Алина и те, кто умерли

1. Реставраторша

У меня было правило: когда я заканчивала работу, я всегда благодарила. Что-нибудь вроде: «Ну вот и всё, спасибо, теперь вы можете отдохнуть». Но если бы мне хоть раз ответили, я бы, наверное, начала заикаться или поседела. Ведь я работала в морге. Работала давно и работала бы дальше, если бы не… Впрочем, лучше всё по порядку. Если чему-то меня и научила моя такая «страшная» работа, так это порядку.

Начиналось всё на совсем другой колее. Скажем так: на параллельной.

Я всегда хотела быть медсестрой – как мама. Её не спасали никакие перчатки: от контакта с лекарствами у неё на пальцах появлялись мелкие пузырьки, лопались, превращались в болезненные трещины, но даже на это я смотрела как на что-то правильное. Подтверждающее важность того, чем она занимается. Классе в шестом, наблюдая, как тщательно она втирает очередной «суперкрем» и ругает свои «слишком нежные» руки, я так ей и сказала:

– Нет, мам. У тебя самые правильные в мире руки.

Она засмеялась:

– Пойдёшь в медицину – заработаешь такие же!

И я почти «заработала». Медколледж, теория, практика – я была уже на финише. А потом, на одной из учебных смен, просто замерла у кушетки. До сих пор надеюсь, что не напугала того больного. Прошло почти семь лет, а я хорошо его помню: простоватый такой мужичок с «многоэтажным» подбородком и отчего-то красными, как у мальчишки, ушами. Не знаю, что случилось, но вместо двух внутривенных уколов – две минуты моего нелепого ступора. И если бы только ступора. Нахлынуло понимание: нет, это не моё. Не стану, не буду, не могу, не хочу. Меня окликали («Алина!», «Алина, ты чего?»), меня предупреждали («Митина, или работаем, или как бы тебе не пришлось пересмотреть профессию!»), а я не реагировала. Только глупо улыбалась. Чему? Вероятно, тому, что понимала прямо там, в те самые минуты: медицина для меня закончилась. Закончилась, толком даже не начавшись.

Тогда это казалось если не трагедией, то драмой, которую ещё нужно пережить. Хотелось забиться в какой-нибудь тихий угол, чтобы никто не мог спросить, как там мой диплом или куда я собираюсь устраиваться. Так я оказалась в провинциальном городке на самом краешке области, у родственницы, которую не видела с детства. Степень нашего с ней родства мама так и не смогла вспомнить.

– Кажется, тебе она троюродная тётка. Не важно. Отдохнёшь, наберёшься сил.

– Ну да. Свалюсь как снег на голову…

– Ничего не снег. Ерунду не говори. Там хорошо, Алин. Тихо. А она у нас в долгу, если что. Да и обрадуется, вот увидишь!

Тётку звали Зоя Алексеевна. Новоиспечённая пенсионерка, она не знала, куда себя деть, и только что затеяла ремонт. Мне она действительно обрадовалась. В основном как рабочей силе. Собственно силы во мне, может, и не много, зато Зоя Алексеевна не уставала всплёскивать руками: «Всё-то у тебя, Алиночка, получается, всё как конфетка! Тебе в строители надо идти! В эти самые… отделочники!». Я растаскивала шпателем комковатую сметану штукатурки и молчала. Обсуждать свои перспективы? Я ведь и уехала-приехала как раз для того, чтобы этого не делать…

Ремонт закончился (скорее прекратился, потому что Зое Алексеевне «надоела эта грязища»), а лето только начиналось. Из окон её двушки хорошо просматривались корпуса центральной районной больницы, окружённые запущенным, диковатым парком. Чтобы не сидеть у тётки безвылазно, я взяла за привычку по этому парку прогуливаться – как птичка, перепрыгивала со скамейки на скамейку (вот как-то не сиделось мне на одной, посижу там, посижу здесь), бродила в какой-то странной задумчивости. Странной – но, на удивление, не унылой. Если бы меня спросили, о чём я думаю, я бы вряд ли ответила. Зато легко бы объяснила, что чувствую. Это было желание деятельности. Сильное желание. Наверное, даже можно сказать – жажда.

