- -
- 100%
- +
Мы шли не спеша по заснеженной улице, бабушка крепко держала меня за руку — её ладонь была мозолистой, тёплой. Ветер трепал её вязаную шапочку, а она приговаривала тихонько, с виноватой улыбкой:
— Какая же ты маленькая, худенькая, моя Светочка… Прости меня, родная, прости, что так поздно.…
— Бабушка, а почему ты раньше к нам не приезжала? Мама не рассказывала, что у меня есть ты.
Она замедлила шаг, вздохнула тяжело, как будто воспоминания давили на грудь камнем. Её глаза, морщинистые и добрые, на миг затуманились грустью, и она погладила меня по руке, прежде чем ответить:
—Светочка, так получилось… Марина, твоя мама, не хотела, чтобы я вмешивалась в её жизнь. Она так была слаба душой, упрямая… Я пыталась помочь, но она отталкивала — кричала, ругалась, говорила, что сама справится. Шесть лет я не знала даже о том, что ты родилась. Узнала случайно, от соседей, когда уже всё… Когда погиб твой папа… твоя мама утоляла горе в вине. А потом появился этот непутёвый Гришка — пьянчуга, безродный, только хуже сделал всё.
Папа? У меня был настоящий папа?
— Погиб мой папа? — мой голос дрогнул, тихий и растерянный, как шелест снежинок, падающих на землю.
Бабушка кивнула. Её руки обняли меня — крепко, но нежно, передавая тепло сквозь пальто.
- Да, солнышко моё… Автокатастрофа. Хороший был человек, твой отец, инженер, мечтал о большой семье. Но Марина… после него сломалась совсем. Не вини её, родная, и себя не вини. Теперь мы вдвоём — и всё у нас будет хорошо.
Мы медленно дошли до остановки, и мне казалось, что начинается настоящее приключение — волшебное, как в тех сказках, что иногда слышала от соседки. Впервые в жизни я поеду на автобусе, увижу мир за пределами серой площадки и душной квартиры. Бабушка крепко держала меня за руку — её пальцы были тёплыми, чуть дрожащими, и это прикосновение давало ощущение безопасности, которого я никогда не знала. Она то и дело поправляла мою шапку, одёргивала шарфик, приговаривала: «Не простудись, Светочка моя, держись ближе», — и каждое такое движение было таким непривычным, таким заботливым, что внутри разливалось тепло. Я решила: во всём буду слушаться бабушку, помогать ей по дому, быть тихой и хорошей — только бы она меня не бросила, не исчезла, как все остальные.
Автобус подъехал с шипением и рокотом, двери открылись с усталым вздохом, и мы забрались внутрь. Доехали быстро, хотя может мне так показалось, потому что я не сводила глаз с окон: люди спешили по тротуарам, закутанные в пальто, с сумками, витрины магазинов сияли огнями, полные ярких игрушек, фруктов, конфет — всего, чего я никогда не касалась; дома мелькали мимо, такие высокие и незнакомые, а небо над ними было серым, но чистым. Я прижималась к стеклу носом, впитывая каждую деталь, и бабушка улыбалась, гладя меня по спине: «Скоро дома будем, родная».
Она жила в трёхэтажном стареньком доме на окраине, с облупившейся краской на стенах и скрипучей деревянной лестницей, пропахшей далёким ароматом пирогов. Квартира была на втором этаже; бабушка открыла дверь и нас встретил запах чистоты, лаванды и чего-то домашнего — такого уютного, что я на миг замерла на пороге, боясь поверить. Две комнаты: в одной бабушка устроила меня — простая кровать с пуховым одеялом и вышитой наволочкой, маленький столик с лампой, стул с мягкой подушкой, на окнах — старенькие, но чистые занавески в мелкий цветочек, пропускающие мягкий свет. Для вещей стоял деревянный комод с четырьмя ящиками; одежды у меня было мало — пара платьев от соседки, свитер и штаны, — так что места хватило с лихвой. Бабушка поставила пакетик на стол, развернула его: там лежали новые тапочки, пара трусиков и носки — «чтобы тебе тепло было, солнышко». Я стояла посреди комнаты, трогая кровать пальцами, и слёзы снова навернулись — не от горя, а от счастья: это был мой уголок, мой настоящий дом.
