Алина и те, кто умерли

– Так он, значит, умер?

– А как же, дочечка? Помню, уходила, а он так, на руках, за мной и полз. Всё звал – бабуся, бабуся! Отстал потом. Руки тебе не ноги! На другой день я пришла, а его уж и след простыл. Как не было. Видать, ломарь его к себе в нору утащил. Знаешь про ломаря-то?

– Нет, но… Послушайте. Меня зовут Алина. А вас мне как звать?

– Горазда я. Так и зови.

– А по отчеству? Как звали вашего отца?

– Да кто как. Он меблю ростил. Бывало, Сидушечником звали, бывало, что и Сильяном.

– Со мной случилось что-то странное, Горазда Сильяновна. Я не знаю, как я здесь оказалась.

– Насмешила, – фыркнула старушка. – Никто ж никогда не знает. Вы же эти – паданцы. Падаете сюда – и всё. И один забавней другого! Ты вот, дочечка, не сильно-то и охламонистая. Разве что штаны под халатом и косу свою куда-то потеряла. А бывает не так. Ой, уж такие бывают, уж такие…

Она неожиданно тоненько захихикала.

Я терпеливо ждала, когда окончательно уляжется круговерть в голове, чтобы попробовать встать.

– Бывают, понимаешь, и на нас-то не похожие, и лопочут не по-нашему – вар-вар-вар, вар-вар-вар. Ой насмотрелась я, ой наслушалась, – продолжала хихикать она. Полынь со светящимся шариком ходила ходуном вместе с её рукой, но всё, что выхватывалось из окружающей тьмы – ближайшие деревья, кажущиеся ещё более тёмными, чем сама тьма. Какими-то оглушительно чёрными. Мрачненький, скажу я вам, вырисовывался пейзаж…

– Пойдём, – мотнула головой старушка, подскочила с валуна и выдвинулась в указанном собою же направлении.

– Подождите… – Я начала подниматься, а сама всё никак не могла сосредоточиться. Не могла определиться с тем, насколько опасна эта Горазда Сильяновна. Маленькая, щупленькая и как будто доброжелательная, но… было в ней что-то неприятное. Смех? То, что она рассказала про ползущего за нею на руках кого-то там?

– Во-во, вставай-вставай, – подбодрила она. Но руку подать даже не попыталась.

Состояние моё было так себе. Что-то среднее между болезнью и усталостью. Но ноги меня вполне держали. Да и голова не сказать чтобы совсем не соображала.

– Горазда Сильяновна, мы ведь в лесу?

– В самой чаще, доча, в самой чаще.

– И… что вы делаете ночью в лесу?

– Я? Да как обыкновенно. На поляну иду. Мебля там растёт. Её только ночами можно править, вот и хожу-брожу впотьмах. А от этой мебли у меня уж пальцы сводит! Но ничего. Теперь-то мне полегче будет. Теперь у меня вон какая помощница!

– Помощница?

– Ты, доча. Ты помощница и есть. Пойдём, – снова позвала она. – Вот. Держи-ка. – Она протянула мне свою осветительную полыньку. – Ну, чего ты? Бери!

– Как это называется? – Говоря откровенно, мне было совершенно всё равно, как оно называется. Просто с полгода назад шаровой молнией убило учительницу. Ожоги шестидесяти процентов тела – то, что мне не развидеть уже никогда.

– Да никак. Кто хочет красиво, называет светоч. А я говорю, светилка. А молодёжь, бывает слышу, – кто светик, кто световик. Не бойся, не жжётся! – И старуха медленно погрузила в шарик-молнию свою когтистую пятерню.

Я тоже коснулась – кончиком пальца (да, не жжётся, едва-едва ощущается тепло) – и только потом переняла полыньку у неё из рук. Старуха сорвала новую, такую же высокую и мощную. С силой хлестнула ею по воздуху – и на верхушке вспыхнул точно такой же шарик-молния.

– Ух ты. Это магия? – поинтересовалась я. Вопрос прозвучал как-то буднично – как будто я говорю «Ух ты. И почём такая маечка?». Но я сочла это хорошим вариантом. Я уже поняла, что попала в какое-то странное, возможно оченьстранное место, и совсем не обязательно на любую странность выдавать целую бурю эмоций. Буду как Карлсон – спокойствие, только спокойствие!

