое.

Лили подумала об этом. Кивнула, принимая объяснение с той детской серьёзностью, с которой принимают законы физики.

— А Кевин говорит, что тут пахнет хлебом.

— У кроликов нет носа, — сказала Сара.

— У Кевина есть.

Сара наклонилась и поцеловала дочь в лоб. Кожа пахла шампунем и чистой водой. Нормальный запах. Живой.

— Спи, солнышко. Завтра первый день. Автобус в семь сорок.

Она вышла, оставив дверь приоткрытой. Щель шириной в ладонь — Лили ненавидела закрытые двери. Говорила, что за закрытой дверью воздух кончается, и ей снится, что она не может вдохнуть. Сара не спорила. У каждого ребёнка свои страхи, и этот был из безобидных. Лучше щель и сквозняк, чем часы уговоров и слёз перед сном.

Внизу Сара выключила свет в гостиной. Проверила замок на входной двери — медный ригель скользнул в паз с тяжёлым, надёжным щелчком. Новый дом, новые замки, новые привычки. Она обошла кухню, вытирая невидимые крошки со столешницы. Поставила последнюю чашку в сушилку. Выключила свет над раковиной. Дом выдохнул. Остался только кондиционер — ровный, утробный гул, проходящий через стены, через пол, через кости.

Сара села за кухонный стол. Налила себе воды из-под крана — той самой, с привкусом меди. Сделала глоток. Посмотрела в окно. Уличный фонарь залил Вентворт-стрит натриевым светом, от которого всё казалось слегка больным. Семь газонов. Семь почтовых ящиков цвета утреннего тумана. Тишина пригорода, которую можно резать ножом.

Она достала телефон. Пролистала сообщения. Подруга Джен из Колумбуса написала: «Как вы там. Обживайтесь. Звони, если что». Сара набрала ответ: «Всё хорошо. Дом старый, но крепкий. Лили в восторге от двора». Отправила. Положила телефон экраном вниз.

Кондиционер гудел. А потом перестал. Не затих. Не сбавил обороты, как это бывает, когда термостат достигает заданной температуры и компрессор мягко уходит в режим ожидания. Просто оборвался. На середине выдоха. Как если бы кто-то перерезал провод.

Сара подняла голову. Тишина. Нет. Не тишина. Она сидела, не двигаясь, и пыталась понять, что именно не так. Звук исчез — это было очевидно. Но вместе с ним исчезло что-то ещё. Что-то, чего она не замечала, пока оно было. Фон. В любом доме, даже в самом тихом, есть фон. Холодильник гудит компрессором. Трубы изредка вздыхают, когда металл остывает после дневного жара. Половицы потрескивают. За окном — цикады, дальний шум трассы, шелест листьев. Ветер касается сайдинга. Где-то в соседнем доме лает собака, и этот лай проходит через три забора, теряя по дороге все согласные. Этот фон не слышишь сознательно, но тело его знает. Тело считает его признаком жизни. Признаком того, что мир работает, что механика вселенной продолжает крутиться.

Сейчас фона не было. Сара прислушалась. Напрягла слух до предела, до звона в ушах. Ничего. Не просто тихо — пусто. Как если бы из звуковой дорожки реальности вырезали всё, оставив одну абсолютную, мёртвую прямую. Цикады замолчали. Трасса — а до I-80 отсюда меньше мили — не шумела. Холодильник. Сара обернулась. Холодильник стоял. Компрессор не гудел. Индикатор на панели горел ровным зелёным светом, но мотор молчал. Она встала. Прижала ладонь к дверце. Холод чувствовался — продукты внутри не нагрелись, — но компрессор не вибрировал. Как будто прибор работал беззвучно, на какой-то другой технологии, которой не существует в природе. Нет. Он просто не работал. Но индикатор горел.

Сара отступила. Посмотрела на термостат в коридоре. Маленький цифровой дисплей показывал семьдесят два градуса. Система должна была включиться. Но не включалась. Экран светился ровным голубым светом, обещая температуру, которую никто не достигнет.

Она подошла к окну. Прижалась лбом к стеклу. Улица снаружи казалась нарисованной: неподвижные деревья, застывшие машины, газоны, на которых не колыхалась ни одна травинка. Фонарь горел, но не гудел. Лампа излучала свет без звука, как свеча. Монтажная склейка. Вот что это было. Как в кино, когда звукорежиссёр вырезает все фоновые шумы, оставляя только один — дыхание героя в шкафу или тиканье часового механизма. Мир за окном продолжал существовать, но звук из него был удалён хирургически, без следов разреза. Не убавлен — ампутирован.

Сара отошла от окна. Села обратно за стол. Допила воду. Вода была холодной и по-прежнему пахла медью. Это было реально. Это она чувствовала. Вкус. Температура. Вес стакана в руке. Дом молчал. Не скрипел. Не дышал. Не оседал. Старое здание, которому восемьдесят лет, не издавало ни единого звука. Балки не трещали от ночной прохлады. Стекло в рамах не звенело от микро-вибраций. Воздух стоял неподвижно, как вода в запруде.

