Алина и те, кто умерли

Наконец мы вышли на дорогу, покрытую слоем пухлой, летучей пыли, Она взмывала вверх от малейшего движения.

Гавр выбрал направление без всяких колебаний, а мне ничего не оставалось, как полагаться на него.

Мы не прошли и километра, как дорога вильнула, и впереди зажелтело что-то яркое. «Ну вот. Тарантас!» – подумала я. И обрадовалась, хотя понятия не имела, как буду действовать дальше. Спрашивать у «городских умников», как устроен белый свет? Напрашиваться с ними в город?

Но по мере приближения к этой яркой желтизне становилось понятно: очень вряд ли это транспортное средство. Нет. Непохоже.

– Птица?.. – не поверила я глазам, когда мы приблизились вплотную.

Зрелище было впечатляющим. Огромное, выше человеческого роста и довольно широкое прямоугольное полотнище развернулось у небольшой серой птички прямо над затылком. По всей видимости, это было какое-то брачное украшение. Этакий брачный парус.

Гордый собой самец ни секунды не стоял неподвижно, всё время топтался и слегка поворачивался из стороны в сторону. Очень было похоже на то, что он ловит воздушные потоки, чтобы они помогали ему удерживать это экзотическое богатство. С погодой ему явно повезло: на сильном ветру так не покрасуешься, унесёт!

Я бросила взгляд туда же, куда он упорно смотрел, и увидела в траве, около дороги, другую серую птичку. Чуть крупнее, но без всякого «паруса».

– Нашли где устраивать брачные игры, – хмыкнула я.

Гавр остановился около птичек вместе со мной, но птичками не интересовался. Он вытягивал шею, крутил головой и водил носом, как будто прислушивался и принюхивался, а потом выглянул из-за «паруса» – и попятился.

Выглянула и я. К нам подходили два пренеприятнейших товарища. Аборигены, так сказать. Рыжий и черноволосый. Бородатые, нечёсаные. Их плетёная из толстой верёвки обувь напоминала одновременно и лапти, и тапочки. То ли от одного, то ли сразу от обоих жутко разило потом.

Тот, что с рыжей бородой, был старше, мощнее. Он держал на плече топор с непривычно длинным топорищем. Черноволосый – худощавый, даже хлипковатый – опирался, как на посох, на длинное копьё с сильно расплющенным двойным наконечником (рогулина? рогатина? пусть будет рогатина).

Быстро окинув меня маслянистыми глазками, они переглянулись.

– Какая краля, – оценил Рыжий. Интонация сказанного была вполне однозначной и ничего хорошего, конечно, не сулила.

– Не. Она цыпа, – усмехнулся Чёрненький. – Девка, ты местная?

– Да, – ответила я, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрогнул. Правда лучше вранья, но когда встречаешь таких вот товарищей в безлюдном месте, все средства хороши.

– Из какой деревни? Из Залесовки?

– Да, – снова сказала я, хотя и почуяла подвох. К тому же вопрос сопровождался прямым наглым взглядом на мои пыльные кроссовки. Было яснее ясного: не пыль приковала его взгляд.

Аборигены дружно захохотали.

– Нет тут такой деревни, – резко посерьёзнел Чёрненький. – Есть Куропатовы Глины, Валуны, Мохоедово… Ты – одна из тех поганых тварей, какие валятся в наш лес! Для чего? А я тебе скажу. Чтобы испортить нам жизнь! Так что – голову долой!

Чёрненький распалился. Он вдруг широко размахнулся своей рогатиной и в одно движение снёс голову птичке-жениху.

«Парус» рухнул.

Обезглавленная птичка резко подпрыгнула, плеснув из своего тонкого горлышка густой чёрной крови, больше похожей на мазут, и упала набок, рефлекторно подрагивая ножками.

Птичка-подружка грустно вскрикнула, вспорхнула и улетела.

– Голову долой, – облизнувшись, как будто говорит о чём-то вкусном или приятном, повторил Чёрненький. Глаза у него блестели, пот скатывался со лба, теряясь в широких сросшихся бровях. – Но сначала попользуем тельце. Иди сюда, лапонька…

Чёрненький отбросил в сторону рогатину и ухватил меня за локоть.

Я бы не сказала, что испугалась. Но то, что я почувствовала, было, пожалуй, хуже страха. Чувство беспомощности – как будто вдруг все имеющиеся силы разом из меня выскочили, куда-то подевались.

Подскочил и Рыжий.

– Ну? – потянул он лямку сарафана.

