- -
- 100%
- +
— А как же записка, сударыня, посетить нынче вас?
— Ах! — вскрикнула Рудерская. — Помогите же! Не видите, — человеку плохо!
Купец даже не склонился к лежащему Вигельбергу, ещё раз недовольно, с презрением поморщился, вышел из номера, буркнув на прощание:
— Сию минуту кого-нибудь пришлю.
Версалий Григорьевич Вигельберг отошёл в мир иной тем же вечером от сердечной недостаточности на диване своей тесной, тёмной комнатёнки при лицее, больше похожей на узкий пенал или чулан для хранения ненужных вещей.
Для сгущения тёмных красок столь мрачной истории, для пущей трагедии неожиданной кончины незначительного, казалось бы, персонажа — отставного полковника, можно было бы, наверное, добавить, что скончался старый Вигельберг в полном одиночестве. Ан, нет, непредсказуемая в своих поступках, графиня Рудерская отложила поездку в загородное предместье Одессы. Привезла беспомощного старика в его тесную каморку в сопровождении горбатого лекаря и бравого ротмистра, немало расстроенного отменой увлекательного, загородного вояжа, помрачневшего, хотя и восторженного самоотверженным поступком необыкновенной женщины.
Агнесса Рудерская безмолвно просидела пред убогим смертным ложем до позднего вечера, будто бы не собираясь уходить вовсе, погружённая в свои тяжкие думы, словно намеренно дожидаясь, что именно старый Вигельберг представит ей знак или ключ ко всем её изысканиям последнего года. В особенности, последних, текущих дней.
Графиня будто бы знала заранее, что после очередного кровопускания, умирающий тяжко приоткроет замутнённые смертной тоской глаза и прохрипит:
— Что до вашей сестры, юной Агнии, сударыня… известий о её судьбе до сей поры никаких не случилось. О смерти, так же точных сведений не имеется. Там… платочек… прошу вас… подайте шкатулочку… — и старик дрожащим, корявым пальцем укажет на деревянный пенал, стоящий на широком подоконнике низкого оконца в косом холодном свете умирающей луны.
Сей старинный предмет представлял собой примечательную вещицу, выполненную в виде египетского саркофага, с блеклой цветной росписью образов египетских божеств по каждой из сторон. И, казалось, сам излучал слабый, мерцающий, желтоватый свет.
Ото всей этой мрачной атмосферы затхлого смертного приюта ротмистр загрустил, ругнулся негромко, когда подавал старику шершавый пенал, так вещица была похожа на крохотный гроб. Неуклюжий в столь стеснённых обстоятельствах, бравый вояка, при каждом своём маневре в узком, сумрачном пространстве комнатёнки то ментиком16, накинутым на плечо, то висящей на боку ташкой17 или ножнами сабли, — задевал, сбивал какой-либо предмет мебели иль убогого убранства, будь то пыльный фолиант или деревянная тренога с цепью для астролябии18. Графиня при громких звуках вздрагивала, возмущённо выпрямлялась. Ротмистр извинялся, но при каждом своём следующем движении продолжал вновь производить неуместный шум.
Дрожащими пальцами Вигельберг провёл по боковинке пенала. С лёгким щелчком запора откинул крышечку, извлёк комочек дамского платка с таким же точно примечательным вензелем солнышком и буквами, как и на платке, что протянула ему графиня в гостиничном номере перед расставанием. На бесстрастном лице Рудерской, при виде этого батистового комочка, вдруг отразилась буря эмоций. Она застонала как от боли во всём теле, разрыдалась надрывно, по-бабьи, нисколько не сдерживаясь и не смущаясь присутствия мужчин.
Ротмистр замер от внезапной перемены в поведении невозмутимой графини, не понимая происходящего. Уирающий Вигельберг смежил жёлтые веки и больше не открывал их никогда, хотя бескровные губы его шевелились ещё некоторое время. Эти последние мгновения жизни старика громким жестяным стуком отсчитывали французские ходики на стене.
— Откуда это у вас? — прошептала графиня, слегка успокоившись, но, всё ещё дрожа всем телом, наклонилась к умирающему.
— Сын… — прошелестел Вигельберг, тихо и глубоко выдохнул в последний раз, как захрипел в предсмертном расставании с жизнью.
— Отошёл, — тихо молвил лекарь, придержал запястье жёлтой, сухой руки почившего, аккуратно положил рядом с бездыханным телом, облачённым в потёртый лицейский сюртук мышиного цвета.
— Сын? — переспросила графиня, но Вигельберг уже ничего не ответил. — Его сын?
Она обернулась, но из-за сумрака, и обильных, горячих слёз, переполнявших её глаза, и единственной тлеющей трепетным огоньком на подоконнике сальной свечи, никого в глубине чёрного пенала комнаты не увидела.