Однажды я собрала мусор вокруг лабораторного здания. Почему я выбрала именно его? После полудня там никто не ходит. Пусто. Около главного корпуса – народ всегда, а в лабораторию идут только с утра. К тому же она на отшибе, парк, собственно, на ней и кончается. Не то чтобы я считала, что занимаюсь чем-то нехорошим, но довольно необычным – пожалуй. Я ведь не дворник, не волонтёр. И на дворе, как говорится, не субботник. Поймай меня «с поличным» – с выцветшими, наверняка принесёнными ветром фантиками от мороженого и рваными пакетами – и я бы, конечно, нашла что сказать. Но также я знала, что прозвучало бы это несуразно. Жажда деятельности, кхм…

На противоположном конце парка притулилось другое небольшое и еще гораздо более угрюмое, «нелюдимое» здание. Морг. Казалось, что его облетал десятой стороной даже ветер – мусора там практически не было. Но были одуванчики. И они самым наглым образом забрались прямо в искусанное временем колесо клумбы. А ведь клумбы была засеяна и теперь цвела – белые, розовые, сиреневые петунии…

Всё это безобразие – а вернее, красота, в которую вторглась другая красота… в общем, весь этот микс требовал немедленного вмешательства. Моего. Вот так я на тот момент ощущала. Помнится, подумала: ну как же так? Засеяли – приглядывайте!

Я аккуратненько освободила цветы от цветов – петунии от одуванчиков – и топталась на месте, не зная, что делать дальше. Прочитала вывеску над дверью, рассмотрела старенькое крыльцо… В колледже у нас было несколько лекций по патанатомии, а парочка лабораторных значилась только в расписании. Как раз в здании морга, конечно, куда более монументального, областного – два этажа, высокий цоколь, тяжёлые колонны. Приезжая туда, мы просто сидели всей подгруппой в ординаторской, а взмыленный патанатомик заглядывал и бормотал «щас-щас» или рекомендовал «почитать пока учебник».

Я уже и забыла, когда в последний раз собирала цветы, и как-то жалко было просто так выбрасывать получившийся одувано-букетик. Но и тащить их к Зое Алексеевне было бы ошибкой. Зоя Алексеевна ещё целую неделю выспрашивала бы, как часто меня тянет на сбор цветочков, откуда конкретно я принесла эти, и так далее. А ведь я бы так и сказала: от морга. Что было бы новой ошибкой, зато не шло бы в разрез в простым принципом: не ври там, где можно сказать правду. Просто потому, что враньё затратнее и, как учил нас один очень хороший анатомик в колледже, – всегда вылезет боком. Не попался сразу – попадёшься потом, сам же запутаешься, споткнёшься на мелочи и растянешься в полный рост…

С противоположного торца что-то звякнуло, и я, не отдавая себе отчёта зачем, побрела туда.

Здесь здание уходило в тень, довольно сильно пахло хлоркой и чем-то жгуче-химическим. Под стеной стоял открытый полиэтиленовый мешок, забитый светлыми тряпками (простынями? халатами?). Я не сразу заметила ещё одну дверь – ни на ней, ни рядом не было никаких вывесок, не было даже нормальной ручки, только скоба. Дверь была приоткрыта, как будто кто-то не прикрыл второпях. Закрыть? Открыть? Я выбрала то, что выбрала…

Живых в зале не было, только откуда-то из соседних помещений доносились голоса, звон посуды, иногда и смех – расслабленные звуки общения обедавших.

На одном из двух металлических столов лежал сильно сгорбленный голый старик. Из-за того, что его спина так и не расправилась, казалось, что лежится ему очень неудобно – как будто ему мешает его собственная горбатость. Говорят: горбатого могила исправит. Глядя на старика, с этим хотелось поспорить. С другой стороны, он ведь ещё и не в могиле… Голова его запрокинулась, рот открылся – поза была очень напряжённой. Я попробовала поднять его руку, но она была как насквозь промёрзшая ветка. Трупное окоченение. Нет, тут ничего не поделаешь. Я просто положила свой букетик рядом с запрокинутой седой головой… Покрутилась немного и обнаружила стопку чистых простыней на стеллаже. Я укрывала старика, когда услышала спокойный вопрос:

– Родственница?

Не помню, чтобы я вздрогнула. Просто подняла взгляд. В проёме стоял пожилой мужчина в расстёгнутом белом халате поверх белой же футболки. Вот почему я это так хорошо запомнила: халат, что называется, видал виды, был усеян пятнами самых разных форм и расцветок и как бы отзеркаливал пёстрый принт на футболке.

– Нет. Не родственница, – так же спокойно ответила я.

– А, вон оно как… Что ж. Санитарка нам нужна просто как воздух, – Он улыбнулся и назвал себя (я давно уже не говорю «представился», в условиях морга от двусмысленных слов отказываешься раз и навсегда): – Первушин Андрей Николаевич. Зав патологоанатомическим отделением.

