- -
- 100%
- +
Через пустырь, в направлении Карантинной гавани спешно шагал оборванец с медной серьгой в ухе. В некотором отдалении за ним, не скрываясь, следовал молодой, крепкий парень в тёмном сюртуке филёра15. Из-за спины парня выскользнул, то ли карлик, то ли подросток в лохмотьях, столь малого роста, что голова его мелькала на уровне верхушек кустарника и бурелома. Он отбежал в сторону, через несколько метров исчез, словно растворился в низкорослой растительности.
Оборванец с серьгой оглянулся, заметил преследование, ускорил шаг, с ходу спрыгнул с сыпучего обрыва на песчаный берег.
Парень в тёмном сюртуке остановился на краю утёса, с кривой усмешкой наблюдал, как оборванец бросился в седые волны, умело, энергично, размашисто вскидывая руки над кровавыми волнами, сверкающими под заходящими лучами солнца, поплыл в сторону гавани. Рядом с отважным пловцом с жутким чмоканьем вонзались, входили в воду тяжёлые арбалетные стрелы с чёрным оперением. Одна из стрел вонзилась пловцу в плечо. Оборванец содрогнулся. Голова его скрылась в волнах, затем возникла на поверхности вновь. Он упорно продолжил грести одной рукой в направлении противоположного берега залива. Вскоре стрелы перестали доставать пловца, входя в воду позади него.
На вершине утёса продолжал стоять парень в тёмном сюртуке, пристально наблюдал, в какую именно сторону уплывал раненый оборванец, с торчащей в плече стрелой, как маячком с чёрным оперением.
На обрывистом склоне утёса, ниже наблюдателя, будто развёрзся на мгновение пещерный вход от взмаха крыльев чёрного парусинового плаща. В глубине расщелины исчез некто в чёрном. Наружу из расщелины выполз взлохмаченный карлик в лохмотьях, судорожно пополз на четвереньках наверх по сыпучему склону.
Как только его взлохмаченная голова показалась у щетины пересохшей травы, парень в сюртуке небрежно столкнул его в плечо сапогом обратно. Карлик сполз вместе с осыпью грунта, кубарем покатился вниз. Поднялся на кривые ножки, отряхнулся, как ни в чём не бывало, шустро побежал по мокрому песку вдоль моря в сторону гавани, куда, вероятно, мог уплыть раненый беглец.
Карета графини остановилась перед отелем «Рено», что фасадом выходил к площади с одесским оперным театром. Спрыгнул с коня сопровождавший её ротмистр. Опережая слугу в ливрее, пока тот медлительно и вальяжно сползал с задворок кареты, ротмистр открыл перед графиней дверцу кареты, сбросил откидные ступеньки, с шутливым полупоклоном подал ей руку. На прощание, бойко прищёлкнул каблуками, звякнул шпорами, козырнул графине. Агнесса Рудерская не ответила на браваду гусара, подождала, пока выберется из кареты, с кряхтением и бормотанием пожилого человека, Версалий Вигельберг. Лишь тогда обратилась к ротмистру, не без иронии и лукавства в голосе:
— Не зайдёт ли мой славный герой взглянуть на тайное послание, что передали нам с такими трудностями?
Ротмистр с готовностью отвечал графине столь же иронично:
— Вам ещё столько тёмных шарад предстоит разгадать, мадам, в столь безнадёжном деле!
— Вот-вот, и я о том же, — проворчал с недовольством Вигельберг. — Смертельные забавы, чудовищные шарады… Ради чего-с? Не понимаю. Дела давно минувших дней.
— Завсегда к вашим услугам, мадам, — продолжил бравый ротмистр. — Что для вояки в стойле гарнизонной скуки может быть занятней безнадёжных забав и дел с такой прелестной и очаровательной дамой, как вы-с?!
— Довольно! — вяло прервала Рудерская. — Довольно грубых комплементов, ротмистр. Поиски моей сестры вы считаете забавами и безнадёжным делом?
— Так точно-с! Считаю! — смело отвечал Пржездецкий.
Из-за кареты неожиданно вышел профессор Введенский, который, похоже, весь вечер поджидал приезда графини обратно в отель.