– Ты что же, и в школу не ходила? – пожалела меня старуха Горазда. – Инергия это, доча. И-нер-ги-я…

Мы шли гуськом по узенькой, хорошо протоптанной тропинке. Горазда, разумеется, впереди и, надо сказать, довольно шустро. Ей не мешала даже её длинная, мешковатая юбка. Она мешала скорее мне – тем, что заставляла недоумевать. Всё время хотелось спросить: зачем же надевать такое в лес? С другой стороны – в моём наполовину мокром, не первой свежести халате лучше было попридержать замечания, касающиеся одежды. И я так и делала.

Я вытягивала руку со светилкой то влево, то вправо, пытаясь получше рассмотреть деревья. Обычные дубы, обычные сосны. Не знаю, почему они мне поначалу чёрными показались. Наверное, с перепугу.

Вполне обычно пищало и комарьё.

Однако хватало и необычного.

Над тропинкой в мгновение ока возник клочок желтоватого тумана, покачнулся и так же мгновенно исчез – как будто выключился.

Потом я заметила на сосне белёсый нарост размером с кошку. Он сидел на стволе, как гриб, но когда я приблизила светилку, медленно и как будто недовольно перебрался на другую сторону дерева.

Высоко над лесом кто-то крикнул детским голосом: «Эй!». Я дёрнулась. Через несколько секунд крик повторился, и старуха буркнула:

– Спунец.

Три раза мимо нас проносились бесформенные скопления ярко светящихся точек. Старуха пояснила – это Бука, Тянуло и Тягало…

– Как вы их различаете? По-моему, они одинаковые…

– Очень даже разные. Это на них покрывалки один в один. Чёрные в искру.

– А это люди или животные?

– По-среднему. А в последнее время дичают. Не здороваются, шкодничают. Ломарь и тот, бывает, кивнёт, а эти… – Горазда цыкнула, махнув рукой – мол, пропащие. – Встретим ломаря – не забоишься?

– Если в нору к себе не потащит, не забоюсь, – пообещала я, надеясь, что получилось не слишком натянуто. Подумала я другое. «Только ломаря мне и не хватало!».

– Зверь не дурак, доча. Зверь мой сосед. А теперь и твой, поняла, нет?

Одно мне становилось всё яснее: это какая-то другая реальность. Параллельная? Альтернативная? Я в таких делах не специалист. А в каких специалист, я решила пока не говорить. Когда старушка заводила об этом разговор, я, чтобы не врать, отмалчивалась. В разных культурах отношение к смерти разное. И отношение к тем, кто тем или иным боком к ней относится, – тоже. Промелькнула, правда, мысль: не сказать, ли что я медсестра? Или кто у них тут – целительница? Лекарь? Но вот уже на этапе названия путаница и пошла. К тому же, учитывая замечание о «смертушке», которой от меня разит, хреновым бы я лекарем получалась. Не рекомендоваться же хреновым лекарем, в самом деле!

Старуха была словоохотливой всю дорогу, но все мои попытки узнать хоть какую-нибудь конкретику заходили в тупик. Что за местность? Как называется? «Лес, он и есть лес», «Село, оно и есть село»…

– А город поблизости какой?

– Что ещё за город? Нет у нас такого.

– Ну хорошо. Село, говорите, у речки. А как называется речка?

– Да что тебе эти названия дались, доча! – (Она так меня дальше и звала – дочей, не по имени.) – Не пригодятся они тебе. Такая у тебя судьбинушка.

– Какая «такая»? – насторожилась я.

– Жить в лесу. Помогать мне. Лесная ты теперь, понимаешь, нет? Будешь со мною меблю ростить – не пропадёшь!

– Постойте, но почему «лесная»? Вы же сами сказали – где-то рядом село.

– Если ты свой нос из лесу высунешь – больше у тебя носа не будет. Потому как и головы не будет. Селяне – они дикие.

– Вот поэтому я и спрашиваю про город!