Я стояла совершенно оторопевшая. Ни звука, ни движения.

Чёрненький опять усмехнулся и так толкнул меня в оба плеча, что я не удержалась на ногах и завалилась на дорогу. «Гадость какая…» – успела я подумать, глотая поднявшуюся пыль…

Рычание. Мелькания за мельканиями. Пыль. Ещё больше пыли…

Это на Чёрненького кинулся Гавр!

«А-а!.. Фу! Фу!» – орал неожиданно высоким голосом Чёрненький.

Рыжий крутился вокруг этой кучи-малы и то замахивался топором, то снова его опускал. Насколько я поняла, он боялся промахнуться и садануть по товарищу.

Наконец Рыжий всё-таки ударил. Из пылевого облака вывалился Гавр.

Я вскочила на ноги, подбежала – неужели зарубил?!

Раны не видно, пульс есть.

– Всего-то обухом. Очухается, – как бы между прочим бросил Рыжий.

И оказался прав. Даже слишком. Гавр очнулся в следующую секунду.

Он резко распахнул глаза. Взгляд у него был совершенно потерянный. «Наверняка сотрясение», – подумала я.

Как будто не узнав меня, он громко, испуганно взвизгнул, вскочил на ноги и… Всё произошло так быстро, что ничего предотвратить было просто невозможно.

Он вырвал топор у Рыжего и ударил его в грудь. Не обухом…

Рыжий, закатив глаза, упал замертво. По его рубахе расползалось тёмно-бордовое пятно.

– Гавр! – крикнула я. – Не надо было… – Я замолчала. А что тут добавишь?

Гавр смотрел не на Рыжего и не на меня, а куда-то мне за спину.

Я обернулась и опешила.

Чёрненький сидел на дороге, весь в светло-серой пыли, как будто на него высыпали пылесборник из пылесоса, и завороженно смотрел на фонтан крови из своей правой руки. Кровь била из предплечья. Ярко-алая. Толчками. Артериальное кровотечение!

– Нужна палочка. Или короткая толстая ветка! Быстро! – прикрикнула я на Гавра. Сорвала с себя косынку, свернула её так шустро, как даже сама не ожидала, и наложила жгут повыше локтя.

Гавр протянул мне ветку. Именно такую, какую было сказано (надо же – а ведь я сомневалась, поймёт ли он!).

Я продела её между двумя узлами жгута-косынки и начала крутить.

– Закрутка. Чтобы окончательно пережать сосуд, – поясняла я. Больше для Гавра (кто его знает, возьмёт да и это поймёт), Чёрненький вряд ли меня слушал. Он не выдавал никакой реакции даже на мои элементарные просьбы приподнять или опустить руку. Сразу последовал только моему совету прилечь.

Кровавые порции, выбрасывающиеся из предплечья, иссякали. Когда они иссякли окончательно, я приложила пальцы к его исходящей холодным потом шее – пульс на сонной артерии был частый, но едва уловимый.

Проверила пульс на запястье – ничего. Всё. Закрутила я этот крантик. Готово… Нет, не всё!

– Сколько сейчас времени? – спросила я у Гавра. Не знаю, на что я надеялась. Что он вытащит карманные часы?

Но ведь вытащил! И как раз из кармана. Странненькая это была штуковина, но время-то по ней узнавалось, так что, видимо, всё же можно назвать её часами: толстенький коричневый диск, гладко отшлифованный, похожий на янтарный. Зажмурив один глаз, другим Гавр посмотрел через этот диск на солнце.

Посмотрел снова и снова, а потом протянул диск мне.

Сквозь него солнце выглядело приглушённо-оранжевым кружочком, и на этом кружочке пламенели две стрелки – как на циферблате, только без цифр. Такие вот часы с интуитивным дизайном. Ну, если я правильно поняла. А надежда на это, что правильно, – была. И очень даже немаленькая.

Получалось, восемь часов. Очень похоже на правду.

– Время нужно чем-нибудь записать. И так, чтобы не стёрлось. – Я озиралась по сторонам, но чем тут запишешь?

Гавр сунул палец в горло обезглавленной птичке и добытым «мазутом» нарисовал у себя на руке крестик. Сильно потёр его другой рукой, но «мазут» прямо-таки въелся.

– Ясно, – сказала я и нарисовала жирную восьмёрку на лбу Чёрненького.

Вот теперь – готово.

Готово?!

То есть:

Я.

Только что.

Оказала.

Первую помощь.

И без всяких замираний, без «не стану, не буду, не могу, не хочу», без «медицина для меня закончилась». Может быть, и не время было об этом думать, но… подумалось.