— Рад вас привествовать, сударыня. Два года!.. — с сочувствием воскликнул профессор, услышав реплики обоих. — Два года минуло с тех пор, как исчезла ваша сестра…
— И что с того?! — с недовольством воскликнула Рудерская, обернулась к Введенскому. — Не верю в бесследную гибель Агнии от чумы! Не ве-рю!
— Ваше право, сударыня, — смиренно согласился профессор, нерешительно добавил:
— Но я, однако, изрядно подзадержался. Простите великодушно, пора мне покинуть вас. Пришёл попрощаться. Завтра по утру отплываю рейсом на Марсель.
— Прощайте! — нервно и беспощадно ответила графиня. — И вас, уважаемый Версалий Григорьевич, более не задержу, — обратилась она к отставному полковнику Вигельбергу, подавая руку в перчатке для прощального поцелуя. — Благодарю вас за поддержку в столь трудное для меня время. Но завтра… завтра всё же прошу вас посвятить мне ещё несколько ваших драгоценных часов, быть может даже, один час, не более… Так не хватает мне мужской поддержки.
Графиня лукаво взглянула в сторону ротмистра. Старый Вигельберг воспринял это, как лёгкий укол самолюбию, проигнорировал протянутую руку графини, с мрачным видом почтительно склонил голову, прощаясь, безмолвно удалился. Рудерская обернулась к ротмистру.
— Пройдёмте же в мой номер, бравый кавалергард. Понадобится ваша помощь и совет.
Гусар в это время отвлёкся на крупного, плечистого мужчину в сером сюртуке, что явно наблюдал за их компанией из-за угла отеля.
— Ещё один франтёр нарисовался! — с неовольством проворчал Пржездецкий, пояснил графине:
— Много же, мадам, по вашу душу интереса. Пардон-с, вы сказали что-то? Не расслышал.
Не скрывая раздражения от своей чёрствости после расставания с двумя пожилыми господами, кои оказали ей немало услуг, не делая повторного предложения ротмистру, графиня решительно прошла мимо дверей отеля, услужливо распахнутых перед ней швейцаром, в золотых позументах и великолепном мундире, достойным по красоте и ладности кроя мундира самого генерал-губернатора.
— Особых благодарностей, впрочем, не ждал-с, — с разочарованием и тоской в голосе пробормотал профессор Введенский, уничтоженный, оскорблённый непочтительным, пренебрежительным обхождением неблагодарной светской кокотки.
— Слыхал, профессор, — шутливо обратился к нему ротмистр, — отправляетесь грозную Буанапарту навестить на острове святой Елены? Пардонте-с! Привет передавайте и… пните в зад французскую скотину!
Изумлённый ротмистр осёкся, примолк при виде испуганного лица профессора. У Введенского исказилось гримасой ужаса лицо, невольно оглянулся он с опаской по сторонам. Оглянулся и ротмистр, пытаясь понять, что же так напугало профессора, при этом гусар отметил, что соглядатая в сером сюртуке за углом отеля уже не оказалось.
— Откуда вам известно, сударь, про мой вояж? — испуганно прошептал профессор.
— Что-с? Что, пардонте-с? — переспросил ротмистр, не совсем правильно оценив испуг аристократа.
— О Бонапарте… — пролепетал профессор умирающим голосом астматика. — Да-да, устроить мне хотели встречу с поверженным диктатором, деспотом, но… — оправдываясь, пояснил:
— Но это, право, в целях мемуаров, для истории…
Ротмистр, наконец, сообразил, обрадовался, что невольно уличил профессора в тайном вояже, громко расхохотался предовольный, панибратски похлопал Введенского по плечу, подбодрил:
— Ну-ну, любезный, расслабьтесь, право. Доносов не писал, да и писать не стану. Но пару пистолетов вам бы дал, чтоб пулю сему узурпатору и недобитку в лоб пустить наверняка!
Пока обескураженный и подавленный, профессор нервно отмахивался обеими руками от диких предложений гусара, Пржездецкий, не прощаясь, решительно направился в отель, передавая повод своего коня швейцару перед входом. Опечаленный, одинокий Введенский поплёлся шаркающей, стариковской походкой прочь. Профессор навсегда покидал близкий ему по духу город, город свободной торговли, пристанище бродяг, писателей и поэтов. В Афинах Введенский был снят с корабля в виду бессознательного состояния, вызванного апоплексическим ударом. Скончался Велемир Васильевич в тот же вечер. Бренное тело его нашло вечный покой на военном кладбище в Солониках.