– Совсем дикие, – упёрто повторила старуха. – О-без-головют!

– Обезглавят,– машинально поправила я.

– Гляди-ка! В школе не училась, а умная. А коли умная, так и живи себе с головой, не суй её куда не позволено. Сколько я этих голов потом находила! Вот так же появятся не пойми откуда – и сигают из лесу, меня не слушают. А потом идёшь – и натебе. Голова.

– А тело? – так же машинально спросила я.

– Тела, видать, ломарь утаскивал. Он своего не упустит, он такой!.. А вот и моя полянка.

Надо сказать, это было сюрпризом. Я почему-то считала, что Горазда ведёт меня к себе домой, а не на работу. Но возмущаться я, само собой, не стала. Не в том я была положении, чтобы возмущаться.

Полянка оказалась совсем даже не полянкой – настоящей полянищей размером, наверное, со стадион. Не с Лужники, конечно. Но со школьный точно.

«Мебля» Горазды представляла собой исключительно стулья. Их было ровно десять штук, широко раскиданных по всей поляне. Как я их увидела да ещё и посчитала? Они светились! Ровным, чуть приглушённым зелёным светом. А сразу за ними светился стул-гигант – огромный, этажа с четыре. Он был весь перекошен, как будто вот-вот завалится набок.

– Это вроде как их мамка, – «познакомила» Горазда. – Они от её корневища растут. Видишь, как её перекривило? В дикости-то они кривыми вырастают. Чтобы такого не приключалось, ухаживать надо. Ходить и поправлять. Ночами-то они не только светятся. Ещё и гнутся как миленькие. Идёшь и смотришь: где ножка не туда прогнулась, где спинку в сторону уводит. Смотришь – и выгибаешь как надо. Поняла, нет?

Я кивнула.

Горазда погасила обе наши светилки – просто затоптала шарики-молнии, как гасят тлеющие угли – и мы взялись за дело, пошли поправлять и выгибать.

Одна из передних ножек каждого стула (у некоторых левая, у некоторых правая) росла прямо из земли, а потом невероятно сложным и хитрым образом перекручивалась и переходила в спинку, сиденье, другие три ножки.

Стулья гнулись как резиновые, с той только разницей, что как выгнешь, так и остаётся, к прежней форме не возвращается.

– Почти готовы. Почти-почти, – с удовлетворением заключила Горазда. – Как дорастут – спилим, унесём на опушку леса.

– Зачем? – удивилась я.

– На продажу, зачем же ещё?

– А кто покупает? Деревенские?

– Эти редко. Но мимо дорога в город, постоянно тарантасы ездиют, а в тарантасах городские умники. Небось не нищие! Покупают, доча, так покупают, что только шум стоит! Задорого!

– В город? – замерла я на корточках (заднюю ножку закрутило в тугую петлю, которая всё никак не хотела раскручиваться).

Затеплилась надежда. Если куда-то можно попасть, наверняка оттуда можно и выбраться. Горазду об этом, похоже, бесполезно выспрашивать, но вот городских бы умников!

– Разве вы не говорили, что города нет? – поймала я её на слове.

Старушка вздохнула, но не смутилась.

– Ну и есть, ну и что? Я тебе, доча, всё как на духу говорю. Ты ещё молодая, тебе пожить охота. Вот и береги свою головушку!

Беречь мою головушку старушка повела меня к себе.

Шли мы с точно такими же полынными светилками, видимость – на расстоянии вытянутой руки, не дальше. Узкая тропинка постепенно расширилась в дорожку, по которой можно было идти не гуськом, а локоть к локтю. Я поняла, что мы у цели, практически уткнувшись в высокий частокол. За частоколом в два голоса затявкали и заскулили.

– А ну-ка тише! – шикнула на них Горазда, открывая калитку. – Перелайки это, не пугайся.

– Собаки такие? А они не нападут? – заволновалась я. Заволнуешься тут! Мне хотелось упасть и уснуть, пусть даже на голой деревянной лавке, а вовсе не истекать кровью в надежде, что собаки хотя бы не бешеные.

– На цепи они. Иди, не бойся, – ласково пригласила старушка. – Устала?