Лицо Чёрненького было серым даже на фоне пыли. Грязный, в разорванной там и сям одежде, весь покусанный, он прерывисто дышал и продолжал исходить потом.

– Это травматический шок, – сказала я Гавру. – Ему нельзя вставать. Его можно только нести… Сколько километров до села?

Гавр насупленно фыркнул и отвёл взгляд. По всей видимости, в село ему не хотелось.

– Гаврик, миленький… Тому, с рыжей бородой, мы уже ничем не поможем. А этому – шансы есть. И это совсем другое дело… Ну – сколько километров? Или, может, вёрст. Не знаю, в чём вы там считаете.

– Ды-фа…

– Два? – переспросила я на всякий случай.

Он недовольно, как для непонятливой, показал мне два пальца.

Я подошла к птичьему «парусу», прикидывая в уме: два километра, двое несущих, один раненый… Реально? Да. Только бы «парус» не подвёл!

– Гаврик, насколько это прочная штука?

В ответ он только похлопал глазами.

– Будем считать, что прочная, – заключила я.

Носилки были готовы минут через десять, благо лес рядом, и с палками нужной длины проблем не возникло. Очень хэнд-мэйд, конечно, но выбирать в таких случаях не приходится.

Гавр впереди, я позади, у изголовья. Чтобы наш покусанный не свалился с этой зыбкой конструкции, я привязала его к несущим палкам, перехватив его же поясом поверх груди.

– Ну – понесли! – скомандовала я.

Гавр был, пожалуй, единственным на моей памяти, кто, хватаясь за носилки, не припомнил, что вперёд ногами, видите ли, нельзя. Представляю, как бы я завопила – можно!!!

На ярко-жёлтом полотнище Чёрненький выглядел даже уже не серым, а каким-то сизым. Я начинала сомневаться: дотянет ли он? Два километра нормальным шагом – это минут двадцать пять. Но наш шаг, разумеется, нормальным не назовёшь. Наш шаг, скажем так, с большим обременением. Смело можно умножать на два. Почти час. Много!

Шли мы молча, только пыхтели. Да ещё Гавр всё норовил отдохнуть. Спорить с ним было бессмысленно – я и сама понимала, что если не отдыхать, не дотащим.

А минут через двадцать нам сильно повезло: когда дорога снова вильнула и ушла по склону вниз, мы встретили мужика на телеге.

– Да не стану я вертаться, – сразу же заявил он. – И вы мне всю поклажу изгадите. Идите как шли. Ничё, донесёте!

– Время, время! Можем не донести! – волновалась я. Чёрненький выглядел всё хуже. – Вы же его наверняка знаете! Помогите!

– Нефёда-то? Сразу за мостом его изба. Знаю как облупленного. Это ж не человек, это ж хуже скотины!

– Помогите. Я вас прошу.

– Куда хоть надо-то?

– К доктору!

– Я помогу. Только таскать не буду. И Нефёд, эта скотина, по гроб жизни мне обязан будет. Устроит?

– Более чем!

Мы погрузили нашего покусанного на телегу (не так это было просто, но погрузили) и уселись сами.

Возница оглянулся.

– А псина-то куда?! А ну пшёл, пшёл! – замахал он на Гавра хворостиной.

– Давайте уже поедем, – взмолилась я.

Если не кривить душой, нельзя сказать, что я так уж сильно переживала за Нефёда, который и по-моему, и по словам возницы выходил полнейшей скотиной. Дело было в другом. Очень не хотелось, чтобы моя помощь, уже предпринятые усилия оказались напрасными. И второе (а по степени важности так, пожалуй, первое). Медик не должен оценивать того, кому помогает. Начни помогать исключительно тем, кто тебе по душе, и я даже не хочу представлять, кем окажешься, только не медиком.

– Но, – негромко приказал возница, лениво, как-то нехотя дёрнув вожжи. Лошадь стронулась с места.

Я была почти уверена, что сейчас начнутся расспросы – кто на нас напал, где Рыжий (или как там его зовут… вернее, звали). Однако возница ограничился тем, что засвистел какую-то унылую мелодию.

Только теперь, сидя прямо на «поклаже» (увы, но в нашем пыльно-кровавом случае не испачкать светлые полотняные мешки было невозможно), я наконец огляделась.

Перед нами, как на ладони, раскинулась долина, рассечённая речкой. По эту сторону речки – хаотичные скопления домиков (наверняка то самое село, которое «село и есть»), а по другую, за мостом, – пышный остров зелени, из центра которого виднелось что-то похожее на крышу.