— Не плачь, внучка, — бабушка нежно вытерла мои слёзы уголком своего фартука, её глаза, полные морщинок от прожитых лет, светились тихой, непоколебимой уверенностью. — Всё у нас будет хорошо. На следующий год ты пойдёшь в школу, а пока я научу тебя читать и писать. Пенсия у меня небольшая, но голодать мы не будем — я уже договорилась, по утрам буду мыть полы в подъезде. Деньги, конечно, не большие, но нам хватит на хлеб и молоко
—Я не ем много и буду помогать тебе. Мне ничего не надо, правда…
Бабушка улыбнулась, её морщинистое лицо осветилось теплом, и она взяла меня за руку:
— Пойдём пить чай с булочками, а потом я немного отдохну. Вот, смотри, у меня для тебя ещё кукла есть.
Она достала из комода простую тряпичную куколку с вышитым лицом и платьем из старого ситца — для меня это было сокровище, ярче всех игрушек подруг из больницы. Меня переполняла радость - ребёнку не так много надо для счастья — тёплый чай, булочка с вареньем — и у меня всё это появилось. Я так мечтала, чтобы у меня была бабушка, как у Всеволода, которая печёт сладкие булочки, рассказывает сказки и гладит по голове, — и вот мечта сбылась, материализовавшись в этой маленькой квартире с запахом свежей выпечки и лаванды.
Мы жили тихо, размеренно. Рано утром бабушка мыла полы в подъезде — на коленях, с ведром и тряпкой, — а я помогала в силу своих маленьких возможностей: выносила воду, подметала углы, протирала перила. В квартире всегда царил порядок: полы блестели, стол накрыт чистой скатертью, на подоконнике стояли горшки с фиалками. Вечерами, у лампы с зелёным абажуром, мы изучали буквы и слоги — бабушка водила моим пальчиком по прописным загогулинам, терпеливо повторяя: «А — это арбуз, Б — барабан». Я научилась считать до ста, складывать простые примеры, и каждый успех отмечали чаем с печеньем. О Всеволоде я вспоминала редко , у меня было столько нового и интересного: первые буквы, первые счёты, первые булочки.
Я почти забыла родителей и свой страх — те ночи в ванне, холодные руки, крики казались теперь смутным кошмаром. Но иногда, глубокой ночью, я просыпалась в холодном поту, охваченная ужасом: казалось, я опять в той квартире, слышу ругань за стенкой, чувствую запах спиртного и гнили. Сердце колотилось, как пойманная птица, и я ждала, затаив дыхание, но вместо хрипа раздавался лишь тиканье часов и тихое посапывание бабушки за стенкой. Тогда я ползла к ней в постель, прижималась к её тёплой спине, и страх отступал — новая жизнь крепко держала меня в своих объятиях.
В одну из ночей мне приснился Сева, мы не виделись с ним после той страшной ночи. Он стоял на пороге бабушкиной квартиры и улыбался. «Хороший у тебя дом, Света. Уютный. Жаль, что ненадолго». Я проснулась в слезах, мне было не по себе. Но бабушке я так и не рассказала о том сне. Как оказалось, зря. Может наша история сложилась бы совсем по-другому.
Глава 5
Первое сентября - ясное, солнечное утро. Я стояла перед стареньким зеркалом в бабушкиной комнате, чувствуя, как её ловкие пальцы нежно расчёсывают мои волосы и деловито заплетают две аккуратные косички с яркими бантиками. В отражении я видела своё лицо — румяное от волнения, с горящими глазами, — и не могла отвести взгляд: это была я, настоящая, в новеньком школьном платье с белым воротничком, фартуке и блестящих туфельках. Наконец-то! Я пойду в школу, познакомлюсь с ребятами, услышу звонок, сяду за парту .