И в этой мёртвой тишине — Сара услышала шаги. Наверху. Мелкие. Босые. По линолеуму коридора.

Она не помнила, как встала. Тело поднялось само, раньше, чем мозг сформулировал команду. Стул отъехал назад с беззвучным усилием — даже трение ножек о пол было приглушено, как через вату. Лестница. Ступени молчали. Та самая третья, которая днём скрипела высоким гитарным звуком, сейчас не издала ничего. Ни стона, ни вздоха. Дом задержал дыхание — или забрал его у всего, что было внутри.

Коридор второго этажа. Тёмный, без единого луча из окон. Сара шла по памяти, касаясь стены кончиками пальцев. Обои под рукой были прохладными. Сухими. Нормальными. Обычный винил на флизелиновой основе, который она сама выбирала в строительном магазине три месяца назад.

Дверь в детскую. Щель, которую она оставила — шириной в ладонь, — зияла чернотой. Ночник внутри горел. Слабый оранжевый свет пробивался через зазор, ложась на стену коридора узкой полосой, похожей на след от лазерного уровня.

Сара заглянула внутрь.

Кровать была пуста. Одеяло сброшено на пол. Простыня скомкана в ногах. Подушка вдавлена, как если бы с неё только что поднялась голова. Плюшевый кролик Кевин лежал посреди комнаты, мордой вниз, лапы раскинуты — будто упал с высоты и не успел сгруппироваться.

Сердце Сары совершило скачок, который ломает рёбра изнутри. Кровь ударила в виски, заполнила уши пульсирующим гулом. Она вцепилась в дверной косяк, чувствуя, как дерево проминается под пальцами.

Лили стояла у дальней стены. Той самой, за которой — Сара знала из документов на дом — раньше была кладовая, а теперь просто глухой простенок, отделяющий детскую от прачечной. Обычный гипсокартон. Два слоя, шпатлёвка, бежевая краска, которую Сара так и не перекрасила.

Лоб ребёнка был прижат к стене. Плотно, до белизны кожи по контуру давления. Руки висели вдоль тела, пальцы расслаблены, как у человека, стоящего в очереди. Ноги босые, пятки чуть приподняты, словно тело приняло эту позу само, без участия воли.

И губы её двигались. Беззвучно. Ровно. Механически. Открывались и закрывались с одинаковым интервалом, как у человека, который повторяет слова про себя, но забыл выключить артикуляцию. Сара видела, как шевелится нижняя челюсть, как напрягаются и расслабляются мышцы щёк. Но звука не было. Ни шёпота. Ни дыхания. Ничего.

Сара шагнула в комнату. Пол под босыми ногами был холодным. Не прохладным — холодным, как бетон в неотапливаемом гараже. Холод пробирался через подошвы, вверх по икрам, в колени. Три шага до дочери.

— Лили.

Голос прозвучал неестественно громко в этой вате. Как разговор посреди похорон.

Лили не отреагировала. Губы продолжали двигаться. Лоб — прижат к гипсокартону. Глаза, насколько Сара могла видеть сбоку, были закрыты. Веки не дрожали — обычное спокойное лицо спящего человека.

Сара положила руку дочери на плечо. Пижамная фланель была тёплой. Плечо под ней — живым, горячим, с обычной детской температурой. Кожа, пульс, тонкие кости. Всё настоящее. Всё на месте.

— Лили, солнышко. Проснись.

Она осторожно повернула дочь к себе. Лили поддалась мягко, податливо. Лицо — спокойное. Без гримасы кошмара, без следов слёз, без напряжения в челюсти, которое бывает у детей, когда снится что-то плохое. Рот закрыт. Глаза закрыты. Спит.

Сара прижала ладонь ко лбу. Нормальная температура. Ни жара, ни озноба. Просто тёплая кожа спящего ребёнка. Девяносто восемь и шесть. Она знала эту температуру на ощупь лучше, чем собственное имя.

Но губы продолжали шевелиться. Ещё секунду. Две. Три. Мелкие, беззвучные движения. Как у человека, который договаривает предложение, хотя собеседник уже давно ушёл из комнаты.

А потом — остановились. Рот замер. Подбородок расслабился. Лицо стало по-настоящему спящим: тяжёлым, обмякшим, без следа той странной сосредоточенности, которая была секунду назад. Как программа, которая завершила последний процесс и ушла в спящий режим.

Сара прижала дочь к груди. Лили обмякла на руках, голова упала на плечо матери, руки болтались. Вес семилетнего ребёнка — сорок два фунта, которые казались сейчас неподъёмными. Она отнесла Лили к кровати. Уложила. Натянула одеяло до подбородка. Подоткнула края. Кролика Кевина подняла с пола и положила рядом, на бок, как спящего.

Лили не проснулась. Дыхание было ровным. Глубоким. Чистым.

Сара стояла над кроватью, считая вдохи. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Нормально.

Она посмотрела на стену. Ту самую, к которой прижималась Лили. Обычный гипсокартон. Бежевая краска. Ни следа, ни вмятины, ни влажного пятна, ни даже отпечатка детского лба. Стена как стена. Сара протянула руку. Коснулась кончиками пальцев. Прохладный. Сухой. Безжизненный. Как и положено гипсокартону в августе. Она убрала руку.