– Вы можете везти быстрее? – попросила я.

– Так везу-то не я. А лошадка небось не любит, когда её по пустякам мотают. Животина тоже кой-чего понимает!

Мы проехали мимо села, переехали через мост, потом, петляя по давно не езженой, еле проглядывающей дорожке, – через дубовую рощу. Мне показалось, что немного поодаль, среди зелени, блеснули золотом ворота. Но мы проехали мимо. А вскоре перед нами выросло трёхэтажное здание. Обогнули холм – и вот оно. Белые колонны, широкое крыльцо из розового камня, высокие арки окон.

– Это… больница? – спросила я, запнувшись.

– Это дом Куропатовых. Баре тут проживают, когда у них охота на это имеется. А нынче так вышло, что тут целых три дохтора – и наш, и с города, и мимоходячий. Забирайте что ваше и бывайте здоровы. Утомился я от вас.

Мы стащили носилки с Нефёдом на мелкий гравий (им был посыпан весь здешний двор).

– Но! – бодро выкрикнул мужик, как следует стегнул лошадку, и они унеслись с такой прекрасной скоростью, которой я так и не смогла добиться по пути сюда.

Открылись двери, и на пороге появился моложавый старик в ярко-сиреневом пиджаке (приталенном, длинном таком, кажется, это камзол, хотя не исключаю и сюртук), узеньких чёрных панталонах и белых чулках. Сверху этот забавно театральный образ довершал белоснежный парик с бантом на хвостике, а снизу – объёмные башмаки со сверкающими пряжками.

– Здравствуйте! Нам срочно необходим…

Он не стал меня дослушивать.

– Дворецкий дома Куропатовых к вашим услугам. Кто вы такие? – Голос его звучал крайне недружелюбно.

– Так, – сказала я. – Высокомерничать будете потом. Нам нужен доктор. Срочно! Вы что, сами не видите? Вы, может быть, слепой? – Последние фразы, может, и были переборчиком, но иначе это грозило затянуться на добрые – вернее, как раз недобрые и даже опасные для нашего покусанного – пятнадцать минут.

Дворецкий оторопел.

На втором этаже распахнули окно. Выглянул бледный мужчина. Лет, наверное, сорока с хвостиком. Кажется, он был в халате.

– Самсон, что там? – спросил он.

Дворецкий лихо, как молоденький, сбежал по широким ступеням и задрал голову – видимо, чтобы переговариваться было удобнее.

– Обнаглевшие, Платон Ильич. Совсем одуревшие, – не стеснялся в выражениях дворецкий. – Доктора требуют. Предполагаемо подравшись.

– Кем предполагаемо?

Дворецкий замялся.

Платон Ильич перевёл взгляд на нас – как будто мы только что, в этот самый момент, появились. По его лицу можно было заключить, что он принимает решение.

Я молчала, сдерживаясь из последних сил. Говорила себе: не суйся, пусть подумает, не сбивай, не лезь!

– Разместите их во флигеле около пруда, – сказал он после немаленькой такой паузы. – Я пришлю Аристарха Никитича.

– Пришлите, пожалуйста, срочно! – всё-таки не сдержалась я.

– Что? – переспросил он в такой ледяной интонации, что по мне побежали мурашки. Бр-р!

– Просто… просто он может умереть… – промямлила я.

– Хорошо, я пришлю срочно, – еле слышно пообещал Платон Ильич.

Окно захлопнулось.

Через каких-нибудь пять минут мы были во флигеле – каменном домике со скрипучими дверями и маленькими окошками, глядящими прямо на пруд. Внутри было полно симпатичной, но разнородной мебели (платяной шкаф так вообще был, похоже, из стекла), и пахло чем-то «на грани» – вроде бы и приятным, а вроде бы и подкисшим.

Как только мы переложили Нефёда на кровать, в домик вошли двое: невысокий мужчина в буром халате, накинутом поверх костюма, и полная женщина – настоящая деревенская баба. У мужчины в руке был небольшой полосатый чемоданчик, у бабы – металлическое ведро. С одного её плеча свисало полотенце, а с другого фартук.

Гавр нетерпеливо тявкнул.

– Тихо ты, пёсья морда! – махнула на него полотенцем баба. И вдруг узнала нашего покусанного: – Так это ж Нефёд, Нельзя ему помирать, он у Параскевьи один!