Бабушка проснулась ни свет ни заря: кухня уже наполнилась божественным ароматом — она испекла огромный пирог с вишней и творогом, румяный, пышный, от которого текли слюнки. На столе стоял букет садовых цветов — ромашки, астры, немного бархатцев, перевязанных лентой, — простой, но такой красивый. Она завязала мне белые банты покрепче, поправила платье и, обнимая, прошептала:
— Сегодня твой первый день в школе, Светочка. Ты познакомишься с учителем и одноклассниками, а потом мы сходим в парк и поедим мороженого.
Я подпрыгнула, хлопая в ладоши, — мороженое!
— Правда? А можно мне клубничное?
Бабушка рассмеялась, её морщинки собрались в добрые складочки:
— Конечно можно, родная. — Она решила устроить мне настоящий праздник, полный маленьких чудес. — Хочешь, мы ещё купим леденцов? Целую горсть — петушков!
Я обняла от радости бабушку, уткнувшись носом в мягкий запах лаванды и муки, будто боялась, что этот сон вот-вот растает. Её руки — тёплые, надёжные — обвили меня в ответ, и в этот миг мир был совершенным: пирог, букет, косички, обещание мороженого — всё моё, настоящее. Но я ещё не знала, что этот день — начало обратного отсчёта. Мой уютный, тихий уголок, сотканный из бабушкиных объятий, свежей выпечки и азбуки у лампы, начнёт разрушаться — не сразу, не внезапно, а постепенно, коварно, основательно, как трещины в старой стене. Школа приведёт к друзьям, друзья — к первым мечтам, а они — к той самой девятиэтажке, где мой будущий муж закончит свою жизнь в луже крови у моих ног, возвращая кошмар в облике новой реальности.
Но сейчас я — счастливая маленькая девочка, держащая бабушку за руку и шагающая в школу под ярким сентябрьским солнцем. Воздух звенел от детских голосов, смеха, к школе тянулось множество детей и родителей, все собирались у широкого входа, где уже все было украшено шариками и праздничными флагами для торжественной линейки. Атмосфера бурлила весельем и предвкушением: малыши цеплялись за мамины юбки, старшеклассники собирались шумными кучками, перешучиваясь и подмигивая девчонкам, — они казались мне такими взрослыми и беззаботными. Играла музыка, торжественная мелодия гимна, — и вскоре линейка началась: директор произносил речь. Позже всех первоклашек повели по классам — узкими коридорами, пахнущими свежей краской и мелом, с портретами писателей на стенах и досками, исписанными приветствиями. В нашем классе было светло и просторно: парты в три ряда, огромные окна с видом на школьный сад, учительница — молодая женщина с доброй улыбкой и в цветастом платье — знакомила нас поимённо, рассказывала правила и раздавала тетради. Я села одна за партой у окна, чувствуя лёгкую грусть — все вокруг обнимались с друзьями, шептались, а я, хоть и волновалась от радости, вдруг ощутила себя немного чужой. Сердце сжалось: никто не сядет рядом, я опять одна?
Но вдруг в дверь постучали — робко, но уверенно. Учительница кивнула: «Войдите!», — и со словами извинений, краснея и шаркая ногами, вошёл Всеволод. Я не могла поверить своим глазам — рот приоткрылся, сердце подпрыгнуло к горлу: мой друг, тот самый мальчик с булочкой на карусели, тот, кто обещал новую жизнь, будет учиться со мной в одном классе! Он огляделся, нашёл меня взглядом — его глаза вспыхнули узнаванием, — и уверенно прошёл к моей парте, плюхнулся на соседний стул, прошептал:
- Привет, Света! Я опоздал, но нашёл тебя!- Этот день стал самым счастливым в моей маленькой жизни — словно весь мир сошёлся, чтобы сказать: теперь всё будет хорошо.