Почин
Тяжёлая, дубовая, в резных лепестках лилий, дверь номера отеля, где остановилась графиня, была приоткрыта. Ротмистр хмыкнул, браво поддёрнул завитой ус, понимая, что неприступная Агнесса Рудерская флиртует с ним, хотя исключительно по надобности его использования в своих тайных и корыстных целях. Ротмистр постучался, но получил ответ не сразу. Лишь на повторный стук рукоятью пистолета графиня откликнулась:
— Это вы, ротмистр? Войдите.
Задумчивая и отрешённая, Рудерская сидела перед столиком.
На полированной столешнице, инкрустированной мозаикой дорогих сортов дерева, на развёрнутом белоснежном платке графини лежала грязная тряпица свёртка, что передали ей в таверне.
Ротмистр вошёл в номер, претворил за собой дверь до щелчка запора, заметил сверток на столе, пробормотал с уважением:
— Мадам, я продолжаю вами восхищаться.
— О чём вы? Проходите.
— Любопытство — черта всех женщин, мадам. Но к вам и это не относится.
Ротмистр кивнул на сверток, присел к столу, придерживая ножны с саблей, что свисали с наплечья и бряцали то о край кресла, то о ножку стола. Графиня продолжала задумчиво созерцать грязную тряпицу свертка, словно пытаясь угадать его содержимое, неожиданно призналась:
— Вторую неделю в Одессе и… с каждым днём мне всё более становится не по себе. Мое бесстрашие, смелость и надежды тают, как снег под жарким солнцем. Этот город полон мистики и зловещих тайн. Света и тьмы. Помпезные приёмы и балы дворян, купцов и прочей… знати, и рядом -жуткий мир, который мне не ведом, мир черни, грабителей, бродяг, убийц и мародеров.
— Прекрасную картину обрисовали вы, мадам, — согласился ротмистр. — В каменном мешке Санкт-Петербурга что ж, иначе дело обстоит? Чернь и знать — суть одного и того же мира. А свет и тьма? Одно в одно переходяще…
— А вы — философ, как я погляжу? — приятно удивилась графиня.
Ротмистр добродушно усмехнулся, огляделся в богатых покоях, взглянул на грязный сверток, не понимая, почему графиня медлит, не разворачивает послание.
— Говорят, под Одессой распростёрся чёрным пауком огромный город пещер, лазов, ходов и каменных мешков? — спросила Рудерская.
— Говорят. Но мне сие не ведомо, — ответил ротмистр и пошутил:
— Так низко я ещё не опускался. Гарнизон, служба, парадировки и муштра. Тут на амурные дела, мадам, совсем не остаётся времени, — о свертке нетерпеливо добавил:
— Будем вскрывать сие ужасное послание?
Графиня убрала руки в тонких перчатках со стола, словно опасаясь прикоснуться к вещице, вымаранной нечистотами, размышляя, негромко сказала:
— Что, собственно, может быть в этом свёртке? Как это может связано с моей сестрой?
— А что… или кого вы ищете, мадам?
— Людей, возможно, причастных к пропаже сестры.
— Одесса — столь малое поселение, — иронично заметил ротмистр. — Изысканная знать — вся на виду. Торговцы, господа купцы на том же видном свете. Остались мастера возможных тёмных дел, что за кулисами сей жизни выступают, а, может, и на открытой сцене имеют действо… Всего живущих в городе тыщ тридцать ныне. Да и приезжих тысяча туда — обратно. Кого ж искать, мадам? Все на виду. Военные не в счёт.
— Да вы поэт, мсье Пржездецкий! — оживилась Рудерская. — Так лихо в рифму говорите под Шекспира.
Ротмистр небрежно поморщился, недовольный обращением «мсье», в ироничный тон графини ответил:
— Зовите званием моим, и то приятней будет, чем «мусью», которую бивали под Смоленском мы с Давыдовым. Сей боевой генерал, кстати, нынче не у дел. Да и в опале! Герой войны! В опале?! Это ли не вздор?! Интриги господ придворных, дворцовых лизоблюд, услужливых рабов и светской черни! — отмахнулся с недовольством, имея в виду свёрток, решительно довершил свою речь:
— Вскрываю.