Сара не ушла. Не потому что боялась — хотя боялась. Потому что ноги не несли. Колени подогнулись сами, без её разрешения, и она опустилась на пол, спиной к стене — не к той, у которой стояла Лили, а к противоположной. Холодный гипсокартон лёг между лопаток, как чужая прохладная ладонь. Ночник горел оранжевым. Лили дышала ровно. Кролик Кевин лежал на боку, плюшевый бок поднимался и опускался вместе с одеялом — оптическая иллюзия, движение воздуха от дыхания.

Сара сидела. Минуту. Пять. Десять. Лодыжки начало сводить. Холод пола пробирался через пижамные штаны, через кожу, в кость. Она подтянула колени к груди, обхватила руками. Пальцы нащупали собственные рёбра сквозь ткань.

Тишина не возвращалась к норме. Кондиционер не включился. Термостат в коридоре, должно быть, всё так же светился голубым, обещая семьдесят два градуса, которые никто не обеспечит. Цикады за окном не просыпались. Трасса не шумела. Даже далёкий собачий лай — обычный ночной звук любого пригорода в Огайо — не доносился через стены. Дом молчал.

И в этом молчании Сара начала различать кое-что ещё. Не звук. Ощущение. Дом смотрел на неё. Не глазами — у стен нет глаз. Но чем-то, что заменяет взгляд, когда ты один в тёмной комнате и знаешь, что ты не один.

Она не стала бороться с этим ощущением. Не стала включать свет. Не стала идти вниз, проверять замки, включать телевизор, делать всё то, что делают люди, когда им страшно и нужно доказать себе обратное. Она просто сидела. Потому что вставать было хуже.

На кухне, далеко внизу, капнул кран. Один удар капли о нержавеющую сталь раковины. Звук прошёл через вентиляцию, через перекрытия, через пустоту дома — и долетел до Сары, отчётливый, как одиночный выстрел в пустом концертном зале.

Пауза.

Сара начала считать. Раз. Два. Три. Четыре. Тишина. Пятого удара не было. Она подождала ещё. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Кран молчал. Одна капля. Один удар. И всё. Как будто кто-то открыл вентиль на одно мгновение — чтобы сказать одно слово — и закрыл.

Сара смотрела на спящую дочь. Лили дышала. Губы не шевелились. Лицо было спокойным — тем самым спокойствием, которое бывает у детей, когда они наконец перестают бороться со сном и позволяют ему забрать себя целиком.

Сара закрыла глаза. Не для того, чтобы уснуть. Для того, чтобы перестать видеть стену.

Холод пола забирался выше. От лодыжек к коленям, от коленей к бёдрам. Пальцы ног онемели. В икрах пульсировала судорога — тонкая, назойливая, как предупреждение. Она сменила позу, вытянула ноги, потом подогнула снова. Лодыжки горели. Мышцы требовали движения. Кровь застоялась. Но Сара не вставала.

Она не могла объяснить — ни себе, ни кому-либо ещё — почему сидит на полу в детской, в три часа ночи, прижавшись спиной к стене, как солдат на посту, который не знает, от кого охраняет. Если бы кто-то спросил, она бы сказала: Лили приснился кошмар, лунатизм, бывает у детей при переезде, я решила остаться. Это было бы правдой. Но неполной. Полная правда заключалась в том, что она боялась уйти. Боялась, что если она встанет и спустится вниз, оставив дочь одну в этой комнате с этой стеной, дом снова сделает вдох. И выдохнет его на Лили.

Сара не знала, откуда пришла эта мысль. Она не была её. Она появилась извне, как чужое сообщение на экране заблокированного телефона. Но она была правильной. Единственно правильной в этой тишине, которая была не тишиной, а вырезанной полостью.

Вентиляционная решётка над дверью молчала. Ни потока воздуха, ни вибрации. Воздух в комнате стоял неподвижно, как в запаянной банке. Сара дышала медленно. Вдох — четыре секунды. Задержка — четыре. Выдох — четыре. Задержка — четыре. Квадратное дыхание. Техника, которую она вычитала в статье про тревожность у родителей-одиночек и применяла теперь, когда мир трещал по швам.

Кран на кухне молчал. Тишина давила на уши изнутри. Давление росло — медленно, как в самолёте при наборе высоты. Сара сглотнула, чтобы выровнять. Не помогло.

Она открыла глаза. Лили спала. Одеяло поднято до подбородка. Одна рука поверх одеяла, пальцы расслаблены, кончики касаются плюшевого бока Кевина. Ночник горел. Стены стояли. Трещина на потолке тянулась от люстры к карнизу, неподвижная, как шрам. Всё было нормально.

Сара опустила веки. Только на секунду. Только чтобы дать глазам отдых от оранжевого полумрака. Холод пола забрался в поясницу. Судорога в лодыжках превратилась в тупую, пульсирующую боль. Тело просило движения, тепла, собственной кровати этажом ниже. Сара не двигалась.