Искал меня? Эта фраза совсем не вызвала у меня вопросов, возможно контроль моего тюремщика только начинал цепями наматываться на меня. Или же я настолько хотела иметь друзей, что подсознательно проигнорировала угрозу.
— Дети, сегодня ваш первый день в школе, — учительница обвела нас добрым взглядом, её голос был мягким, — Мы все познакомились, после перемены я расскажу вам о правилах поведения в школе. Мы сходим в библиотеку и в столовую, потом вы пойдёте домой, а завтра начнётся настоящий первый учебный день.
Прозвенел наш первый звонок — звонкий, торжественный, разнёсшийся по коридорам. Ребята повскакивали со своих мест, собирались шумными кучками, знакомились, хихикали, рассматривали класс: кто - то трогал парты, кто -то выглядывал в окно на школьный сад, полный золотой листвы. Мы же с Всеволодом просто смотрели друг на друга, не отрываясь. Он улыбался совсем чуть - чуть , волосы аккуратно зачёсаны набок, бабочка на рубашке идеально завязана, а глаза — серьёзные, взрослые, как у человека, пережившего больше, чем положено ребёнку.
— Хорошо, что мы будем учиться в одном классе. У меня опять будет друг, — прошептала я, не в силах сдержать улыбку.
— Света, я не дам тебя в обиду. Буду защищать и помогать всегда.
— А у меня теперь тоже есть бабушка. Ты мне помог тогда, на карусели, и теперь я счастлива. Спасибо, Всеволод. Можно я буду звать тебя просто Сева?
Он улыбнулся шире, глаза заискрились:
— Да. Наши имена начинаются на "С"… Мы как одно целое, две половинки одного сердца.
Время летело незаметно, годы сливались в яркие вспышки воспоминаний: отличные оценки в дневнике, бабушкины пироги по выходным, тихие вечера за азбукой, которая давно сменилась учебниками. Я училась хорошо, старательно, с жадностью впитывая каждое слово учительницы, и дома, как могла, помогала бабушке: мыла посуду, протирала полы, ходила за продуктами в магазин. С Севой мы были не разлей вода, каждое утро встречались и шагали в школу, после уроков он провожал меня домой, нёс мой тяжёлый портфель, набитый тетрадями и книжками.
Переломный момент наступил в девятом классе, в середине осени. К нам пришли два новых одноклассника. Мальчика звали Денис: высокий, под два метра, с пронзительными синими глазами, непослушными тёмно-русыми волосами, вечно падающими на лоб, и улыбкой, от которой таяли девчонки — белозубой, обаятельной. Девочку звали Ирина: длинные вьющиеся волосы цвета спелой пшеницы каскадом падали до пояса, пухлые, сочные губы всегда чуть приоткрыты в загадочной улыбке, зелёные глаза, усыпанные золотыми искорками, обрамлены пышными ресницами, делая её похожей на принцессу из журналов. Они казались из другого мира — красивыми, уверенными, с дорогими рюкзаками и манерами, от которых все замирали. С одноклассниками ребята быстро нашли общий язык: Денис влился в мальчишескую компанию, затевая футбол на переменах, Ирина щебетала с девчонками о музыке и моде. Я не обращала на эту парочку внимания — мне всегда хватало общения с Севой. Но по каким-то причинам — учительница решила «разбавить компанию», как она сказала, — нас рассадили. Со мной посадили Дениса, а Ирина села с Севой. Денис повернулся ко мне с той самой улыбкой:
— Привет, Света. Мы с тобой ещё толком не познакомились. Может, после школы поедим мороженого?
Его синие глаза были такими глубокими, манящими — я тонула в них, как в океане, бесконечном и прохладном, сердце забилось чаще, щёки вспыхнули румянцем.