– Митина Алина. Без пяти минут санитарка. – Я, насколько помню, улыбаться не стала. Кивнула на недоукрытого старика: – Что с ним?

– Умер. Заявление написала?

И я написала. Да, вот так, с места в карьер. Думала ли я, что устраиваюсь надолго? Нет. Даже близко. Это была своего рода авантюра, попытка хоть как-то ответить на дурацкую ситуацию невхождения в медицину. Временный способ утолить мою деятельную жажду. Мама вот хорошо меня поняла. Она так сразу и сказала: сбей охотку, если надо! Ни я, ни она не рассчитывали на то, что это затянется.

Жажда утолялась просто на ура. От усталости я еле-еле ползала, особенно первое время. Работы хватало. Покойников я, конечно, не таскала, это было прерогативой Рудакова и Пузанова, но полы, столы, общий порядок, учёт вещей в конвертах с бирками, журнал температуры в холодильниках – всё это навалилось с самого первого дня, под бодрящий рефрен коллег «Зилола успевала!». Зилола – предыдущая санитарка, вернувшаяся на солнечную родину. Она успевала всё. Всё плюс петунии. Не особенно тормозила и я, и всё-таки куда-то на подкорку так и въедался идеальный образ Зилолы-Которая-Была-Шустрее. Я, кстати, петунии тоже не забросила, правда, потом поменяла на многолетник. И вот что могу сказать с чистой совестью, исходя из опыта: ни петунии, ни ирис, в отличии от покойников, – не капризны…

Через неделю мне доверили первое одевание. Для начала – под бдительным оком Рудакова. А ещё через несколько дней был тот нашумевший случай с подростком, выбросившимся с восьмого этажа на строительные блоки. Ох и неудачно он упал, скажу я вам. Шансов выжить не было, и я не об этом. Не лицо, а синяк. Не лоб, а яма. И практически выворотило нос. Первушин нервно обходил секционку по периметру. Только что ему позвонили: родственники непоколебимы – гроб должен быть открытым. А как?

– Скажите мне – как? Я же не приделаю ему новую голову. Нету у меня новой головы! И специалистов таких – нету.

– Почему сразу нету? – обиделся Рудаков. – А кто в прошлом году сделал ухо?

– Твоё ухо над подушкой торчало ровно на сантиметр. Это мог быть камень. Или крышечка от кофе.

– Оно не моё, – снова обиделся Рудаков. – Мои оба при мне. Я, так-то, и не про ухо. А про то, что специалисты вообще-то есть. Просто это… всё слишком всмятку.

– Конкретные предложения?

– Можно это… кепку на него одеть. И на лоб надвинуть…

– Да-да. И на нос тоже. Всё. Молчи, – отмахнулся от него Первушин. – Ещё предложения у кого-нибудь имеются?

– Мы не волшебники, Андрей Николаич, – сказала лаборантка с красивым именем Снежана. Обычно она сидела у себя и очень не любила, когда её оттуда выдёргивали. – У родственников горе, но это не значит, что все они разом перестали соображать. Надо сказать им как есть, вот и всё.

– Надо отдать им как есть, вот и всё, – хохотнул наш второй патологоанатом, совместитель Сомов.

– Опять ты со своим юмором, Серёжа!

– На том стоим, – широко улыбнулся Сомов. Он никогда не лез за словом в карман.

– В общем, всё с вами понятно, – вздохнул Первушин. – Не понятно только, что делать в итоге. Не нанимать же мне скульптора, в самом деле! Да он и пробовать не станет…

– А я бы попробовала, – подала голос я. Я не пыталась изобразить хотя бы лёгкую нерешительность. Зачем? Для себя я всё уже решила. Могу, хочу. Это было как тот мой ступор, только с точностью до наоборот. Анти-ступор. Просто руки чесались что-то изменить. И отчего-то верилось, что обязательно получится.

Повисла пауза, и все уставились на меня: и взвинченный Первушин, и безразличный ко всему кроме себя любимого Сомов, и «обиженный специалист» Рудаков, и высокомерная Снежана.

– Ты? – наконец переспросил зав.

– Я, – кивнула я.

Он подошёл к столу, где лежал подросток, ещё раз окинул взглядом «всмятку», постоял в задумчивости и всё-таки дал мне отмашку: – Делай что хочешь. Хуже не будет!