– Очень…

Горазда провела меня в избу и сразу уложила:

– Вот тебе сорочка, вот тебе подушка, вот тебе две простынки. Спи, доча. Ни о чём не тужи. Разбужу я тебя сама.

«Насчёт голой лавки я почти угадала…» – сонно подумала я, расстилая простынь. Лежак? Топчан? Как лавка – только намного шире. Светилка торчала прямо из стены, воткнутая в щель между брёвнами, и я вдруг заметила, что «мебля», на которую я собираюсь завалиться, скручена так же хитро, как стулья на поляне. «Хм… Значит, у старухи не одна поляна? Не одна, а сколько?» – успела подумать я и рухнула в сон…

– Доча, доча, вставай! И так заспались. Давно рассвело! – тормошила меня… кто? Я открыла глаза и чуть не заплакала. Горазда! А во сне мне привиделось, что всё это сон. Там как-то сложно всё перевернулось: казалось (и уже под самое утро, только что!), что всё как обычно, я иду на работу, как ходила почти семь лет, и вспоминаю странную старушку-мебельщицу из фантастического сна про какой-то иной, любопытный, но не слишком-то приветливый мир.

– Выпусти и привяжи козу – верёвку покороче, а то эта скотина рогатая до яблоньки дотянется. Потом откроешь курятник, насыпешь пшена курям – мешок в углу за печкой. Потом покормишь перелаек – чугунок с кашей в печи, миски под печью… Вставай, сказала! – неожиданно взвизгнула она над самым ухом.

– Встаю, – спокойно ответила я. Хоть мне это очень и очень не понравилось – и получать такие многочисленные инструкции прямо спросонья, и то, что на меня, как на прислугу, прикрикивают. Ну, или если вернее сказать – привизгивают.

Горазда тут же скрылась из виду (я потом видела её в окошко, на огороде), а я нарядилась в то, что она оставила мне вместо моей «охламонистой» одежды – тёмно-бордовый грубоватый сарафан поверх льняной рубахи с довольно коротким рукавом (думаю, «три четверти»). На голову я повязала такую же, как у Горазды, косынку в горох (не для красоты, разумеется, но вдруг пригодится, дают – бери). Всё это было особенно «прекрасно» с кроссовками. Кем в этом всём себя ощущаешь? Каким-то незадачливым аниматором, забывшим в такси аниматорскую обувь.

Я побродила по избе в поисках зеркала, но ничего похожего не обнаружила. Старуха вообще жила очень скромно, можно даже сказать, по-спартански. Только необходимое. Полки с посудой напротив печки. Стол, стул, сундук. Спала она, видимо, на печке. «Интересно, на что она тратит деньги, если продаёт свою «меблю» дорого?».

Со двора послышалось жалобное тявканье, почти сразу ему стало вторить другое. Наверняка перелайки. Надо их покормить как можно скорее, всё остальное уже потом.

Ухват от кочерги я отличила, только он мне всё равно не понадобился. Я его никогда в жизни в руках не держала, не стала рисковать и теперь (представила, как грохну кашу на пол – и не стала), чугунок подвинула к краю, накинув на него петлю из полотенца.

Каша была пшённая. Ещё горячая. Как же вкусно она пахла! Желудок призывно заурчал. «Подождёшь, – приструнила его я, – завтрак впереди». Нет, ну когда-то же он будет. Не отъедать же втихаря от собачьей каши! Я, конечно, голодна, но я же человек. Правда, человек, не евший – не пивший со вчерашнего вечера, а это часов пятнадцать. И то – если время в наших мирах сходно и сопоставимо, в чём я совсем не была уверена.

Я наполнила миски и вышла во двор. Подворье Горазды Сильяновны впечатляло – окружённое высоченным добротным частоколом, плотно застроенное сараями и сараюшками. Огород был по ту сторону избы и, насколько я рассмотрела из окошка, был он тоже немаленьким – узким, но длинным. Маленькой был только изба.

Тявкали, поскуливали и подвывали из-за самого высокого сарая.