— Я… я, наверное, не смогу… — каждое слово давалось с трудом, язык путался.
— Почему? — Денис улыбнулся шире, и я растаяла, как мороженое на солнце, чувствуя, как коленки слабеют.
— Мне… мм… надо в библиотеку, и потом домой, бабушке помочь.
Он хлопнул себя по лбу:
— И мне нужно в библиотеку! Совсем забыл, спасибо, что напомнила. Пошли вместе?
— Ну… — я робко улыбнулась, украдкой глянув на Севу. А он смотрел на меня — его глаза, всегда такие серьёзные, почернели , кулаки сжались под партой так, что костяшки побелели. Мне было непонятно, почему он злится — скорее всего, из-за Ирины, которая щебетала без умолку, её голос звенел, как колокольчик, а Сева этого не любит.
Я уже собиралась ответить Денису, что с радостью пойду в библиотеку, как вдруг в голову сдавило пронзающей болью. Боковым зрением зацепилась на Севу, он что-то прошептал Ирине. Та вдруг замолчала и уставилась на меня немигающим взглядом. А потом едва заметно кивнула — словно она кукла в руках умелого кукловода.
Глава 6
Закончился последний урок — звонок прозвенел протяжно, эхом разнёсшимся по длинным коридорам школы, где топот уходящих учеников постепенно затихал, смешиваясь с гулом голосов, хлопаньем шкафчиков и скрипом кроссовок по линолеуму.
Класс пустел: кто-то спешил в раздевалку, кто-то болтал у доски, а я не торопилась собирать вещи — аккуратно складывала тетради, пенал с любимыми карандашами, тяжёлый учебник математики с закладкой на последней главе, — медленно запихивая всё в портфель, пока мысли витали вокруг Дениса. Какой же он красивый: синие глаза, словно океан в ясный день, притягивали взгляд магнитом, заставляя тонуть в их глубине, забывая обо всём, а улыбка — обаятельная, с лёгким намёком на озорство — освещала всё вокруг. Такой мальчик, из тех, кого все замечают, обратил внимание именно на меня — это казалось иллюзией, сладким сном наяву.
Из задумчивости меня резко вывел Сева, он сел за парту рядом с громким, гулким стуком портфеля о деревянную поверхность — звук был таким неожиданным и резким в относительной тишине класса, что я вздрогнула всем телом, портфель выскользнул из рук, шлёпнувшись на пол, а сердце ёкнуло в груди, пропустив удар от внезапного испуга.
— Света, ты долго ещё? Мы же хотели сегодня в парк сходить, мороженого поесть, — его голос прозвучал чуть резче обычного, с ноткой раздражения, глаза — серьёзные, взрослые — смотрели выжидающе, как будто он чувствовал неладное.
Я замялась на месте, чувствуя лёгкий укол вины, мы правда планировали парк.
— Я не пойду. Хочу в библиотеку зайти. Давай завтра сходим.
Первый раз я солгала Всеволоду — и он это понял мгновенно, его взгляд потемнел, он молча взял свой портфель в руки и встал, возвышаясь надо мной тенью:
— Пошли.
— Куда? — я не сразу сообразила, о чём он, поэтому подняла свой портфель с пола, нерешительно переступив с ноги на ногу, напряжение между нами повисло, как паутина.
— В библиотеку. Потом я провожу тебя домой. Сейчас конец осени, темнеет рано — одной небезопасно идти.
Его забота была привычной, тёплой, но сегодня в ней сквозила настойчивость, от которой стало неловко.
— Я недолго буду в библиотеке, и ещё не успеет стемнеть, как окажусь дома. А ты иди домой не жди меня.
— Света, — Всеволод не сдвинулся с места, Упрямо застыв, его голос стал тише, но твёрже. — Я не думаю, что это хорошая идея. Ему неинтересна ты как личность.