Я отправила Рудакова в магазины – за шпатлёвкой и косметикой (список косметики я даже надиктовывала долго, не удивилась бы, узнав, что косметические ребята сделали в тот день недельную выручку), а сама сбегала в «травму», за гипсом. Им я заполнила яму на лбу (вернее, конечно, яму вместо лба), подстраховывая всё это дело несколькими слоями бинта. Основой для носа стала плотная арка из картона, её я заполнила всё тем же гипсом. Пока схватывалось, открыла ведёрко с финишной шпатлёвкой – густой белоснежной массой, похожей на жирный кондитерский крем. И шпателем, слой за слоем, слой за слоем… Главное – не торопиться, не наваливать, а тонко, как можно тоньше растягивать от рваных краёв к целой коже. Не пачкать корни волос. Не «заезжать» на брови.

Потом я долго подбирала и выравнивала тон, и тоже слоями: тональный, консилер, корректор… Подправить форму ноздрей. Чётче обозначить губы. Капельку блеска на выступающие участки, чтобы снять эффект маски.

Пришедший на ночное дежурство Пузанов ушёл спать в бытовку, а Рудаков сидел на подоконнике закрашенного до середины окна и следил за каждым моим движением так, как будто боялся что-то пропустить. Мне казалось, он даже не моргает. Он не собирался оставаться на ночь, с самого начала так и заявил – не та у нас работа, чтобы на ней гореть, – да и я оставаться не собиралась, но время неслось, а начала я поздно. Оглянувшись на процарапанный в белой краске «глазок» за своей широченной спиной, он вдруг с удивлением ухнул:

– Утро!

Я пожала плечами. Утро так утро. Я почти закончила. Последние штрихи…

Восстановленное лицо это восстановленное лицо. Оно не стало прежним, не стало «как живым». Но теперь на столе лежал уже не «тот пацан без носа, с дырой в голове», а просто очень бледный, очень уставший подросток. Будто долго болел и наконец уснул.

– Митина, да ты же прирождённый танатопрактик, – даже как-то озадачился Первушин, прибежавший едва рассвело, часа на полтора раньше обычного. – Прирождённый, – повторил он. – И это хорошо. Только ставки такой у меня нету. И это плохо. Да у меня даже Пузанов – по документам не у меня! Он сторож, понимаешь? Ой, да что ты понимаешь, – махнул он рукой, как будто я в чём-то ему противоречу. – Но ты знаешь… мы что-нибудь придумаем. Голь на выдумку хитра, подумаем и… – Он постучал себе указательным пальцем по лбу, что, видимо, должно было означать начавшуюся умственную деятельность, и убежал в ординаторскую.

Я пожала плечами. Что мы могли придумать? Мы работали.

После восстановления лица того мальчишки меня ещё месяц-другой называли Реставраторшей. Полы, столы и общий порядок перестали быть основной заботой, теперь это было между делом. А делом, моей основной обязанностью стала «подготовка к выдаче», или «душ и мордаха», как формулировал Сомов. Мне и другие его словечки не нравились («жмур», «экземпляр», «плакальщики уже приехали?»), а с этими «душем и мордахой» он и вовсе перегнул, но вот как-то оно прилипло – «Митина, всё, душ!», «Алина, иди рисуй мордаху!». И я шла и рисовала. Мне не то чтобы нравилось. Может ли такое нравится вообще? Но я видела результат, видела зачем. Чувствовала свою незаменимость – если с «душем» управлялись и до меня, то «мордаха» стала тем, что только моё. Двумя-тремя мазочками перекрыть посмертную серость; капелькой мастичного клея зафиксировать умиротворённую полуулыбку; немного блеска, чтобы отступила «кукольность». А ещё я осознала одну важную вещь: я работаю ради живых, не ради мёртвых. Но мёртвые – мои в этом деле безмолвные союзники. Когда я это по-настоящему поняла (не сразу, годика, наверное, через полтора), и появилось моё правило их благодарить. Дни неслись под аккомпанемент этих моих благодарностей. Дни, месяцы, годы.

В тот злополучный вечер до слов благодарности просто не дошло. Я не успела.