— Был, да-с, — хрипло отозвался в темноте от входной двери, притихший на скрипучем кресле ротмистр. — Сынок его. Знавал-с. Корнет Вольский. Чудесный малый. Умер от чумной лихорадки.
— Почему фамилия Вольский, если корнет был его сыном? — пролепетала с недоумением Рудерская. — Вольский, а не Вигельберг?
— Приёмный. Да-с, — пояснил шёпотом ротмистр.
Графиня сжимала в кулачках оба платка с одинаковой вышивкой и беззвучно плакала.
— Сударыня, — ротмистр отважился, наконец, потревожить в её неподдельном горе, подошёл, почтительно склонился над ней, — стоит ли так убиваться? Старость…
Графиня промокнула мокрые глаза своим платочком, расправила на коленях другой платок с бурыми, запёкшимися пятнами. Ротмистр с удивлением взглянул на золотистую вышивку платка с коричневыми пятнами, явно высохшей крови, помотал в непонимании головой, брезгливо поморщился.
— Старик забрал чумной платок с груди умершего сына?! Не опасен ли, сударыня, сей предмет?
Увидев и на втором платке одинаковую вышивку, ротмистр прогудел удивлённо:
— Корнет Вольский был влюблён в вас?
— Платок моей сестры, — прошептала графиня.
— Сестры?! Агния была вашей сестрой?! — удивился ротмистр, растерянно пробормотал:
— Однако! Не знал-с. Не знал-с. Иль не расслышал ваших слов. Какой болван-с! Пардон!
— Вы знали её?! — вскрикнула графиня.
— Не то, чтобы знавал-с, встречал. Да. Встречал-с и не однажды на балах местных господ, — смутился ротмистр. — Но… она… она была слишком юна для флирта с такими старыми вояками, как я, сударыня. Совсем девочка, чиста, воздушна. Хрупка, как высохшая былинка в степи. Пардон-с! Куда ж, меня, право, понесло?! Виноват-с! Но корнет… Да-да, корнет, мальчик с душою льва, был, несомненно, влюблен в неё.
— Вам известно, что сталось с моей сестрой?
Ротмистр промычал в ответ неопределённо:
— Болтали разную чертовщину.
— Что? Что именно?!
Ротмистр лишний раз удивился, с какой горячностью разговаривала на эту больную тему графиня, доселе сдержанная, непреступная и холодная. Сей час её прелесное мраморное лицо в тусклом свете догорающей свечи пылало болезненным румянцем, напоминающим серые трупные пятна. Высокая грудь недоступной женщины под лёгкой тканью платья волновалась безудержно. От волос её исходил благоуханный, одурманивающий аромат дорогих французских благовоний.
Ротмистр резко дёрнул головой, будто конь под стременами нервного ездока, дёрнул так, что в ушах зазвенело, как бы стряхивая с себя наваждение.
— Ах, сударыня, всего лишь бредни умирающих…
— Что? Что?! Расскажите! — потребовала графиня. — Что вам известно?!
— Сказывали, её забрали чёрные демоны.
— Демоны? — удивилась графиня такому невероятному, причудливому объяснению. — В газетах нашла одну — единственную заметку: юная курсистка из Санкт-Петербурга А.Рудерская во время чумы служила медсестрой при лазарете. В числе прочих, умерла от чумной лихорадки…
— Вот я и говорю, не опасен ли сей предмет? — ротмистр вновь взглянул на золотистую вышивку кружевного платка с бурыми пятнами давно засохшей крови.
Огненный мотылёк на жёлтом, оплывшем огарке сальной свечи неожиданно сорвался от сквозняка, приоткрытой входной двери, исчез во мраке с лёгким завитком сизого дымка.
— Двери должно открыть, — тихо и шипяще сообщила из коридора зловещая тень горбуна — лекаря, настеж распахнувшего дверь в комнатку. — …дабы облегчить душе умершего свободный выход.
Свеча погасла. Тьма в каморке почившего Вигельберга сгустилась. В общежитии лицея экономили топливо сальных светильников. Желтоватый, коридорный сумрак будто зыбкий туман задрожал в проёме двери. Узкий пенал с дубовым шкафом для одежды, с продавленным диваном и парой старых, промятых, кожаных кресел погрузился в чернильную темноту. Лишь широкий, чёрный подоконник, загромождённый развалами книг, был рассечён надвое лезвием холодного лунного света.
Жалобно скрипнула, прикрываясь от сквозняка, дверь, оставила на полу комнаты узенькую жёлтую полоску тусклого коридорного освещения. По деревянным полам коридора, удаляясь, застучали башмаки лекаря, что поспешил за приставом, дабы удостоверить естественную смерть отставного полковника, старика Вигельберга, бывшего преподавателя словесности Ришельевского лицея.
