- -
- 100%
- +
Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)
Редактор: Лиза Марантиди
Главный редактор: Сергей Турко
Продюсер и руководитель проекта: Ольга Равданис
Художественное оформление и макет: Юрий Буга
Ассистент редакции: Мария Короченская
Корректоры: Елена Чудинова, Евгений Яблоков, Дарья Гоголева, Ольга Улантикова
Верстка: Александр Абрамов
В книге упоминаются социальные сети Instagram и/или Facebook, принадлежащие компании Meta Platforms Inc., деятельность которой по реализации соответствующих продуктов на территории Российской Федерации запрещена.
Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.
Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.
© Калинин М. Г., Дзядко Ф. В., 2024
© ООО «Альпина Паблишер», 2024
* * *
Дане, Лиле, Захару, Василисе Калининым, Леве Марантиди и Нине Дзядко
Участие в смысле. Предисловие Ольги Седаковой
Я с опаской начала слушать подкаст «Отвечают сирийские мистики». Сообщить в непринужденных беседах об опыте такой жизни? Не говоря о ее хронологической и географической удаленности от всех наших вопросов – но об опыте жизни затворников и созерцателей, о школе совершенно особой сосредоточенности, о таком призвании к иному, ради которого человек готов оставить всё… Что в обиходе нашего современника может отозваться на это? Хочет ли он такого? И еще одна трудность: этот редкостный опыт заключен в древних письменных источниках, главные слова в которых так трудны, что требуют разгадки. А для этого необходимо не просто множество познаний особого рода, но глубокое участие в их смысле. И еще: необходима перемена самого отношения к слову. Приведу слова Максима Калинина, «ответчика» за сирийских мистиков, переводчика и толкователя этих необъятных слов: «воспринимая слова не как исчерпывающее и легкодоступное описание стоящей за ними реальности, а как дорожные знаки». И здесь мне хочется вспомнить размышление о природе языка, принадлежащее философу Владимиру Вениаминовичу Бибихину: оно удивительным образом обосновывает именно такое восприятие слова как первое. «Древняя шумерская идеограмма слова, имени – стрелка. В указывании суть имени, имя чистое указывание… ‹…› Язык не там, куда он послал, а в самом движении посылания»[1]. Можно ли надеяться, что слушатель согласится на такое восприятие слова? что он готов к нему? Или он ждет, что ему и это переведут в готовую и подручную «информацию»? Вот «информации» о сирийских мистиках я и боялась. Я боялась, что всё привычным способом будет переведено на «современный» язык, на котором круг поэтов Мецената будет называться «тусовкой» или «междусобойчиком».
И уже с первой беседы стало понятно: невероятный проект удался! И дальше я не могла оторваться от этих бесед, как великое множество слушателей подкаста. Быстро выяснилось, что древним затворникам есть что сказать человеку из современной обыденности! Больше того: на некоторые наши вопросы, видимо, нам никто, кроме них, и не ответит. Точнее: не ответит так, чтобы нас это удивило, увлекло и обрадовало – и открыло вид на нечто совершенно новое. Унылых тупиковых ответов мы слышали множество и сами себе их умеем давать. В унылый ответ, в заведомо невыполнимое предписание можно превратить даже заповедь о любви к ближнему (когда речь идет о тяжелых для нас людях). С этого вопроса: «Что же делать? Почему у меня не получается любить такого ближнего?» и начинает Филипп Дзядко. И ответ, который он получает от сирийцев – через Максима Калинина, – удивит любого, кто мучился от невыполнимости этого задания. «И не старайся! – так начинается этот ответ. – Это произойдет само, если…» Здесь я пересказывать кончаю. Прочитайте сами.
