Маскарон. Дело проданных невест

Остановилась графиня специально близ знаменитого, великолепного одесского театра, построенного по проекту архитектора Тома де Томона, обращённого к морю своим королевским фасадом с классическим портиком и фронтоном.

Театральная площадь являла собой крохотный римский форум: окаймляли её роскошный дом Ришелье, отель «Рено», дом градоначальника, театр, здание думы, открытая колоннада.

Отличительной особенностью Одессы тех времён была жуткая пыль. Вихрями она проносилась вдоль улиц и площадей с солончаковых песков Пересыпи, от большого чумацкого шляха в новороссийских степях. Пылевая завеса в городе порой стояла такая плотная, что невозможно было отличить лиц горожан. Дежурный солдат на гауптвахте на углу Преображенской улицы мог в вихревой мгле перепутать карету генерала, не отличить от экипажа богатого купца и ударить в тревожный колокол. Дамские кринолины раздувались порывами ветра на Соборной площади, будто тканевые колокола или паруса прогулочных лодок.

Довершали городскую идиллию в такие ненастные дни водосточные канавы, вырытые по обе стороны улиц, что несли к морю грязные, дождевые воды и зловонные, пёстрые помои.

Третья чумная эпидемия унесла последних родственников по линии умершего супруга, приютить графиню в Одессе было некому. Дабы стать благосклонно принятой одесским высшим обществом, молодая вдова имела на руках рекомендательные письма к самому генерал-губернатору. Однако, выйти в свет для скорейшего знакомства с влиятельными господами, после стольких лет пребывания за границей оживить все свои влиятельные связи графиня не спешила. Светская красавица, прожившая перед смертью любимого супруга год в Париже, наоборот, постаралась остаться незамеченной как можно дольше. Удалось ей это затворничество недолго. На день по два-три раза следовали настойчивые, навязчивые, назойливые приглашения на балы, званые вечера от дворян, купцов, лично от генерал-губернатора и от его сиятельства князя Н., адъютанта его Величества.

Парадные выходы Агнессы Рудерской в высший свет случатся несколько позже. Чуть позже графиня, разумеется, с благодарностью примет все приглашения, наметит для возможных своих любовных утех самых респектабельных, влиятельных господ города: нескольких женатых кавалеров, толстосумов — вдовцов, закоренелых холостяков, их сыновей и племянников. Вдове шёл двадцать седьмой год. По меркам общества она уже была «в годах». Стать графини Рудерской, античная красота лица и тела, образование и великосветское воспитание, при всем этом, решительный, энергичный характер, способность к авантюрным поступкам совершенно скрадывали её и без того младые её лета.

Грациозная красавица пребывала вне времени и возраста. Ожившая статуя античной богини, аристократка с загадочной, слегка мстительной улыбкой на устах, нашедшая эликсир вечной молодости. Подобными эпитетами награждали графиню не только газетчики. Улыбка её слегка сжатых, бледных губ была именно мстительной. С такой тайной мыслью намеренно прибыла графиня в Одессу. Но её возможная будущая месть пока не адресовалась кому-либо конкретно. Объект для мести ещё предстояло найти.

Два последующих дня, к удивлению постояльцев и завсегдатаев отеля «Рено», вдова провела в одиночестве. В полдень ей передали с нарочным серый почтовый конвертик. Графиня вскрыла, прочитала послание на казённой гербовой бумаге и оживилась. Дело поиска её младшей сестры, кажется, сдвигалось с мёртвой точки. Корявым почерком заштатного чиновника, в ответ на прошение Рудерской, отосланное в Киев ещё из Петербурга, сообщалось: «дело по исчезновению девицы Агнии Рудерской, дворянского сословия, принято к производству следствия…»

Профессор Введенский к исходу третьего дня решился потревожить графиню, пригласил её в ресторацию при отеле, но решительная Рудерская приоделась в скромное дорожное платье, наняла пролётку, отправилась с провожатым к Практической гавани.