Неосторожный, нерасторопный ротмистр при шаге наткнулся, с грохотом опрокинул кресло, шире распахнул входную дверь, приглашая графиню выбраться поскорее из этого жуткого склепа смерти. Рудерская встала, но вдруг в овальной раме на стене прямо перед собой увидела неясный портрет своей юной сестры, как бы завуалированный жёлтым сумраком и чёрными паутинками. Графиня вскрикнула, едва не лишилась чувств. По движению собственных рук, обомлевшая и затаившая дыхание, она поняла, что пред нею всего лишь зеркало, испещренное паутинкой старения желтоватой амальгамы.
Пасьянс
На другой день Агнесса Рудерская никого не принимала. Она заказала обед на две персоны. До позднего вечера в номер к ней так никто и не явился. Сама графиня, облачённая в чёрное платье с траурным чепцом, заколотым костяной булавкой на высокой причёске, сидела за ломберным столиком, раскладывала своеобразный пасьянс из рукописных карточек размером с игральную карту. Эта удивительная женщина ко всем прочим своим достоинствам весьма недурно рисовала.
Под её изящной рукой с тонкими аристократическими пальчиками, из-под заточенного гусиного пера двумя-тремя росчерками чернил рождались на отдельных карточках из жёлтого пергамента диковинные картинки. Закрученные усы бравого ротмистра и его лихой кучерявый чуб, торчащий из-под гусарского кивера. Одутловатый, щербатый в кратерах оспин, как луна, печальный лик старика Вигельберга. Горбоносый профиль сухого, пучеглазого лица некоего г-на, князя Велигорского и его узколобой супруги с кукольными буклями парика. Для пущего разумения и уточнения, витиеватым, дамским почерком подписывались карточки соответственно: «Мадам Велигорская», «ротмистр Пржездецкий» и тому подобное.
К вечеру графиня запалила в бронзовом канделябре три свечи. На столике было разложено в карточках чуть ли не всё светское общество Одессы, исключая иных высокопоставленных господ, в основном, гостей из Петербурга. Исключён был из загадочного пасьянса генерал — губернатор, с ним адъютант его Высочества, а также мужчины презренные, не достойные, как полагала графиня, её внимания. Агнесса Рудерская, если и собиралась вовлечь в свои интриги некоторых высокочтимых особ, то сделать это была намерена тайно, не обозначая сие в своём загадочном пасьянсе своих далёких замыслов.
Отдельно были отложены карточки нескольких господ. Один из них уж давича навещал с визитом её номер. Личность господина «М» была выписана искусно, с должным вниманием к возможному любовнику. Портрет весьма схожий, привлекающий внимание. Купец был изображён с густой львиной шевелюрой, на которую понадобилось множество росчерков пера, с примечательной курительной трубкой в виде женской гологрудой фигурки, на подобие тех, коими украшали носовую часть парусного судна. С непристойным, для светской женщины, названием гальюнная.19
Рядом с этой карточкой легли карточки господина «В», с невыразительным лицом-тыковкой, заплывшими свиными глазками, от безмерных удовольствий жизни; а также карточка господина «Ф» с узким, хищным ликом, усугублённым мрачными, чёрными зрачками пенсне.
На полях каждой карточки имелись витиеватые, дополнительные надписи мелким, бисерным почерком на французском языке, сокращённые до трёх-четырёх букв, в коих несведущему читателю было бы невозможно разобраться. Карикатурные лики персонажей, однако, были столь выразительны и узнаваемы, карточки разложены на столике, инкрустированном серебром, столь последовательно, что стороннему наблюдателю, случись ему присутствовать при этом тайном спиритическом сеансе задумчивой графини, вероятно, стали бы понятны все её ближайшие планы и намерения.
Как позже выяснилось, замыслы умной, коварной, расчётливой дамы совершенно непредсказуемы, как и сама противоречивая женская натура. Тем более, когда женщина начинает подчиняться не разуму, а внезапным, пылким чувствам и романтическим порывам души.
После нескольких дней отчаянного, самостоятельного, безрезультатного расследования в непроглядной тьме жития Одессы, в тот же вечер после расклада загадочного пасьянса графиня просветлела во взгляде, словно очнулась и постигла некую тайну, что последнее время мучила её. Холодная светская красавица, женщина, казалось бы, без проявления каких-либо эмоций и чувств, неожиданно загрустила, пролила тихие слёзы, долго сидела в задумчивости. Наконец, легонько и нервно пристукнула ногтем изящного пальчика по карточке с изображением господина «М», как бы связывая с этим персонажем свои ближайшие планы. Дальше графиня совершила одной ей понятный таинственный обряд, ритуал, который поначалу не поддавался объяснению.
Рудерская вынула из пенала с изображениями египетских божеств, что забрала из комнатки почившего Вигельберга, скомканный платочек своей сестры, подержала на ладони, как бы рассматривая бурые пятна засохшей, заскорузлой чёрной крови умершего корнета Вольского, поднесла платочек к пламени свечи канделябра.