— Кому? О чём ты вообще говоришь? Вот вечно эти твои загадки, — я нахмурилась, но в глубине шевельнулось беспокойство.
Ответить он не успел — к нам подошёл Денис, его шаги уверенные, лёгкие, а присутствие сразу заполнило пространство теплом и притяжением:
— Света, ты готова? Пошли, потом я тебя провожу.
Когда Денис так улыбается — открыто, ослепительно — я не могу устоять: мир сужается до его лица, и я улыбнулась в ответ, чувствуя, как щёки розовеют.
— Сева, до завтра. Мы пошли.
От счастья я не замечала ничего вокруг, сердце стучало так быстро, ладошки вспотели от волнения, Денис рассказывал интересную историю о каком-то моменте на выходных, но я не слышала слов — только видела его идеальный профиль и думала: это правда происходит со мной?
— Мамонтова!
Окрик был таким резким, неожиданным, что я вздрогнула, резко повернулась, навстречу нам шёл преподаватель химии, его шаги эхом отдавались от стен. Он был молод — наверное, около двадцати девяти лет, атлетичный, высокий, с широкими плечами под строгой рубашкой, короткими тёмными волосами, зачёсанными назад, и всегда в круглых стильных очках, за которыми прятался острый, пронизывающий взгляд.
Константин Михайлович относился ко мне с какой-то нескрываемой злостью, на каждом уроке вызывал к доске, сыпал вопросами, проверял каждую строчку домашнего задания под лупой, выискивая малейшие ошибки. Я училась хорошо, по химии держала твёрдую четвёрку — формулы, реакции, периодическая таблица сидели в голове крепко, как гвозди, но чтобы её удержать, приходилось оставаться после уроков на дополнительные занятия, где он заставлял меня переписывать таблицы, зубрить свойства элементов часами, пока класс пустел, а сумерки за окном сгущались в вязкую тьму.
— Да, Константин Михайлович, что случилось? — я замерла, чувствуя, как сердце уходит в пятки от его приближения, взгляд за очками буравил насквозь.
— Мамонтова, почему я должен за тобой бегать? Сегодня дополнительное занятие, а ты не пришла, — его голос прогремел, эхом отразившись от стен коридора, где последние ученики шарахнулись в стороны.
— Но Константин Михайлович, занятие завтра, — я напряглась, лихорадочно вспоминая график: понедельник, среда, пятница — неужто перепутала? Память не подводила.
— Я тебе говорил, что перенёс на сегодня. Пошли…
Учитель схватил меня за руку — хватка была железной, пальцы впились в запястье, как тиски, от боли и унижения щёки вспыхнули. Он потащил меня прочь от Дениса, не обращая внимания на мой протест, мне было так стыдно, Денис стоял ошеломлённый, его синие глаза расширились, а я корчилась в этой хватке, как пойманный зверёк. Что он подумает? Что я какая-то, которую учителя таскают за руку, как нашкодившую собаку?
— Отпустите мою руку, пожалуйста! Я и сама могу идти. И вы не переносили занятия — у меня отличная память, — голос сорвался на визг, я вырывалась, чувствуя, как кожа краснеет под пальцами.
Константин Михайлович остановился как вкопанный, резко отпустил руку, пригладил свои короткие тёмные волосы дрожащей ладонью. На миг мне показалось, что тени в коридоре шевельнулись, потянулись к нему.
— Да, прости, Света… Действительно, я забыл — это не у тебя перенёс. Но всё равно химию ты должна знать на пятёрку, иначе за год поставлю тебе двойку.
— Но почему? У меня твёрдая четвёрка! Скажите, что я делаю не так? — я потёрла запястье, где остались красные следы, голос дрожал от обиды и непонимания.
— Во-первых, посажу тебя одну, чтобы другие не отвлекали. Во-вторых, добавлю больше дополнительных занятий. И ещё — в школу приходи на час раньше, чтобы я проверял твоё домашнее задание.