По прихоти непредсказуемой графини в тот ужасный день побывал петербургский дворянин, профессор словесности Введенский в жутком, припортовом кабаке, где не каждый лихой мореман отважится на кружку кислого винца в компании мародеров, грабителей и убийц. Именно в подобном заведении невозмутимой Рудерской назначили встречу. Здесь она и обмолвилась парой словечек с живописным оборванцем в восточных одеждах. После столь кратких переговоров, расстроенная, она сообщила профессору, что в аудиенции с влиятельным, в этих слоях населениях Одессы, неким г-ном Али ей отказали, но было предложено в сём ужасном месте, в тот же час дождаться весточки от другого влиятельного господина, не менее её самой заинтересованного в деле об исчезновении младшей сестры графини. Какой такой весточки ждать, от какого господина, удивлённая загадочным известием, Агнесса Рудерская уточнять у оборванца, разумеется, не стала, набралась храбрости для ожидания в столь чудовищных для дворянки условиях. Жуткий кабак, с низкими, сводчатыми потолками, обшарпанными стенами, провонявший смрадом давно немытых тел, нестиранных одежд, потом и мужской мочой, напоминал трюм пиратского судна или корабля работорговцев с отвязной командой головорезов. За соседним столиком в спину изящной графини дышал мрачный, загорелый до черноты, худощавый грек, скалился в кривой улыбке ртом полным чёрных, гнилых зубов. Напротив, за столом лоснилась от пота чумазая рожа толстяка в драном камзоле офицера допетровской эпохи. Каждый персонаж этого дикого заведения был достоин отдельного описания, за каждой образиной стояла невероятная история безумных приключений, разудалой вольной жизни на торговых судах и смертников на брандерах.14

На удивление, подвыпившая свора вела себя миролюбиво и весьма дружелюбно. Видимо, команды разорвать в клочья чистеньких господ не поступало. Наоборот, кто-то влиятельный сдерживал животные позывы дикого люда. Изредко приотрывался почерневший парчовый занавес, ограждавший общий зал кабака от кабинета для избранных. Некто пристально наблюдал за изящной графиней, находил её бесстрашное поведение достойным уважения. Сама Рудерская пребывала на грани обморока. Взгляд её заплывал. Глаза застилала пелена тумана. Руки дрожали. Но лишь иногда она позволяла себе поднести к носу и рту белоснежный, батистовый платочек, надушенный ароматами восточных специй, дабы не задохнуться от вони и смрада сего чудовищного заведения.

— Простите, графиня, неужель нельзя было в ином каком месте назначить встречу?! — не вытерпел, пролепетал потный от страха, заметно дрожащий Введенский.

— Выходит, что — нельзя! — прервала его гневным шепотом Рудерская. — Местные власти не отказали мне в помощи, но дело на том пока и стоит недвижимо. Единственно, кто откликнулся на мое прошение, это киевский уголовный сыск.

— В эпидемию чумы случилось множество смертей… — промямлил Введенский, тут же примолк, от энергичного и требовательного взмаха руки графини в чёрной перчатке.

— В случае… кончины… — категорично прервала его Рудерская. — Фамилию моей Агнии внесли бы в погребальные списки… в виду знатности её происхождения. Другой какой простолюдин пропал бы без вести, но дворянка?! Никогда! Надеюсь, хоть в этом соблюдён был государственный порядок.

Рудерская намеренно понизила голос. В разговоре она с настороженностью обозревала жуткую публику грязной, полутёмной таверны, полуподвального помещения с прокопчёнными сводчатыми потолками, сдерживалась, напрягала лицо, чтобы не морщиться брезгливо от убийственных запахов припортового кабака, вони табачного дыма, ненероком не вызвать на себя озлобление или ненависть пьянствующей компании.

— Другой какой простолюдин, — намеренно жёстким голосом повторилась графиня, — был бы сброшен, безвестным, в отхожую яму, зарыт или сожжён, но Агнию, дворянку, крестницу Его Превосходительства, графа… — Рудерская примолкла, умолчала фамилию знатной особы, приближённой к императорскому двору. — …должны были похоронить с почестями. Ан нет! Письменных сведений об том нет, милый мой профессор! Ни в одном архиве ничего подобного не обнаружено. И не только в Одессе! Как мне сообщили из канцелярии генерал-губернатора, даже в Киеве о моей сестре нет никаких отметок в отчётах о людях высших сословий, скончавшихся от чумной лихорадки. Стало быть, — она жива! — сделала категоричный вывод графиня. — Пропала иль нет, пренепременно выясню. Вы, кстати, обещали свести меня с учителем Ришельевского лицея господином Вигельбергом? По сведениям, во время эпидемии чумы именно он устроил Агнию медсестрой в военный госпиталь.