Филипп Дзядко задает мистикам вопросы о множестве важнейших вещей (о вине, о гневе, о страхе, о любви и дружбе, об успехе и т. п.) не как вопросы отвлеченные, «философские», а в самом простом, обыденном повороте, в применении к собственному опыту. Из собственного опыта отвечает и Максим Калинин: отвечать прямыми цитатами сирийцев здесь было бы просто неуместно. Кроме другого, этот подкаст учит драгоценности посредничества.
Если попытаться уловить то, что практически стоит за всеми этими вопросами, я бы назвала это «что-то» так: «Можно ли освободиться от какого-то несчастья, в котором мы себя чувствуем запертыми? И как?» Ответы мистиков открывают неожиданную перспективу освобождения. Христианская весть звучит в них – со всей свежестью – как весть радостная, весть о свободе, как объявление (говоря библейскими словами) выхода, вывода пленников из тюремного мрака и тесноты на простор. Признаемся, что мы от этого отвыкли. Мы не верим, что такое возможно, просто потому, что мир таков, а мы – «всего лишь люди». Мы отвыкли от того, что возможен антропологический оптимизм. Мистики знали о человеке что-то другое.
В послефрейдовское время человек привык предполагать, что его подсознательная глубина заселена чудовищами и «комплексами», которые сознание вытеснило, но не победило. И они непременно скажут свое слово. Об этой темной глубине человека не умолкая говорит искусство ХХ века. Это одна сторона антропологического пессимизма, «научно-художественная».
Другая, духовная сторона: привычная практика покаяния учит нас неустанно различать внутри, в своей глубине, грехи и греховные помыслы и бороться с ними. К этому как будто и сводится духовная жизнь. Во всяком случае, духовная педагогика. Мистики в своем экстремальном антропологическом опыте на себе самих узнали другое: в самой глубине человека, в «сердце его сердца», заключено лучшее, то, что способно говорить с Богом, то, что любит любить. Чья родина – радость.
Следуя Филиппу Дзядко и Максиму Калинину, которые постоянно намечают параллели между мистическим и художественным опытом, я хочу привести пример такой интуиции – вообще говоря, редчайшей у современных художников, – интуиции спасительной глубины в человеке, которой сам он может и не знать. Это слова Федерико Феллини, который (с большой неохотой) истолковывает собственный фильм «И корабль плывет», фильм-притчу о крушении цивилизации с его финальным образом: репортер событий плывет в спасательной лодке с носорогом и кажется очень довольным. Что это за носорог, спрашивают Феллини? Феллини отвечает: «Это темная и подсознательная сторона себя самого». Ее нужно извлечь на свет (как носорога из трюма) – и помириться, даже подружиться с ней. Это чудище совсем не ужасно, как все привыкли думать. Оно дает молоко, и прекрасное молоко. В одном из своих интервью Феллини говорил: «Единственное усилие избежать несчастья, не рухнуть в катастрофу следовало бы направить на обнаружение бессознательной, глубокой, здоровой части себя самих. ‹…› Но, как все объяснения, и это получается каким-то неуклюжим».
Ольга Александровна Седакова,поэт, прозаик, переводчик, филолог и этнограф,кандидат филологических наук732 слова для обозначения благодарности. Предисловие Филиппа Дзядко
Мы начинали так: «Что здесь происходит? Мы встречаемся с Максимом, чтобы рассказать об удивительной культуре. О сирийских мистиках – христианских мудрецах, которые жили больше тысячи лет назад на Ближнем Востоке. Вы слышите слово "мистики" и представляете себе людей в фиолетовых капюшонах, завывающих под темными сводами? Вы слышите слово "сирийские" и вспоминаете военные новости последних лет? Нет, ни к мистике такого рода, ни к современной Сирии наши герои не имеют отношения. Почему они называются сирийскими, вы скоро узнаете.