Ротмистр протянул руку к свертку, но графиня вскрикнула:
— Постойте! Вдруг там яд или отрава? Графиню Де Лакруа пытались отравить в Париже ядом на её одежде!
— Что за бред, мадам?! — весело воскликнул ротмистр. — Дурных романов начитались?! Великодушно извините, но это лишь портовая Одесса. За рупь серебряный мамашу продадут. Тот малый, с медною серьгой, вы помните, в трактире, — контрабандист отменный, на ялике в туретчину ходил. Коли не брешет… — и пояснил в прозе для столичной дворянки:
— Ялик, мадам, отменный шлюп под парусом, — и продолжил высоким поэтическим «штилем»:
— В таком от судна до берега добраться мудрено. А уж грести в Константинополь и обратно?! Это ли не подвиг?! Так вот, по его словам, в тряпице сей (о свертке) останки девушек, что сгинули в тех самых подземельях, о коих вы в таверне помянули.
Ротмистр примолк, сам понял, что слишком увлёкся неуместной бравадой и поэтическим живописанием, да и к тому же лицо графини исказилось ужасом и отвращением.
— Да не останки в виде плоти, мадам, а малые вещицы, пустяшные безделицы: пуговки, крючочки да шпильки разные, — терпеливо пояснил Пржездецкий. — Что там в вас, мадам, ещё имеется внутри… Пардон, не в вас, конечно, а в женщинах иных начинено с избытком. Быть может, что-то вам покажется знакомым.
При этих словах ротмистр, не снимая кожаных перчаток, решительно развязал узелок, развернул грязную тряпицу. Пред взглядом изумлённой графини предстала коллекция незначительных дамских мелочей. Почти всё, как и говаривал ротмистр: цветные пуговки разного размера, — от кофточек, от платьев, — крючочки от корсетов, блузок и белья, шпильки, заколки, две брошки, впрочем, совсем не дорогие. Такое могли носить служанки, простолюдинки. Тряпица хранила и многое другое, чего описывать не стоит. Даме или девушке знатного происхождения подобные мелкие вещицы никак не могли принадлежать. Сам ротмистр, похоже, это понял, а, может, знал заранее. С абсолютно непроницаемым видом вздохнул, испытующе глянул на графиню, пытаясь понять, насколько сильно остаётся её желание добраться до истины, спросил:
— Вы впрямь, мадам, намерены пойти ва-банк? В том смысле, что найти людей, причастных к похищенью иль пропаже сестры своей?
— Я поняла, — задумчиво ответила Рудерская. — Картина вся ясна мне в целом. Спасибо, надоумили.
— Суть дела такова: откуда вещицы эти?! Вот в чём, мадам, интрига. Взломал тот лиходей подвал один, чужой, где разные другие вещи сохранились. И мелочи такие собирал не он, — сынок его малой, подельник. Тому играть ещё в бирюльки. Годков пятнадцать от роду ему, да и умом, того… — ротмистр покрутил пальцем в перчатке у виска, — …не очень-то силён. Вот мне за картами пройдох сей поведал о вещицах сих, когда узнал, что ищете сестру вы…
— Играть вы в карты с такими жуткими людьми садитесь? — воскликнула в ужасе Рудерская.
— А что ж? Бывало-с и не такое! — беспечно ответил ротмистр, откланялся, окончив свой сеанс поэтического сказа. — За сим прощаюсь с вами, графиня, до завтра. Служба-с!
Ранним утром следующего дня, не дожидаясь ни Вигельберга, ни бравого ротмистра, неуёмная графиня отправилась на прогулку в пролётке, запряжённой шустрой лошадёнкой, решила прокатиться по городу, проветриться. Грозный, грузный возница, плечистый, бородатый дядька малоросс, после смелых и безрассудных расспросов графини о местных господах, их прислужниках в «тёмных» делах, сурово нахмурился, подёргал ватными плечищами, мол, ничего такого не знаю, не ведаю. После полученного вознаграждения в рубль серебром, остановились они у ряда живописных, в цветастом тряпье попрошаек и нищих, что расположились вдоль стены кладбища.