— Помилуйте, сударыня, Вигельберг настолько дряхл и стар, что уж второй день отказывает мне в аудиенции.

— Добейтесь, право, вы ж мой кавалер! Мне, слабой женщине, в этом сонмище бродяг, бандитов и убийц одной и шагу не ступить.

— Какой я, право, кавалер, — страдая от своей беспомощности, вяло возразил Введенский, — в этом грязном болоте! В Петербурге и то не всегда добьёшься своих благородных целей, используя все связи в свете.

— Довольно! Прекратите стенать! — сдержанно прервала его стенания гордая и бесстрашная графиня. — Велемир Васильевич, мне так же тошно, страшно, как и вам. Извольте уйти, но я-таки дождусь весточки от некоего господина…

— Господина?! — негромко вскрикнул Введенский и прикусил язык. — В таком-то заведении и — господина? Позвольте?! — шипящим шепотом возмутился он. — Право же, я не настолько трус, чтобы!.. чтобы позорно сбежать, ретироваться. Но сообщите же мне, наконец, что вы ищете в подобном жутком заведении, графиня? Смерти? Грабежа? Насилия?! Извольте, за каждым столиком столько страждущих вашего кошелька и вашей плоти! Простите за бестактность! Но сия истерика, признаюсь, — от страха! Животного страха за свою… и вашу жизнь.

Агнесса Рудерская терпеливо прождала около получасу, более не выдержала тяжкого ожидания, смрада и вони ужасного заведения, немытых тел, нестиранных, рваных одежд посетителей. Пред решительным уходом светская красавица широким жестом угостила всю жуткую ораву морских бродяг дюжиной бутылок рома. Весь мрачный подвал с его грязными обитателями проводили великолепную даму сдержанным и восторженным воем. Ни одна тварь даже руки не протянула, чтобы коснуться края её богатых одежд. Введенский трусливо ретировался из кабака первым, мигом взлетел перед Рудерской по ступенькам наверх, бежал прочь из подвала трусливым зайцем.

В полном одиночестве и отчаянии весь следующий день профессор посвятил прогулкам на свежем воздухе по городу. Забрёл он в Ришельевский лицей, передал через канцелярию письменную просьбу к старинному своему знакомому, учителю словесности Вигельбергу, который по причине немощи не пожелал принять его лично.

Графиня в тот день заперлась в номере отеля, увлеклась чтением старых одесских газет, что посыльные приносили ей пачками из городского архива.

К вечеру пятого дня Агнесса Рудерская приоделась в весьма скромное, серое, дорожное платье, облачилась в лиловый капор с капюшоном, скрывающий её примечательное лицо, отправилась в город в сопровождении пожилого, седовласого господина, мрачного, одутловатого, с былыми признаками офицерской выправки в осанке, в потёртом, сером сюртуке преподавателя Ришельевского лицея. Наёмную карету они оставили на Екатерининской улице близ архива при городской библиотеке, сами вошли внутрь.

Сопровождающего звали Версалий Григорьевич Вигельберг. Родня его была происхождением из монархической Франции. Вигельберг откликнулся-таки на просьбу профессора Введенского, самолично пожаловал к графине, чтоб оценить её красоту, ум, решительные намерения в предстоящих поисках пропавшей сестры. Версалий Григорьевич преподавал в примечательном заведении. Лицей славился своей палочной дисциплиной. Воспитанники отличались наушничеством, подхалимством, иной раз откровенным шпионажем. Полковник в отставке, из разорившихся дворян, оставался и в старости ярким представителем, последователем армейской муштры и злословия. Не просьбы и призывы петербуржского франта Введенского, каковым помнил Вигельберг столичного профессора по юношеских годам учёбы в Санкт-Петербурге, но настойчивое поручение боевого товарища, тайного советника господина К., побудило-таки армейского сухаря Вигельберга вылезти из своей тёмной каморки при лицее, податься в лакеи к заезжей светской кокотке, репутация и слухи о любовных похождениях которой далеко опережали переезды графини по Европе. Однако, поведение вдовы в Одессе несколько озадачили старого ворчуна и брюзгу Вигельберга. Молчаливая красавица, об аванюризме которой он столько был наслышан, показалась ему холодной, расчётливой, но, главное, со своей мрачной тайной, что делало графиню похожей скорее на сыщика в юбке, нежели на любвеобильную пожирательницу тугих кошельков и мужского здоровья знатных одесситов и сановных приезжих.