Они жили в пустыне в VII–X веках нашей эры, где-то на территории современных Ирака, Ирана, Катара, Турции, среди скал, верблюдов и колючек, среди войн и катастроф. И оставили тексты, в которых сумели дать необыкновенно светлый ответ на окружающую действительность. Что-то такое они узнали о жизни, что и сегодня нам может пригодиться. Об этом мы разговариваем с Максимом. И обсуждаем, как эти мудрецы отвечали на вопросы, которые волнуют и нас. На всякий случай предупреждаю: этот разговор – об истории идей и об истории культуры. Мы не психологи и не коучи, мы ничего не советуем. А вы будьте, пожалуйста, осторожны при использовании опыта сирийских мистиков в домашних условиях».
Да. Примерно этими словами мы начинали каждый эпизод подкаста «Отвечают сирийские мистики». Он выходил почти три года в приложении «Радио Arzamas». А теперь становится книгой.
И тогда, и сейчас я прекрасно понимал, как мне посчастливилось встретиться с Максимом Калининым, видеться с ним каждые две недели во время наших записей, задавать вопросы, валять дурака, опаздывать к дедлайнам, спорить, разговаривать обо всем на свете, читать стихи Михаила Айзенберга и слушать песни Леонида Федорова. И поражаться красоте традиции, проводником в которую Максим стал для меня и для тысяч слушателей.
Однажды Максим рассказал историю о необычной школе. В V веке сирийский богослов по имени Нарсай написал текст о сотворении мира. В этом тексте он говорит о школе, в которой ангелы и люди учатся вместе. Учатся понимать природу «красоты и света», «причину гласа» и «силу смысла». Мне кажется, встреча с сирийскими мистиками может стать входом в ту школу. О чем говорят на тех уроках? Может быть, о том, что нет ни одного человека, который забыт. Что о нас всегда помнят. Кто помнит? Сами ангелы или кто-то постарше? Чему еще можно там научиться?
Быть внимательным. Удивляться и радоваться.
Отличать важное от неважного.
Не терзать себя, если не хватает сил, но стараться как можешь.
Уметь получать удовольствие от того, что делаешь.
Помогать.
Сопротивляться злу.
Доверяться тому, что больше тебя.
Быть способным увидеть трещину в привычной реальности.
Знать, что даже в самые темные времена, когда мрак и внутри, и снаружи, кто-то держит тебя за руку.
Много чего еще – такого, в чем прорывается какая-то весть, преодоление ужаса и катастрофы. И предложение.
Точно могу сказать, что в этой школе я двоечник. Но чем она еще хороша – нет ничего дурного, чтобы снова и снова оставаться в ней на второй год. Можно сказать, что появление этой книги – как раз и есть такой второй год.
И подкаст, и книга – только самое первое приближение к этой глубокой традиции. Ведь нет никаких иллюзий, что в быстрых беседах мы смогли бы понять опыт людей, годами занимавшихся невероятной духовной работой. Скорее это начало, шаг по направлению к этим людям и их опыту.
Могут ли разговоры, где многое сказано интонацией, а что-то – паузой, стать печатным текстом? Книга, которую вы держите в руках, – не расшифровка подкаста. Мы поменяли и расширили некоторые диалоги, уточнили детали и добавили аллюзии, которые возникали уже после живых разговоров. Но главное – теперь вы можете прочитать тексты самих сирийских мистиков и найти ссылки на издания этих текстов. И этот мир, немного утрачивая, может быть, свойственную подкасту легкость, становится сложнее и объемнее.
Это превращение стало возможно благодаря кропотливой работе Лизы Марантиди, продюсера подкаста, а теперь и редактора книги: Лиза готовила ее с огромным вниманием и отличая важное от неважного. Спасибо! Спасибо нашему «однокласснику» и редактору подкаста Леше Пономареву за соавторство, за интонацию (в том числе музыкальную) и за самое разнообразное соучастие.