Женщину привезли уже под вечер. Отсюда же, из «терапии». Сомов глянул на часы, недовольно цокнул языком и ринулся, что называется, в бой. Он управился быстро, минут за сорок («от чего лечили, от того и умерла – классика!»), кивнул Рудакову («собрать-зашить, формалин фри»), быстрее обычного управился и тот. Я включила воду, взяла губку. Сначала – вымыть, высушить, поправить швы, и только потом все тонкости визажа. Торопиться было некуда, точнее сказать, не к кому. Зоя Алексеевна умерла два года назад, завещав мне квартиру и одиночество, а кормёжка у моих питомцев – серебристой троицы крапчатых сомиков – только по утрам. Они и так непрерывно едят, «пылесося» дно. Донные рыбки, большие аккуратисты. Кто-то должен наводить порядок и на дне…

Женщине было сорок четыре. Симпатичное лицо с тонкими, я бы даже сказала благородными чертами. Хорошая кожа. Ухоженные руки. Из тех людей, про которых сразу ясно: следила за собой. Тем более странно выглядело откровенно некрасивое, какое-то хаотично-неряшливое тату у неё на шее, под левым ухом. Трудно было представить, из каких соображений она наколола такое, да ещё и на видном месте, да ещё и – вероятнее всего – недавно, тату выглядело свежим. Какие-то бесформенные каляки-маляки, честное слово. С чем бы это сравнить… Перепутанные нити, наверное, самое близкое… Показалось мне или нет? Я направила на тату поток воды, и «нити» зашипели.

Я разбирала её вещи – всегда перед этапом с косметикой смотрю, во что буду одевать, какой вырез у ворота, есть ли рукава и какой они длины. Тёмно-синее платье (настолько хорошая ткань, что не хотелось выпускать из рук), невесомые колготки, изящные туфельки, золотая цепочка. Едва уловимый аромат духов каким-то чудесным образом перебивал все агрессивные запахи морга.

– Алин, – позвал Рудаков. – Там это, родственник. Ну, муж. Только он на крыльце, заходить отказался. Говорит, что-то важное.

– Теперь уже вдовец, – привычно поправила я. Никогда не понимала этой странной разницы: вдов называли вдовами, а вдовцов почему-то всегда мужьями. – Не поздновато ли для родственников? И что за «важное», если даже не заходит?

Всё это я, разумеется, не у Рудакова выспрашивала. Просто бормотала себе под нос. Мне ли не знать о причудах родственников? К слову сказать, родители спрыгнувшего подростка были возмущены: мальчик выглядит болезненно! И они были правы. А до меня, пожалуй, именно тогда окончательно дошло: да, я сработала верно. Ведь чтобы возмутиться этой «болезненностью», надо было не только не видеть, но даже не представлять, из чего она была получена. Они – не представили. А значит я – справилась.

На крыльце меня ждал высокий, худощавый, совершенно вымотанный мужчина. Казалось, если бы он не опирался на деревянные перила крылечка, то и на ногах бы не устоял. Увидев меня, он то ли кивнул, то ли передёрнулся.

– Вы по поводу подготовки? – спросила я.

– Я муж Ларисы… Да. Я по поводу…. По поводу… татуировки. – Он говорил, скатываясь в паузы и очень тихо.

– Да, я видела. В принципе, я не работаю с татуировками, но если очень нужно, я могу её замазать.

– Нет! – выкрикнул он так громко и нервно, что мне стало как-то не по себе. – Не трогайте. Ничего не трогайте.

– Ничего – или только татуировку? – совсем запуталась я.

– Татуировку, – смягчился он. – Это важно не для меня. Для вас. Учтите.

– Хорошо, я учту. Что-то ещё?

– Это всё… Но вы не забудьте и учтите!

– Я работаю не первый год. Я всё подготовлю, ничего не забуду, всё учту. Не переживайте. – Я коснулась его плеча и тут же об этом пожалела. Он посмотрел на мою руку так, как будто она была в грязи, и я его пачкаю.

Уточнять причину этих татуировочных странностей я, разумеется, не стала. Работа в таком месте, как это, быстро учит такой полезной вещи, как не задавать людям лишних вопросов. Особенно в первые сутки. Тем более в первые часы…

Вернувшись к Ларисе, я глазам не поверила: тату вздулось пузырём с хорошую такую сливу!

Надеяться на драпировку каким-нибудь шарфиком было себе дороже. Плавали, знаем. В последний момент окажется, что шарфиков она не только не носила, но и была их ярой ненавистницей.

Ничего, разберёмся. Да, понятно – тату просили не трогать. Но никаких манипуляций с самим рисунком и не будет. Я ведь не собираюсь его закрашивать, сводить или подрисовывать. Сами каляки-маляки не пострадают, вот я о чём. Я только вытяну жидкость…

– Ладно, Лариса, – сказала я устало. – Сейчас всё исправим.

Шприц-двадцатка. Аккуратный прокол…

Поршень не шёл.

– Хм… Да что ж такое?