Трёхчасовое посещение пыльного городского архива повергло старого вояку Вигельберга в полное уныние. Пока мрачная графиня листала пожелтевшие страницы старых подшивок газет и журналов, изучала светские хроники, криминальные сообщения начала века, Версалий Григорьевич сидел в глубоком, кожаном кресле поодаль, курил трубку, тихо злился на холодную столичную львицу, намечавшую, казалось бы, один точный, но верный прыжок за добычей.

В свои семьдесят с небольшим лет, запечённый временем холостяк, Вигельберг рассчитывал, вероятно, на малую утеху чёрствой души, хотя бы на лёгкий словесный флирт с заезжей петербургской красавицей, с такой потрясающей биографией неуёмной любовницы, уморившей мужа, по слухам, буквально, за год. Мрачный Версалий молчаливо таскался за энергичной графиней целую неделю по городу, не получив ни слова от неё в благодарность за сопровождение. Профессор Введенский, за свою безграничную преданность, заработал от Рудерской временную отставку, с извинениями в виде коротенькой записочки, переданной с лакеем из отеля «Рено». Профессор сник в отчаяньи и унынии, перед отплытием на лекции в Марсель, погрузился в изучение книг и фолиантов в местной библиотеке.

Постепенно, день за днём, отставной вояка Верслий Вигельберг всё же приободрился, приосанился, по мере возрастания надобности прелесной графини в своей особе. Впервые за долгие годы затворнической жизни он побывал в самых невероятных уголках и закоулках родной Одессы. В ресторации Папы-Коста на углу Ришельевской, в подвале на Дерибасовской, где был французский погреб шабских вин Корэ, где нестройными охрипшими голосами пели по-французски про «маленького капрала», про братство народов, про Лизетту, про Бога бедных людей, про чёрных воронов-иезуитов…

По поручению графини посетил Вигельберг и уголок базарной Одессы, где были торговые ряды, и с одной стороны торговали краснорядцы, с другой — бакалейщики, торговцы скобяными товарами, где были книжные и модные лавки. Там же смурные караимы продавали шелка и ювелирные изделия. Версалий Григорьевич встречался с самыми невероятными представителями одесского дна, проходимцами всех мастей, торговцами ворованным и спекулянтами.

В один из пасмурных дней одесской осени, засаленной записочкой, переданной неизвестным с посыльным, чумазым мальчишкой-оборванцем, графине была вновь назначена встреча в припортовой таверне грека Потоппуло. Старый Вигельберг пытался отговорить дерзкую Агнессу Рудерскую от подобных авантюрных встреч, не подходящих светским дамам, но молодая вдова была настроена решительно, оставалась непреклонной в своих смелых и таинственных изысканиях.

Старик Версалий решил, что с него приключений достаточно, до посещения таверны отправился подыскивать себе замену в сопровождающие графини. Но не нашёл. Самолично, прознав про поиски провожатых через вторых лиц, вызвался на сию роль разудалый малый, ротмистр из гусар. Разумеется, не без официального поручения командира эскадрона, по просьбе самого генерал-губернатора обеспечить присмотр за сумасбродной столичной красавицей, графиней Рудерской, для её же блага и безопасности, для разгадки её престранных действий и блужданий по самым злачным местам Одессы, совершенно неподходящим даме её сословия и положения.

В тот, последний для отставного полковника раз, пришлось-таки дряхлому вояке Вигельбергу сопроводить дерзкую и храбрую графиню в портовую таверну.

В просторной обеденной зале мрачного кабака за тяжёлыми дубовыми столами развлекалась шумная разношёрстная, грязная публика: матросы с торговых судов, грузчики, мастеровые.