Я зашла за него – и уронила обе миски… Там, друг напротив друга, сидели на цепи, у будок, вовсе не собаки. А люди. Лохматые, босые, в рваной, извалянной в земле одежде явно с чужого плеча. Я даже не сразу поняла, какого они возраста и пола. Только когда пригляделась. Боже ты мой, они же молоденькие совсем, лет по семнадцать! И боже ты мой, ошейники – железные…

Увидев, что каша рассыпана, один из этих бедняг разволновался сильнее прежнего, затявкал ещё жалобнее, потянулся мордой… – нехорошая оговорка, но ведь совсем неспроста! – в общем, потянулся к этой рассыпанной каше.

– Чёртова старуха, что же ты вытворяешь, – прошептала я. Забыла обо всякой осторожности, быстро подошла…

Замок на ошейнике был простецкий – продетый сквозь петли ошейника большущий гвоздь, расплющенный с острого конца да ещё и намертво закисший, заржавевший.

Нет, с этим надо что-то делать. Ясно, что старухе это не понравится, ну что ж. Что она, в конце концов предпримет? Превратит меня в мухомор?

Я побежала за кочергой.

Первым освободила «волнительного». Стоило мне воткнуть её плоский загнутый кончик под шляпку гвоздя и пару раз качнуть, как ржавчина посыпалась, и гвоздь выскочил! Я раскрыла железный обруч, и «волнительный» рванул к вожделенной пшёнке.

Со вторым пошло чуть сложнее – пришлось раскачивать, тянуть, я поцарапала запястье и порезала палец – но наконец и его ошейник с лязгом повалился на землю. Однако к пшёнке освобожденный не помчался.

Справедливости ради, там уже было почти и не к чему. «Волнительный» доедал, возя мордой прямо по земле. Вернее, лицом. Вернее, не знаешь, как и сказать, чтобы было вернее.

Он доел и потерял всякий интерес к дальнейшему, уполз на четвереньках в будку.

Второй встал с четверенек и оббежал меня вокруг (бег его, конечно, мало напоминал человеческий: он бежал, полусогнув ноги и сильно наклонившись вперёд, так, что и руки вот-вот достанут до земли), а потом уселся прямо передо мной на колени и принялся лупить себя кулаком в грудь:

– Гав-ррр! Гав-ррр!

Хм. Это он меня облаять, что ли, решил?

– Й… й… я Гавр! – наконец, выговорил он. Затем потянул за мой подол: – Дотя!

– Доча? – догадалась я. – Почему доча? Нет. Я Алина.

Он снова поднялся на полусогнутые, продолжая куда-то меня тянуть.

– Чего ты хочешь? Что такое?

– Там, – упрямился он.

– Ну хорошо. Там значит там. Идём…

Он подвёл меня к небольшому холму в самом углу, у частокола. Холм оказался вовсе и не холмом, а небольшим деревянным срубом, укрытым толстым слоем дёрна. Я оттащила тугой засов, толкнула дверь, и в лицо мне ударил густой, обжигающий морозный пар.

Гавр, скульнув, рванулся внутрь.

Я заглянула. Ничего, кроме тьмы. А не попробовать ли и мне эту их «инергию»?

Я сорвала какой-то высокий и не слишком разлапистый бодыль, зачем-то зажмурилась и хлестанула воздух, как это делала Горазда. Трудно сказать, на что я надеялась. В глубине души я продолжала считать это магией, которой владеет старуха, а я, разумеется, не владею, но… зелёный шарик-молния вспыхнул!

Гавр звонко нетерпеливо тявкнул и крикнул:

– Тут!

Его голос раздавался откуда-то из глубины и отскакивал от бревенчатых стен лёгким полуэхом. Я поёжилась – внутри было просто дьявольски холодно! – но решила, что всё-таки спущусь. Даже не знаю, что меня на это сподвигло, любопытство, отчаяние или просто импульс. Вполне возможно, что всё вместе, три в одном.

Скользкие деревянные ступени (трижды я чуть не полетела вниз кувырком) уводили под землю метра на четыре. Пахло сыростью и почему-то болотной тиной.

Посреди довольно большого подземного зала стоял ледяной блок с чем-то… с кем-товнутри.