Наконец-то! Подался. Откачал миллилитров семь совершенно прозрачной жидкости – и снова застыл.

Застыла и я. Теперь дело было не только в поршне. Дело было в том, что когда он сдвинулся, произошло что-то такое, чего не должно и не могло произойти. Дёрнулся весь окружающий мир. Дёрнулся так, что я хорошо почувствовала, чётко увидела: меня подбросило. Услышала, как бодро звякнули металлические инструменты, как жалобно зазвенела лабораторная посуда.

Хорошо хоть пузырь под татуировкой заметно осел. Надо было что-то делать дальше. Или ничего – потому что дёрнулся мир. Ничего – потому что показалось, что дёрнулся мир? Ведь не могло же такое случиться на самом деле! Может быть, я просто устала? Надышалась химикатами? Раньше обходилось, но ведь всякое бывает, организм – загадка.

Всё. Больше никаких сверхусилий. Потяну совсем легонько, и если нет…

Поршень скользнул как по маслу. А вместе с ним скользнуло всё – стол с Ларисой, стены, окна, парк, город, небо, земля. И не просто скользнуло, а сорвалось и продолжало скользить. Мир промелькнул мимо меня одной размытой полосой, очень быстро, так быстро, что секунда рядом с этим показалась бы довольно серьёзным промежутком. В то же самое время это непостижимо краткое скольжение легко делилось на части: где-то в его середине я услышала, как тяжело стукнул пластик о металл – это наполненный жидкостью шприц выскользнул у меня из рук, – а под самый финал впереди появился чёрный блин темноты. Как свет в конце тоннеля – только не свет, а темнота. В ней-то я и оказалась, когда ускользнуло всё. В полной темноте – и полной тишине. Твёрдая поверхность ушла из-под ног – я больше ни на чём не стояла, но никуда и не падала. Это было как сон. Или как потеря сознания. Только наяву. И сознание никуда не делось.

Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем запела какая-то далёкая птичка. Запищали комары. Зашумели листья. Послышался треск веточек и шаги. Мягкие. Как по траве. Да и пахло травой. Травой, почвой, сырой древесиной… Прямо у моих глаз метнулся светло-зелёный огонёк.

– Дочка, да ты никак живая?

2. На что горазда Горазда

– Дочка, да ты никак живая?

К моему лицу приблизилось сморщенное, подвязанное косынкой в крупный горох лицо старушки. Одной рукой старушка придерживала зачем-то кончики косынки, а в другой держала ветку полыни. К верхушке ветки приклеился шарик зелёного света. Только он и разгонял кромешную тьму, немного, но достаточно, чтобы увидеть того, кто напротив.

Эта необычная осветительная конструкция не была похожа ни на фонарик, ни на факел. Скорее на меленькую шаровую молнию, по какой-то причине усевшуюся на полынную ветку. В свете «молнии» старушка выглядела зеленоватой, и стояла она как-то странно пригнувшись. Из-за этого всего было ещё труднее избавиться от чувства нереальности происходящего.

Старушка разглядывала меня, не стесняясь. Я не торопилась отвечать на её вопрос. В конце концов, он был риторическим. Она смотрела на меня, а я – на неё. Уж куда живее!

– А разит-то от тебя – смертушкой, – как будто услышав мои мысли, озадачилась она. – Ноги-то у тебя ходют? Отнесть я тебя не смогу, ой не смогу, – покрутила она головой из стороны в сторону.

И только тогда я поняла, что старушка не пригнулась – она надо мной наклонилась. Я лежу. Так вот почему я не ощущала поверхности под ногами!

– Отнесть? – переспросила я, усаживаясь и стряхивая с себя двух разнокалиберных жуков. Старушка опасливо попятилась, уткнулась во что-то – потом я рассмотрела во что, в крупный замшелый валун – прямо на него и уселась.

У меня закружилась голова. На мгновение от спины отстала одежда, а когда прижалась снова, от влажного холода побежали мурашки – сырая земля промочила оба слоя ткани, рубашку и халат.

– А куда меня, по-вашему, надо «отнесть»? – уточнила я, растирая виски, чтобы унять головокружение.

– Да вот никуда и не понесу. Откуда силы? Годков-то мне знаешь сколько? Сама давай вставай. А нет, так и… нет. У меня как-то было: нашла – а у него ноги прям плетьми, прям плетьми… Даже, понимаешь, не трепыхаются, не то чтоб ходить. А сам здорове-енный…. Как бык. Да на быка и похож, упокой его бог его душу.