Графиня Рудерская по-прежнему оставалась в тёмных траурных одеждах, но в кокетливой чёрной шляпке с вуалькой, скрывающей её прекрасные глаза настороженной газели. Бородач-возница подал графине малоприметный знак, кивнул в сторону нищего в солдатской грязной шинели, что стоял на проезжей части, отдельно от прочих попрошаек, расперевшись, будто подпорками, двумя костылями. Возница негромко, в бороду проворчал:
— Никишкой звать. Флотский малый. Бывший матросик.
Графиня призывно махнула нищему рукой. Тот неторопливо, с достоинством проковылял к пролётке. Близко подходить не стал, завыл, будто юродивый или блаженный:
— Пода-а-айте, барыня, копеечку!
— Без придури никак нельзя, Никишка?! — строго заявила Рудерская. — Указали на вас, любезный. Извольте подойти. Рубль серебром, коли дело скажешь, да и толк в том будет.
— Эт кто ж продал с кишками бедного Никишку заезжей барыньке?! — неожиданно злобно возмутился оборвыш-солдатик.
— Кто ни продал, от тех столь не получишь, — ответила графиня.
— Уж не ты ль, Устин, грязный язык свой распустил? — обратился нищий к бородатому вознице. — Гляди, подрежут!
— Скаж тоже! — вполне искренне возмутился бородач. — Господ возим, своих не продаём! — и намеренно развернулся боком на козлах, отвернулся спиной и от графини, и от злобного оборвыша Никишки.
— Откуда ж, барынька, имячко-то мое знаите? — не успокаивался подозрительный нищий.
— Кто имя подсказал, так уж лучше тебе не знать. Поди ж поближе, сглазить не сглажу, награду получишь.
Нищий, как бы нехотя, подковылял на костылях к пролётке, с опаской, исподлобья посматривал на внушительного бородача с кнутом. Возница с невозмутимым видом удерживал вожжи, вмешиваться в разговор не собирался.
— Говаривают, служил ты, Никишка, на флоте! — начала свой хитрый расспрос графиня.
Нищий преобразился, горделиво выпятил хилую грудь, ответил неохотно:
— Бывало и такое, — хвастливо добавил:
— Хаживали к туркам, к бусурманам разным. По морям, по окиянам.
— Служил на флоте, но шинель солдатскую таскаешь, — иронично заметила графиня.
— Чего надоть, барынька?! — с неприязнью отозвался Никишка. — Говори по делу или ходи прочь без дела!
— Говорят, служил ты подручным купца Морали на торговом судне во времена французской компании, — понизила голос Рудерская, провоцировала, хотя понятия не имела, где служил нищий, но своим тихим, вкрадчивым голосом давая понять Никишке, что секрет останется между ними.
Нищий с опаской оглянулся по сторонам, вдруг резво крутанулся, развернулся на костылях в сторону своей разношерстной, нищей братии, громко и категорично заявил:
— Знать не знаю, ведать не ведаю!
Графиня нахмурилась раздражительно, небрежно швырнула Никишке под ноги горсть медяков, строго предупредила:
— Надумаешь, нужное слово сказать, найдёшь, как передать и рубль заработать.
Расстроенная неудачной встречей, Рудерская тронула рукой в перчатке спину возницы. Устин нервно дёрнул вожжами. Послушная лошадёнка тут же легко покатила пролётку прочь, погромыхивая деревянными ободами колёс по булыжной мостовой.
На звон мелочи кинулись было от стены другие нищие да убогие. Никишка грозно замахнулся тяжёлыми костылями, как крыльями, давая понять, кто здесь главный, громко завопил, чтоб услышала его воинственный голос и красивая барынька:
— Вот ужо получите у меня! Хребет усем переломаю!
Безропотные оборванцы вновь расселись вдоль стены. Никишка встал накарачки, пополз по булыжной мостовой, выковыривая медяки из щелей между булыжниками.
— Зачем вам это надобно, барыня? — возница на ходу обернулся к графине.
— Что именно? — уточнила Рудерская.
— Не по вашей чести с нищими-то болтать. Послали бы кого… Неровён час ограбить могут или, того хуже, сначильничать да жизни лишить. У нас тутачи всё запросто случается. Жизнь — игрушка, да стоит полушку. Сам за пазухой заряженный пистоль таскаю. На всякий какой случай! А вы рублями-то не кидайтесь, медяков нашему брату достаточно.