Спасибо тем, кто слушал нас. Тем, кто, когда мы встречались в разных городах, говорил: «Спасибо, мне помогли мистики, меня вы поддержали в трудную минуту». Спасибо всем, кто создавал этот разговор. Команде подкаста: редактору-первооткрывателю Диме Перевозчикову, расшифровщику Кириллу Гликману, фактчекеру Юлии Гизатуллиной. Главному редактору «Радио Arzamas» Мике Голубовскому. Всей редакции! Спасибо Софии Емец, Маргарите Семеновой, Тане Кулланде, Полине Ивановой, Дарье Гоголевой, Екатерине Царевой, Максиму Олитскому, Ольге Равданис, издательству «Альпина Паблишер».
И спасибо тем, кто этот разговор будет читать – то есть создавать заново ту школу, в которой нет страха и есть радость. Кстати, у наших героев было одиннадцать (!) слов для обозначения радости.
И всегда, вопреки всевозможной тьме, всем басимуфа[2].
Ловцы жемчужин. Предисловие Максима Калинина
На протяжении человеческой истории всегда были периоды, когда миллионы людей теряли опору и надежду. Мы хорошо помним события XX века, и многие из нас могут чувствовать себя потерянными прямо сейчас. Но немногие знают о том, что подобной эпохой для целых народов стал VII век. Империи, представлявшиеся вечными, оказались бессильными перед арабским нашествием. Византия стремительно теряла свои восточные территории, а ее недавний многовековой враг, Сасанидский Иран (или Вторая Персидская империя), хотя славился выдающимися воинами и сопротивлялся что было сил, в итоге тоже был захвачен арабами. Разрушение устоявшихся веками общественных отношений, стремительная смена власти, религии, языка на территориях, занимаемых халифатом[3], лишали людей чувства опоры и заставляли поверить в то, что конец света близок.
Как найти смысл в мире, где твоя вера терпит поражение? Можно ли обрести любовь в обществе, где глаза у всех наполнены усталостью, а ум – тревогой? Как ни странно, именно тогда появились люди, которые не только утверждали, что в основе мира лежит любовь, но находили способы ее обрести в темные времена. Эти люди – сирийские мистики.
В контексте нашего разговора я исхожу из такого рабочего определения мистики: это опыт, в котором человек ощущает божественное присутствие. Мистик – человек, который жаждет этого опыта и готов рассказать о нем и о том, какое понимание Бога и мира ему в этом опыте открылось[4].
Мистическое движение, о котором мы будем говорить, возникло на территории современных Ирака, Ирана, юго-восточной части Турции и Катара, и в восточном христианстве[5] аналогов ему не было. Его представители подробно описали свой опыт познания Бога и человека. Сотни дошедших от них текстов – это дверь в мир, не уступающий по своему масштабу каббале, суфизму или дзену.
По-арамейски это движение называли тагурта (taˀḡūrtā), то есть «торговля». Этот термин можно сопоставить с древнееврейским словом «каббала» – «получение», «приобретение». Мы надеемся показать, что ответы, полученные людьми, жившими в полной темноте, без всякой надежды на просвет, остаются значимыми и сейчас, а любовь, добытая сирийскими мистиками среди пустынь и скал, до сих пор способна приносить плоды.
Альтернативная история, или Персидское христианство
Начнем по порядку. Перечисленные нами области – Ирак, Катар, Иран, юго-восточная часть Турции – были частью Сасанидского государства. Оно просуществовало с 224 по 651 год, пока окончательно не пало под натиском арабов. Почти все это время государство Сасанидов было главным военным соперником Римской империи. Взаимодействие этих двух «сверхдержав» непосредственно отражалось на судьбе христианских сообществ, существовавших на их территориях.