Гавр носился вокруг этого льда, то и дело поглядывая на меня, а когда я подошла, потыкал в него пальцем и снова сказал:

– Дотя!

Я наклонилась над блоком и ахнула. В него была вморожена девушка!

Она была очень похожа на Горазду – те же черты, только молодая. Одета нарядно: по сарафану вышивка, рукава-фонарики. Через плечо перекинута роскошнейшая коса.

– Качелей её стукнуло. На ярмарке… Одиннадцать годков уж прошло, – донёсся сверху голос Горазды Сильяновны. Она спускалась к нам, пыхтя от напряжения (видимо, очень уж боясь скатиться с лестницы) и освещая себе путь традиционной светилкой.

– Что же не похороните? – спросила я. Учла срок давности и сочла, что вопросы задавать можно. Любые. Одиннадцать лет – не одиннадцать часов. Но я просчиталась.

– А ну-ка прикуси-ка язычок! – разозлилась старушка. – Чтобы я, да свою кровинушку, да вот так?!…

Я и впрямь прикусила язык. Что у них тут за обычаи, мне, видимо, ещё разбираться и разбираться. В худшем случае. А в лучшем мне всё-таки удастся отсюда выбраться. В самом лучшем – скоро. Только вот вряд ли случай будет самым лучшим, если днями и ночами я буду работать на Горазду. Днём на подворье, а ночью – на поляне.

… – Замуж я её выдам. Вон какая красавица! Все ещё завидовать станут. Я только для неё и живу, для ластоньки моей…

Горазда продолжала в том же духе, а я стояла-дрожала молча (промёрзла до костей!). И вдруг сообразила: так это же один из вариантов, которые не раз и не два встречались мне по работе. Что-то вроде временного помешательства, когда родственники как будто не могут взять в толк, что произошло. Говорят о покойном как о живом, не понимают вопросов. Запомнилось, как однажды, разбирая вещи, обнаружила тёмно-коричневые, почти чёрные очки от солнца. Такие, знаете, – на пол-лица. А необходимости в них нет – лицо целое, чистое. Звоню, уточняю: «Уверены? Очки одеваем?». А мне в ответ: «Конечно! Он же без них щурится!».

Но такое бывает именно в начале. В первые часы. Защитная реакция, очень тяжёлая, этакое чугунное забрало. А если «одиннадцать годков уж прошло», дело совсем плохо. Получается, что это «забрало» намертво прилипло и не даёт жить дальше. Так, по крайней мере, у нас, в нашем мире. А если… если здесь вдруг как-нибудь по-другому? Если и на это есть какая-нибудь «инергия», которая полностью меняет суть?

Неожиданно взвыл Гавр.

Всё это время он сидел на корточках у моих ног, завороженно глядя в ледяную усыпальницу и тоже дрожал, а теперь вдруг решил о себе напомнить.

– Умолкни, скотина безрогая! – высоким истеричным голосом приказала ему старуха. А потом добавила вполне нормальным, мне: – Он тогда семилетком был. Подлаечкой совсем. Маленький, хворовитый – а дочечка с ним возилась. Привязался он к ней. Тоскует…

Гавр, затихавший на несколько секунд, снова взвыл.

– А ну-ка умолкни! – снова заверещала Горазда. Подскочила и пнула его наобум, не глядя. Жалобно скульнув, он замолчал. – Ты зачем их отпустила, непутёвая?

Старуха уставилась на меня, а я что-то даже не нашлась, что ей ответить.

– Пойдём, пока не закоченели, – вздохнула она. – Тут как в ледяном аду.

Пока поднимались, я не удержалась от вопроса:

– Горазда Сильяновна. Может быть, у вас здесь есть какие-нибудь особые возможности?

– Это какие?

– Ну, например… оживлять.

– Оживлять? Совсем ты дура, девка. Ой дура…

– Послушайте, я же…

– И слушать не буду. Никакая не умная. Дура набитая, больше никто!

В общем, к тому моменту, как мы выбрались на утреннее летнее солнышко (после ледяного склепа оно казалось прямо-таки горячим), я уже знала, что скажу старухе.

– Горазда Сильяновна…