За отдельным столиком графиня Рудерская и мрачный напряжённый Вигельберг в своих благородных одеждах смотрелись весьма чужеродно и дико, словно чёрные лебеди в свинарнике. Старик Версалий нервно и обеспокоено оглядывался по сторонам, ловил на себе наглые, недружелюбные взгляды гогочущей черни. Невозмутимая графиня сидела напряжённо спокойно, терпеливо дожидалась своего нового провожатого. Трусливый профессор Введенский окончательно ретировался, несколько дней на её повторные письменные просьбы не откликался. Старый, вдруг ставший зримо немощным, Вигельберг явно намеревался сбежать от графини навсегда этим же вечером.

— Помилуйте, сударыня, — в тихом ужасе прошептал Вигельберг, склонился ближе к Рудерской, чтоб, не дай Бог, кто-то из мрачного сброда не услышал его слов. — Как вам в голову могло такое прийти назначить встречу в столь диком месте?

— Назначено не мной, — спокойно ответила графиня. — Нас, Версалий Григорьевич, испытуют на храбрость и выдержку. Скоро явится гонец из гарнизона, он и устроит нам нужную встречу.

В зал таверны, будто по её тихому призыву, в ярком мундире, как попугай на скотный двор, ввалился бравый гусар. Завидев господ средь грязной публики, чеканным шагом подошёл он к столику, щёлкнул каблуками, эффектно звякнул серебряными шпорами, зычным голосом представился красавице графине, совершенно игнорируя Вигельберга.

— Ротмистр Пржездецкий! — гаркнул гусар. — Определён-с, мадам, к вам в сопровождение! — оценив невероятную красоту столичной дворянки, её стать, весьма неучтиво докончил представление:

— Чему весьма и весьма рад-с!

Графиня Рудерская сурово нахмурилась, недовольная, таким напористым, беспардонным представлением бравого вояки, явным неуважением к гражданскому лицу, отставному полковнику, коим являлся скромный Вигельберг, осадила кавалериста саркастическим и неожиданным вопросом:

— Простите, ротмистр, как же, в таком случае, зовут вашу лошадь?

— Лошадь?! — удивился ротмистр, на мгновение обескураженный. — Подо мной, мадам, ходит конь! Мой неизменный боевой товарищ и верный друг!

Вовсе не глупый, бравый вояка тут же сообразил, что умница графиня, таким образом, поставила его, что называется, на место. Это обстоятельство лихого гусара нисколько не смутило, наоборот, он, по-военному чётко развернулся к выходу, бросил Рудерской через плечо небрежно:

— Пардон, мадам! Виноват-с! Сей же момент вернусь!

Бравый гусар выбрался из таверны. После некоторой возни на ступенях при входе, тут же вернулся обратно, с грохотом подкованных копыт по деревянным ступенькам ввёл в зал таверны за повод осёдланного коня, гнедого, коричневого окраса с чёрными подпалинами на боках и шее. Провёл смирное животное по узкому проходу между столами ближе к графине. Дикая, невоспитанная публика весьма бурно отреагировала на столь экстравагантную выходку гусара. Не смогла удержаться от снисходительной, но радушной улыбки и графиня.

— Позвольте представить! Боевой друг и верный соратник с самой французской компании. Кличка Фальк! — гаркнул ротмистр. Каким-то особым знаком он заставил умнющее животное мотнуть мордой, будто бы небрежно поклониться, при этом лихо пристукнуть копытом о дощатый пол таверны.

— Что до моей фамилии, мадам, — с достоинством дворянина пояснил ротмистр. — Род мой древнейший, из Куявии. Батюшка — из знатных российских графьёв. Да-с!

— Простите, Бога ради, за мой вопрос о вашей лошади… — благосклонно улыбнулась графиня, тут же исправилась:

— Прошу прощения, о коне, о вашем Фальке… Да-да, и фамилия мне ваша давным-давно известна, старинная, дворянская, польская…

— Потому и в кавалергардах, — отшутился ротмистр, — что фамилия лошадиная, но — графская. К вашим услугам, мадам. Ротмистр Пржездецкий! — вновь представился бравый вояка.