Наверное, многие читатели имеют представление о римском или византийском христианстве, ведь в каком-то смысле вся европейская культура ему наследует. А вот словосочетание «персидское христианство» может звучать несколько экзотично. Между тем за ним скрывается явление, о масштабе которого можно судить хотя бы по такому примеру. В VIII веке католикос Тиматеос (780–823), патриарх персидской Церкви, писал[6], что поставил митрополита в Туркестане (Bēṯ Turkāyē), а еще готовит митрополита в Тибет (Bēṯ Tup̄tāyē) и нескольких епископов в Северную Месопотамию. Митрополит Тибетский! Сейчас это звучит как фраза из повести в жанре альтернативной истории, а для Тиматеоса это было частью его рабочей повседневности. Еще он просил епископа города Дамаска выяснить, что за еврейские рукописи были найдены в районе Иерихона. География одного этого письма охватывает расстояние более четырех тысяч километров с запада на восток и порядка полутора тысяч километров с юга на север. Все эти земли были включены в юрисдикцию Церкви Востока – одной из древних христианских церквей, которая, как считается, была основана еще во времена первого поколения христиан. На протяжении многих веков она развивалась обособленно и потому сохранила множество уникальных черт, восходящих к первым иудео-христианским общинам.
Христианство на этих территориях никогда не было государственной религией. Официальной религией Персидской империи был зороастризм. Зороастрийская власть крайне враждебно относилась к христианскому населению, и очевидных точек соприкосновения, которые позволили бы с ней договориться, у христиан не было. Скажем, с мусульманскими правителями можно было говорить как с монотеистами. Можно было попытаться развеять недоумения относительно того, как у Бога может быть сын и почему христиане обожествляют творение. Можно было даже поговорить о том, содержит ли Библия пророчества о Мухаммеде. С зороастрийцами таких общих тем не обнаруживалось, и восточносирийское предание о том, что Заратустра – это на самом деле пророк Варух, друг, ученик и помощник пророка Иеремии, предсказавший пришествие Христа, едва ли порадовало бы персидских чиновников и жрецов. Поэтому персидские христиане регулярно подвергались преследованиям. Считается, что тут сыграла свою роль и внешняя политика: Римская и Персидская империи находились во вражде, а начиная с Константина Великого римские императоры исповедовали христианство[7], поэтому христианских подданных шаха воспринимали как потенциальных предателей.
Христиане Персии и в самом деле с сочувствием и надеждой смотрели на судьбу своих собратьев в Римской империи. Но со временем стало ясно, что активная поддержка государства превращает Церковь в инструмент управления обществом, поэтому уже в конце VII века месопотамский монах Йоханнан бар Пенкайе писал, что персидское христианство оказалось в лучших условиях, чем греко-римское. «Силою Победоносного Царя [то есть Христа] мы были процветающими вопреки всем войнам, которые возбуждали против нас цари-тираны»[8], – говорил он, имея в виду, что в условиях постоянного вызова Церковь Востока избегала застоя и соблазна стать частью государственной машины. При этом Йоханнан горько сетовал на то, что с приходом арабов в Персидскую империю его современники утратили дух любви и перестали быть истинными христианами. Однако именно тогда миссионеры стали двигаться дальше на Восток, в Китай и Среднюю Азию, а движение сирийских мистиков достигло своего расцвета.
Сурьяя, или Сирийский без границ
До сих пор мы говорили о персидских христианах, хотя книга посвящена сирийским мистикам. Давайте разберемся, как сирийское и персидское связаны между собой. Основным языком Персидской империи был пехлеви. Но у персидских христиан был еще особый язык для богослужения, переписки и литературы – один из диалектов арамейского, который было принято называть сурьяя. Это арамейское слово происходит от греческого Syria, то есть «Сирия», а греческое слово в конце концов восходит к аккадскому Ашшур, которым древние ассирийцы называли своего главного бога, город и страну. Сурьяя, то есть сирийский язык, использовался большей частью христиан, говоривших на тех или иных арамейских диалектах, – не только в Персидской империи, но и в Римской. Этот язык восходит к диалекту города Эдессы в Северной Месопотамии[9]. Эдесса была столицей небольшого государства Осроэна. Диалект этого города имел статус официального языка, на нем создавались литературные и философские произведения. Например, эдесский философ рубежа II–III веков Бардайсан оказал значительное влияние на греческих мыслителей[10]. Такое положение Эдессы сделало ее культурной столицей, в том числе для арамеоязычных христиан, живших за пределами Осроэны.