— Но Константин Михайлович, почему?? — я отступила на шаг, чувствуя, как страх смешивается с гневом. На мои плечи легли руки, я вздрогнула и чуть повернула голову, за мной стоял Всеволод.
— Учитель пошутил, Света, тебе не надо приходить рано утром и оставаться после занятий, так ведь, Костантин Михайлович?
Повисла тишина, учитель смотрел на Всеволода, а он абсолютно спокойно на учителя. Напряжение росло, тишина звенела, и вот-вот разразиться гроза.
- Я не шучу, но, наверное, дополнительные занятия оставим раз в неделю. И я не потерплю такого поведения от учеников, Мамонтова, это только начало.
Константин Михайлович резко развернулся, его шаги прогрохотали по линолеуму коридора, эхом уносясь в сторону учительской. Я опустила голову, плечи поникли от унижения, слёзы покатились по щекам, бесконечные придирки, каждый урок был пыткой, а надежда на спокойствие ускользала, как песок сквозь пальцы.
Всеволод мягко, но уверенно повернул меня к себе и прижал к груди — его объятия были крепкими, тёплыми, сердце его билось ровно.
— Не плачь, глупенькая. Тебя он не обидит — я рядом. Ну перестань шмыгать, пойдём домой, провожу, — его голос был тихим, ласковым, но с твёрдой ноткой стали, обещающей защиту любой ценой.
Я всхлипнула, уткнувшись носом в его рубашку, чувствуя знакомый запах мыла и одеколона:
— Как хорошо начинался этот день, и как плохо закончился… Сколько можно ко мне придираться? Становится только хуже, что бы я ни делала.
— Я рядом. Если скажешь — разберусь с ним. И больше он не будет тебе докучать.
— Не надо. Может, он переключится на более способную ученицу или ученика, и тогда я смогу без страха ходить на уроки химии, — прошептала я, вытирая слёзы рукавом, голос дрожал, но в нём мелькнула слабая надежда.
Мы уже собрались идти к раздевалке, шаги эхом отдавались в пустом коридоре, когда я заметила Дениса — он стоял в стороне, опираясь на стену, и молча наблюдал за всем происходящим; в его синих глазах не было ни страха, ни презрения — только спокойное, почти равнодушное любопытство, как у постороннего зрителя. Он подошёл ближе, уверенно взял меня за руку — его пальцы были тёплыми, сильными, и от этого прикосновения сердце снова ёкнуло, прогоняя слёзы.
— У тебя всё хорошо?— он хотел сделать шаг вперед, но в последний момент почему-то остановился.
— Да… да, всё хорошо. Спасибо, что остался, — я выдавила улыбку, чувствуя, как щёки снова теплеют под его взглядом.
— Я провожу тебя. В следующий раз сходим в библиотеку, — Денис улыбнулся той самой обаятельной улыбкой, от которой внутри всё таяло.
Всеволод шагнул вперёд, слегка отодвинув Дениса плечом — движение было ненавязчивым, но твёрдым, как барьер:
— Я сам провожу. Не задерживай нас, — его голос был ровным, но в нём звенела сталь, глаза сузились, не обещая ничего хорошего.
Мне так хотелось сейчас, чтобы именно Денис проводил меня до дома — его рука в моей, его истории по дороге, его тепло против осеннего холода, — но придётся отложить все свои хотелки на следующий раз. Сева стоял рядом, как страж, и спорить было бесполезно. Мы пошли к раздевалке втроём — напряжённая тишина повисла между нами, полная невысказанных слов и скрытых теней.
У самых дверей раздевалки Денис вдруг остановился и, глядя прямо в глаза Севе, сказал:
— Света сама решит, с кем ей идти. Или ты пастух, а она твоя овечка?
Сева замер, его лицо было спокойным, но я заметила, как побелели костяшки пальцев, сжимающих лямку портфеля.
— Пастух и овечка, — повторил он медленно, пробуя слово на вкус.