Лёгкий батист мгновенно вспыхнул оранжево-синеватым пламенем.
Графиня оставила догорать платочек в бронзовой пепельнице в виде черепахи. За то время пока платочек сгорал, потом тлел, превращаясь в комочек серой паутинки пепла, непредсказуемая женщина с абсолютно непроницаемым лицом, неторопливо налила в бокал красное вино, отпила несколько глотков, намеренно пролила пурпурную жидкость себе на грудь, испачкала белые кружева ночной рубашки под чёрным вырезом атласного халата, словно обагрила себя жертвенной кровью. Затем опустила пальцы в пепельницу, смяла легчайший комочек пепла, взяла щепотку, осыпала часть на пергаментную карточку с изображением господина «М», оставшимся пеплом вымазала себе лоб, щёки, шею…
Долго и пристально рассматривала она жуткую чёрную маску своего прекрасного лица в мерцающей глубине зеркала, наблюдала, как слёзы печали, раскаяния и бессилия прочерчивали борозды на чёрных её щеках, и, наконец, прошептала:
— Прости… прости…
Скорее всего, графиня просила прощения у своей пропавшей сестры. За что? Выяснится много позже.
Незадолго до полуночи в дубовую дверь номера раздался стук набалдашником трости. Графиня была уже переодета в изысканный парчовый, тёмно-бордовый халат с растительным узором. После умывания её розовое лицо хотя и выглядело посвежевшим, но глаза выдавали потаённую грусть, душевное смятение, усталость и печаль. Прежде чем ответить на стук или открыть дверь, она поспешно подошла к столу, смешала карточки своего тайного пасьянса, сложила их в деревянный пенал в виде египетского саркофага, доставшийся по наследству от почившего Вигельберга. Пепел, что остался в пепельнице от сожженного платочка сестры, графиня ссыпала в крохотную, серебряную табакерку с фамильным вензелем в виде солнышка и переплетением букв «Р» и сдвоенной «АА».
После медленных, размеренных сомнамбулических действий Рудерская преобразилась лицом, обозначила лёгкой вынужденной гримасой приветливость и на повторный стук тростью с улыбкой открыла дверь.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
[1] Траверз — направление перпендикулярное курсу судна.
2
Шхуна — парусное судно с двумя и более мачтами, в основном, с косыми парусами.
3
Барк — морское, трех — пятимачтовое судно с прямыми парусами на мачтах, кроме кормовой (бизань-мачты).
4
Маскарон — (от франц. «mascaron», итал. «mascherone») — скульптурное украшение фасада здания в форме головы человека или животного анфас.
5
Тарас Григорьевич Шевченко (1814 — 1861) — украинский поэт, прозаик, мыслитель, живописец, график, этнограф, общественный деятель, известный также, как Кобзарь.
6
Филёр (фр. fileur, от filer — «выслеживать») — сыщик, агент Охранного отделения или уголовно-сыскной полиции в России конца XIX — начала XX века.
7
Фелюга — небольшое парусное судно прибрежного плавания, использовалась в Средиземном, Черном, Азовском, Каспийском, Аральском морях для перевозки грузов или рыбного промысла.
8
Кочерма — двухмачтовое парусное судно, в турецком флоте в XIX веке применялось для перевозок грузов, высадки десанта, сторожевой службы. Активно использовалось торговцами, контрабандистами и пиратами на Чёрном море.
9
По самой распространенной версии, первоначально бульвар назывался Новым, затем Приморским, после русско-турецкой войны до 1919 года — Николаевским.
10
Ени-Дунья — в переводе с турец., усл. — «Новый мир».
11
Один из старейших памятников Одессы, установлен в 1827 году.
12
Первая в Европе фарфоровая мануфактура Мейсен была основана в 1710 году. Для светской Европы мейсенский фарфор стал предметом культа.
13
Из сочинения одесского жителя А. Скальковского. «Первое тридцатилетие Истории города Одессы (1795 — 1825)».
14
Брандер — судно, нагруженное легковоспламеняющимися, либо взрывчатыми веществами. Использовалось для тарана, поджога или подрыва вражеского корабля с целью его уничтожения.
15
Филёр — сыщик, агент Охранного отделения или уголовной сыскной полиции.
16
Ментик — короткая куртка, обшитая мехом, с пуговицами в несколько рядов, со шнурами-бранденбурами и петлями. В зимнее время надевалась поверх доломана, в летнее время носилась наброшеной через левое плечо, от сваливания удерживалась шнуром.
17
Ташка — планшетка с вензелем государя-императора.
18
Астрономический прибор для определения высоты небесных тел.
19
Гальюнная фигура (носовая фигура) — украшение на носу парусного судна. Фигура устанавливалась под гальюн, на форштевень — носовой части парусного судна.