Осроэна занимала нестабильное положение между римской и персидской сверхдержавами. В 244 году династия эдесских правителей прекратилась, а еще раньше, в 214 году, Осроэна была аннексирована Римской империей. Однако история сирийского языка и литературы тогда только начиналась. Сирийский язык не только использовался по обе стороны границы, но и передавался с невероятной аккуратностью, а человек, освоивший грамматику этого языка, мог читать и текст, записанный в VI веке на севере современной Сирии, и текст, переписанный в XVIII веке на юге современной Индии. Хочется сравнить это положение дел с использованием латыни в Средние века, но ситуация еще более удивительная: сирийское христианство с середины I тысячелетия было конфессионально неоднородным и не имело общего центра – ни административного, ни образовательного.
Сам термин сурьяя со своей безумной историей – хорошая иллюстрация тех обстоятельств, в которых сирийские язык и культура находились на протяжении веков. После аннексии Осроэны Римской империей сирийский никогда уже не был государственным языком, но использовался поверх государственных и церковных границ. Сирийская культура соприкасалась с греческой на Западе и с персидской на Востоке, а сирийские переводы греческих авторов стали посредниками, через которых эти тексты открылись арабскому миру.
Семена на складе, или Сирийский ренессанс
Итак, в среде персидского христианства, в лоне Церкви Востока, возникла совершенно особая субкультура сирийских мистиков.
Расцвет сирийского мистицизма – это VII–VIII века, но традиция эта продолжалась и дальше: мы можем проследить череду авторов, передававших знания от учителя к ученику или хотя бы имевших последователей, как минимум до начала XI века. А идеи мистиков активно использовались богословами Церкви Востока (и не только ими) вплоть до начала XIV века. Это была эпоха так называемого сирийского ренессанса, и ученое монашество пыталось обобщить опыт тысячелетней традиции, к которой оно принадлежало.
Сирийские мистики, как мы уже заметили, жили на стыке нескольких культур: христианства, зороастризма и ислама. Они были последовательными христианами, но само собой получалось так, что, ставя во главу угла свой духовный опыт, они меньше, чем принято, уделяли внимание традиции, правилам и церковному уставу. Точнее, эти правила они воспринимали как лестницу, по которой нужно взобраться на крышу, – такой образ использует Исаак Сирин[11]. Когда человек находится на крыше, ему не нужно пользоваться лестницей. И мистики неоднократно пишут об оставлении ими устава в том состоянии, когда они поднимаются выше уровня слов и образов.
Мистик VIII века Иосиф Хаззайа в одном из своих главных сочинений, «Послании о трех степенях монашеского жительства», дает подробное описание разных этапов мистического опыта. В частности, он говорит о приближении к состоянию, которое мистики называли шафйута (šap̄yūṯā) – «ясность», «просветленность». Речь идет о переживании человеком своего естественного состояния без каких-либо помех. О шафйуте мы еще скажем, а сейчас хотелось бы привести слова Иосифа Хаззайи, которые он обращает к монаху, почувствовавшему свое приближение к предельному сосредоточению:
…Закрой все двери кельи твоей. И войди внутрь, и сядь в темноте и тишине, так чтобы и пение птицы не было слышно тебе. И когда придет час службы, смотри не вставай ни за что, чтобы не был ты как дитя, меняющее бездумно талант золота на финик, чтобы на краткий миг усластить свою гортань. Но ты как мудрый купец, когда попадется тебе жемчужина драгоценная, не променяй ее на вещи малостоящие, что во всякое время окружают тебя, чтобы не был твой конец таков, как у того народа, который вышел из Египта и отверг пищу манны духовной и возжелал отвратительной пищи египтян[12].