В этой весёлой суматохе таверны конь Фальк топтался в узком проходе, как слон в посудной лавке, грохотал подкованными копытами, мотал чёрным хвостом, задевал столики крупом. Посетители оставались на местах, под одобрительный гогот и восклицания, были вынуждены придерживать столы, кружки, стаканы и чарки, чтоб не расплескалось вино и прочее горячительное. Ротмистр едва приметно кивнул оборванцу с медной серьгой в ухе, похожему на пирата в грязной косынке. Тот покинул стойку бара, где попивал винцо, проскользнул мимо ротмистра, получил от него из руки в руку серебряную монету, только тогда, выложил на столик перед графиней тряпичный свёрток. Пользуясь общей сутолокой, оборванец спешно покинул таверну.

Графиня тут только по достоинству оценила разыгранный лихим гусаром, со всей возможной секретностью, грандиозный спектакль и тайную операцию, мгновенно накрыла грязный свёрток своим белоснежным батистовым платком. Предовольный ротмистр впервые заметил расшитую золотом монограмму в виде солнышка и затейливо переплетённых букв «Р» и сдвоенных «АА».

За «чистой» публикой в столь затрапезном жутком помещении давно наблюдала с дальнего углового столика своеобразная и колоритная личность — мавр, с тёмным ликом уроженца Египта. На голове его была накручена сутаной роскошная белая шаль. С избытком дополняли облик величественной личности Востока богатая, красная, суконная, расшитая золотом куртка, короткие шаровары, подвязанные вместо пояса богатым турецким платом, из складок которого торчали накрест рукояти кремниевых пистолетов.

Когда ускользнул из таверны оборванец с медной серьгой в ухе, мавр повёл головой в сторону выхода. Тут же, за ушедшим выскользнул мрачный тип, в аккуратном тёмном сюртуке из недешёвого сукна, что разительно отличало его от потасканных завсегдатаев припортового заведения.

В этот же момент из-под стола ужом выползла грязная ручонка подростка или карлика, попыталась стащить свёрток, укрытый платком графини. Рудерская вскрикнула от испуга, откинулась прямой, напряжённой спиной к спинке стула. Бравый ротмистр не растерялся, мгновенно среагировал, придавил коленом ботфорты пухлую грязную ручонку к краю тяжёлого дубового стола. Послышался визг существа под столом. Суровый мавр с готовностью возложил смуглую руку на рукоять пистолета. Ротмистр навёл один из своих пистолетов на мавра, с другого выстрелил в потолок. На соседние столы обрушилась с дощатого потолка древесная труха.

Конь Фальк, привыкший к пальбе в сражениях, всё же шарахнулся от грохота близкого выстрела, завалил крупом ближний стол со скудными яствами и выпивкой. Два взбешённых матроса вскочили с табуретов. Один выхватил нож, размером с тесак для рубки мяса.

На грохот выстрела в таверну вбежал жандарм, заранее предупреждённый о возможном инциденте, с двумя вооружёнными корнетами — подручными гусара.

— Сидеть усем! — громогласно гаркнул жандарм. — Хто увстанет, стрелять будем!

— Господа грабители, воры и убийцы! — насмешливо и громогласно обратился ротмистр к завсегдатаям таверны. — А также храбрые матросы, честные биндюжники и прочие граждане Одессы. Прошу вести себя достойно, документы проверять никто не станет. Надобно увести из этой помойной ямы заезжую благородную даму, — он галантно подал руку графине, как бы исправился, иронично извиняясь перед грозным сбродом. — Вместо ресторации она по ошибке забрела в столь почтенное питейное заведение.

Пороховая завеса после выстрела едва развеялась, повисла сизыми клочьями под сводами кабака и над столами. По залу таверны прошла волна недовольного ропота, возгласов, хриплых смешков воинственной публики, что настроена была, впрочем, весьма враждебно. Разрядила ситуацию сама графиня. Широким жестом она швырнула на стол несколько бумажных ассигнаций, одновременно убирая вместе со своим платком злополучную грязную тряпицу тайного свёртка, громко крикнула, срываясь на волнительный фальцет:

— Господа!.. Господа, всем грога, эля, рома… Ах, чёрт подери, что там ещё найдётся у вас в подвалах из горячительного, трактирщик?! Всё тащите! За мой счёт! На всё столы!

Таверна ответила ей восторженным воем и одобрительным гоготом. Мрачный мавр добродушно усмехнулся. Ротмистр козырнул в его сторону с ожиданием, мол, конфликт улажен? Величественный мавр слегка склонил голову в знак временного перемирия.