– Вот и не умрёт твой Нефёд, – скороговоркой отозвался мужчина. – Я доктор. Аристарх Никитич, – кивнул он мне. Скользнул взглядом по Нефёду и настороженно спросил: – Что это за символ у него на лбу?

– Время наложения жгута.

– Ах это… А я уж было подумал… – Он не стал договаривать, что же он там подумал, но выдохнул с явным облегчением. – Забирайте, милочка, собачку и ждите снаружи.

– Но я могу…

– Ждите снаружи.

Времени на пререкания не было. Мы с Гавром вышли и, не сговариваясь, подошли к пруду. Я села на камень, а Гавр, поджав ноги, на траву.

Вода, окружённая крупными камнями, была иззелено-чёрной, с зеркально гладкой поверхностью. И вдруг из этой глади выпрыгнула маленькая серебристая рыбка! Она пролетела по довольно широкой дуге, я успела увидеть даже её зелёный глазок.

– Знаешь, там, в моём мире, – надумала я рассказать Гавру, – меня ждут три такие же рыбки. Ну, почти такие же. Кузя, Рыцарь и Соня. И если там сейчас тоже утро, то оченьждут. Потому что голодные…

Гавр скульнул. Я сочла, что это в знак сочувствия.

– Никогда не узнавала, сколько они продержаться без еды. Но не думаю, что долго. И я их понимаю. Я и сама голодная, как собака. Ой… Я имела в виду…

Гавр вскочил на ноги.

– Я только про то, что уже давненько не ела. Куда ты?

Но он не слушал. Рванул куда-то в глубину парка и быстро исчез из виду.

– Гавр!

Нет, не отзывался.

Ну вот, обидела человека… Человека ли? Но ведь и не собаку!

Вроде бы ничего обидного не сказала, но было отчего-то неудобно.

Я сняла и помыла в пруду кроссовки. Вода была приятно прохладной, и я отмыла от пыли руки и ноги, а потом даже решилась умыться.

Конечно, идеально чистенькой я не стала, но выглядела уже куда приличнее. Так мне, по крайней мере, казалось. А ещё пришло время оценить сильно укороченные рукава и тёмно-тёмно-бордовый цвет сарафана: рубаха не запачкалась, а несколько пятен Нефёдовой крови на сарафане были почти незаметны.

Зря Гавр разобижался! Его бы тоже почистить…

Я подошла к флигелю сбоку и прошла вдоль стеночки. Заглянула в окошко…

«Настоящая деревенская баба» полоскала что-то в ведре, а доктор возился, склонившись над Нефёдом. Что конкретно он делал, я не видела – он стоял к окошку спиной – но предположить могла. Порванную артерию надо было прошить. Это не решит все проблемы разом, останутся громадные риски того и сего, но будут шансы и на хороший исход…

Меня тронули за плечо.

– Ай!.. Гавр, – обернулась я, – нашёл время пугать!

Я говорила шёпотом, чтобы во флигеле не услышали, что мы ошиваемся прямо тут, под окнами. Разрешила себе повозмущаться, только когда отошли:

– Где ты бегал? Просто взял и ушёл. Я ведь здесь совсем ничего не знаю!

Он держал обе руки за спиной и смотрел на меня каким-то хитрым взглядом, как будто готов открыть секрет, от которого я подпрыгну до небес.

– Ну, что такое?

– Й… йа… ябылык! – Он вынул руку из-за спины и протянул мне большущее красное яблоко.

– Гаврик, какой же ты молодец!

Даже не знаю, что меня больше обрадовало – собственно яблоко или забота. Аж в глазах защипало. Когда всё-всё-всё вокруг чужое – или, в лучшем случае, только похоже на то, что тебе знакомо, – самый маленький жест, самый незначительный шаг навстречу воспринимается иначе. Любой шаг теперь – значительный.

Я вгрызлась в преподнесённое яблоко. Вторая рука Гавра была всё ещё за спиной.

– Ты прячешь что-то ещё?

Каюсь, я «разожралась» – представила, что и во второй руке что-нибудь съедобное. Какая-нибудь лепёшка или хотя бы кусок хлеба.

Но Гавр – и это было по-настоящему внезапно и очень трогательно – протянул мне цветок.

– Божечки… Спасибо конечно… Надеюсь, ни одна местная клумба не пострадала?

– Не-не! Не-не! – быстро закрутил он головой.

Цветок и не был похож на клумбовый – он напоминал гигантскую ромашку. Я спросила, просто чтобы что-нибудь сказать. Не твердить же всё время «божечки».

А может, и твердить…

Скрипнула дверь.

– Нефёд?