Хмурая Рудерская не ответила. Она и сама прекрасно понимала: не женское это занятие таскаться по грязным портовым тавернам да кабакам, якшаться с бандитами, нищими и оборванцами. Но иного выхода в своих исканиях она пока не находила. Провоцировала своими действиями грязную публику, вводила в недоумение чистую. А там, гляди, и само-собой выплывет какое важное известие о пропавшей младшей сестре.
Близ оперного театра пролётка остановилась. Графиня сунула в мужскую натруженную ладонь возницы второй, честно заработанный серебряный рубль. На удивлённое и удручённое покачивание головой простецкого и грубоватого мужика в благодарность за заботу, Рудерская задумчиво молвила:
— Спасибо тебе, Устин. Как по батюшке величать-то?
— Никифора сын, — ответил угрюмый возница.
— Никифорович… Выходит, некому о нас побеспокоиться, Устин Никифорович, на этом свете. Одни-оденёшеньки мы с Агнеей моей жизнь бедовали. Теперь вот Господь без сестры меня оставил. Не верю, что прибрал, потому и…
Графиня спохватилась, разговорилась слишком доверительно с простым мужиком, сошла с пролётки, побрела в сторону отеля. Возница на прощание перекрестил графиню во след рукой с зажатым кнутом.
Полковника в отставке Вигельберга после всех походов по жутким задворкам Одессы по ночам трясло от страха и переживаний за собственную жизнь. Старый вояка тоже носил за поясом заряженный пистолет, да и сам держался достойно, хотя и пил поздними вечерами в одиночестве капли для успокоения нервов и сердечных коликов.
В полдень следующего дня Вигельберг, по сложившейся малой традиции последних дней, по записочке от графини, не прочитанной им впопыхах, явился в отель для сопровождения Рудерской в пошивочные мастерские на Малой Арнаутской улице, для очередного «полезного» знакомства с неким вездесущим пройдохой, закупщиком тканей, купчишкой Липскером. Но у порога своего номера графиня несколько сухо поблагодарила старого вояку за оказанное ей внимание и заботу, позволила поцеловать узкую, холодную руку, не предложила даже чашки чая на прощание, замерла в ожидании его скорейшего ухода.
Стальная холодность неблагодарной красавицы при явном расставании нисколько бы не расстроила старика Вигельберга, но следом за ним в номер ввалился без стука бравый ротмистр. Будто красногрудый кенар, в расписном гусарском мундире, с лошадиным ржанием заместо смеха, ротмистр доложил громким каркающим голосом, что карета ждет-с, нагло уселся на канапе при входе, воображая себя отныне единственным «боди-гардом» великолепного тела графини. Мало того, на беспардонное ржание вояки через приоткрытую дверь номера графини заглянул, а затем вошёл купец Первой гильдии, дородный, благородного вида грек, со львиной шевелюрой, известный всей Одессе господин Морали. Нисколько не смутившись присутствия посторонних мужчин, он лишь спросил графиню, надолго ли та намерена покинуть Одессу и когда рассчитывает вернуться. Морали ненавязчиво обозначил таким образом, что имеет на благородную петербурженку некоторые планы.
Спокойная, сдержанная, хотя и напряжённая, как тетива лука перед выстрелом, надменная графиня выставила из номера сначала бравого ротмистра, попросила его подождать внизу. Затем культурно выпроводила за дверь купца Морали, извинилась, что не должным образом приняла его нынче. Наконец, тронула за плечо растерянного Вигельберга, протянула ему свой батистовый платок, чтобы старик промокнул повлажневшие глаза. Тут только отставной вояка почувствовал, что щёки его, впервые, быть может, за двадцать лет суровой холостяцкой жизни, отсырели от собственных слёз. На мраморном лице графини не отразилось ни капли сочувствия или сожаления, наоборот, лишь промелькнуло в тонкой улыбке её бледных губ презрение к жалкой и немощной старости.
Вигельберг заметил в кружевных складках платка вензель графини с золотистым нитяным солнышком и затейливо переплетёнными буквами «Р» и двойной «АА» и… потерял сознание. У старика подкосились колени. Он прохрипел нечто невразумительное:
— Это ваш… ваш, сударыня, фамильный вензель? — и рухнул прямо на пороге номера.
На грохот падения заглянул снова в номер дородный Морали, бесстрастно взглянул на бездыханное, распростёртое на полу тело отставного полковника, презрительно поморщился и глухо проворчал: