Следствие ведёт мистер Ридер

Переводчик с английского Дмитрий Корсаков

© Эдгар Уоллес, 2026

ISBN 978-5-0070-7272-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Эдгар Уоллес

СЛЕДСТВИЕ ВЕДЁТ МИСТЕР РИДЕР

I. Поэтичный полицейский

День, когда мистер Ридер прибыл в офис государственного обвинителя, стал поистине роковым для мистера Лэмбтона Грина, управляющего филиалом Банка Лондона, Шотландии и Мидленда.

Этот филиал, находившийся под началом мистера Грина, располагался на углу Пелл-стрит и Фирлинг-авеню, в тихой окраинной части Илинга. Здание было довольно внушительным, и, в отличие от большинства пригородных отделений, все его помещения использовались исключительно под банковские нужды. Дело в том, что банк хранил весьма крупные вклады: «Лунар Трэкшн Компани», в чьем штате числилось три тысячи сотрудников, «Ассошиэйтед Новелтиз Корпорейшн» с её колоссальным товарооборотом и «Ларафон Компани» были лишь тремя из многочисленных солидных клиентов этого филиала.

По средам, во второй половине дня, готовясь к выплате зарплат сотрудникам этих корпораций, из головного офиса доставляли огромные суммы наличных. Их помещали в бетонно-стальную бронированную комнату-сейф, расположенную прямо под личным кабинетом мистера Грина. Попасть туда можно было через массивную стальную дверь, находившуюся в общем операционном зале. Эта дверь была прекрасно видна с улицы, и для лучшего обзора на стене прямо над ней был закреплен светильник под абажуром, отбрасывавший мощный луч света на стальную поверхность. Дополнительную безопасность обеспечивал ночной сторож Артур Моллинг, отставной военный.

Банк находился на строго ограниченном полицейском маршруте, составленном таким образом, что патрульный констебль проходил мимо здания каждые сорок минут. В его обязанности входило заглянуть в окно и обменяться сигналами с ночным сторожем, причем инструкция требовала дождаться появления Моллинга.

В ночь на 17 октября констебль Бёрнетт, как обычно, остановился перед широким смотровым окном и заглянул внутрь банка. Первое, что он заметил — лампа над дверью хранилища была погашена. Ночного сторожа нигде не было видно. Заподозрив неладное, полицейский не стал дожидаться появления мужчины, как сделал бы в обычных обстоятельствах, а поспешил мимо окна к двери, которую, к своему ужасу, обнаружил приоткрытой. Толкнув её, он вошел в банк, громко зовя Моллинга по имени. Ответа не последовало.

В воздухе разливался слабый сладковатый запах, источник которого он не мог определить. В операционном зале было пусто, но, войдя в кабинет управляющего, где горел свет, констебль увидел лежащую на полу фигуру. Это был ночной сторож. Его запястья были скованы наручниками, а колени и лодыжки туго стянуты двумя ремнями.

Причина странного и тошнотворного аромата сразу прояснилась. Над головой распростертого мужчины на проволоке, зацепленной за картинный багет, висела старая консервная банка. Её дно было пробито, и из него непрерывно капала летучая жидкость на толстую ватную подушку, полностью закрывавшую лицо Моллинга.

Бёрнетт, получивший ранение на фронте, мгновенно узнал запах хлороформа. Вытащив находящегося без сознания мужнину в операционный зал, он сорвал подушку с его лица. Оставив его лишь на мгновение, чтобы позвонить в полицейский участок, констебль тщетно пытался привести беднягу в чувство.

Полицейское подкрепление прибыло через несколько минут, а вместе с ними и окружной врач, который, к счастью, оказался на участке в момент поступления сигнала тревоги. Однако все попытки вернуть несчастного к жизни оказались безрезультатными.

— Похоже, он был уже мертв, когда его нашли, — заключил полицейский врач. — А вот что это за царапины на его правой ладони — загадка.

Он разжал судорожно сжатый кулак покойного и показал полдюжины мелких царапин. Они были свежими, так как на ладони виднелся мазок крови.

Бёрнетта немедленно отправили разбудить управляющего, мистера Грина, который жил на Фирлинг-авеню, у самого угла которой стоял банк. Это была улица с двухквартирными виллами — архитектурным типом, до боли знакомым любому лондонцу. Проходя через палисадник к крыльцу, полицейский заметил свет, пробивавшийся сквозь стеклянные панели двери. Стоило ему постучать, как дверь тут же отворилась, и на пороге появился мистер Лэмбтон Грин. Он был полностью одет и, на наметанный взгляд полицейского, находился в состоянии крайнего смятения. На стуле в прихожей констебль Бёрнетт заметил большой саквояж, дорожный плед и зонт.

Маленький управляющий, бледный как смерть, выслушал рассказ Бёрнетта о страшной находке.

— Банк ограблен? Невероятно! — почти вскрикнул он. — Боже мой! Это ужасно!

Он был настолько близок к обмороку, что Бёрнетту пришлось поддерживать его под руку по пути к банку.

— Я… я собирался уехать в отпуск, — бессвязно бормотал он, шагая по темной улице. — Дело в том… я уходил из банка. Я оставил записку… с объяснениями для директоров.

Шатаясь, управляющий вошел в круг подозрительно смотревших на него людей. Он отпер ящик своего письменного стола, заглянул внутрь и окончательно сдал.

— Их здесь нет! — дико закричал он. — Я оставил их здесь — мои ключи, вместе с запиской!

И с этими словами он лишился чувств. Когда ошеломленный мужчина пришел в себя, он обнаружил, что находится в полицейской камере. Позже в тот же день, поддерживаемый двумя констеблями, он предстал перед мировым судьей и, словно в тумане, слушал предъявленное ему обвинение в причинении смерти Артуру Моллингу, а также в присвоении суммы в размере 100 000 фунтов стерлингов.

Именно в утро перед первым судебным заседанием мистер Джон Г. Ридер, испытывавший глубокое недоверие ко всем правительственным ведомствам, с явной неохотой перебрался из своего собственного офиса на Лоуэр-Реджент-стрит в довольно мрачный кабинет на верхнем этаже здания, где размещалась прокуратура. Переходя на новое место, он выдвинул лишь одно условие: его рабочий стол должен быть соединен прямой телефонной линией со старым бюро.

Он не требовал этого — он вообще никогда ничего не требовал. Он просил об этом робко и с извинениями. В Джоне Г. Ридере сквозила какая-то щемящая беспомощность, которая вызывала у окружающих жалость. Она даже заставила самого государственного обвинителя пережить несколько неприятных минут сомнений: правильно ли он поступил, заменив этого слабого с виду человека средних лет инспектором Холфордом — грубоватым, деятельным и окутанным плотной завесой таинственности.

Мистеру Ридеру было за пятьдесят. Это был продолговатолицый джентльмен с седеющими рыжеватыми волосами и тонкими бакенбардами, которые, к счастью, отвлекали внимание от его огромных, оттопыренных ушей. Посередине носа у него сидело пенсне в стальной оправе, сквозь которое, впрочем, никто никогда не видел, чтобы он смотрел — при чтении он его неизменно снимал. Высокий котелок с плоским верхом подходил и одновременно не подходил к сюртуку, туго застегнутому на его худощавой груди. Квадратные носы его ботинок и широкий галстук, напоминавший нагрудный пластырь, дополняли картину. Галстук был фабричного производства и застегивался сзади на пряжку под жестким воротничком типа «Гладстон». Самым же аккуратным предметом в обиходе мистера Ридера был зонт, свернутый настолько плотно, что его можно было принять за пижонскую трость. В дождь или в вёдро он неизменно носил этот предмет на загнутой ручке, зацепив за руку, и старожилы не могли вспомнить случая, чтобы этот зонт хоть раз раскрывали.

Инспектор Холфорд (получивший к тому времени звание суперинтенданта) встретил его в кабинете, чтобы передать дела, а также более осязаемое имущество в виде старой мебели и обстановки.

— Рад знакомству, мистер Ридер. До сих пор не имел чести встречаться с вами лично, но много о вас наслышан. Вы ведь работали по делам Банка Англии, не так ли?

Мистер Ридер прошептал, что имел такую честь, и тяжело вздохнул, будто сожалея о резком повороте судьбы, вырвавшем его из безвестности его прежних трудов. Холфорд окинул его полным сомнения взглядом.

— Что ж, — неловко произнес он, — эта работа совсем другого рода. Хотя мне говорили, что вы один из самых осведомленных людей в Лондоне, так что для вас это будет парой пустяков. И все же у нас в ведомстве никогда раньше не было человека со стороны — я имею в виду, так сказать, частного детектива. Естественно, Скотленд-Ярд немного…

— Я прекрасно понимаю, — пробормотал мистер Ридер, вешая свой безупречный зонт. — Это вполне естественно. Мистер Болонд рассчитывал на это назначение. Его супруга раздосадована, и весьма справедливо. Впрочем, у неё нет причин для этого. Она женщина амбициозная. Ей принадлежит треть паев в одном танцевальном клубе в Вест-Энде, на который в один прекрасный день могут нагрянуть с облавой.

Холфорд был ошеломлен. Эта новость в самом Скотленд-Ярде циркулировала на уровне смутных слухов.

— Как, черт возьми, вы об этом узнали? — выпалил он.

Улыбка мистера Ридера была полна скромности и самоуничижения.

— Кое-какие крупицы информации до меня доходят, — извиняющимся тоном произнес он. — Понимаете… я во всем вижу дурное. Такое уж у меня странное извращение — у меня криминальный склад ума!

Холфорд глубоко вздохнул.

— Ну, тут дела продвигаются не особо активно. По Илингу картина предельно ясна. Грин — бывший каторжник, устроился в банк во время войны и дослужился до управляющего. Он уже отсидел семь лет за присвоение чужого имущества.

— За растрату и присвоение, — негромко поправил мистер Ридер. — Я… хм… боюсь, я был главным свидетелем обвинения против него. Банковские преступления были моим… скажем так, хобби. Да, он запутался в долгах у ростовщиков. Очень глупо, чрезвычайно глупо. И он не признает своей ошибки, — мистер Ридер тяжело вздохнул. — Бедный малый! Когда на кону стоит жизнь, можно простить и даже снисходительно отнестись к его жалкому увиливанию от истины.

Инспектор в изумлении уставился на своего нового коллегу.

— Ну, уж не знаю, насколько он «бедный малый». Он припрятал сто тысяч фунтов и скормил нам такую шитую белыми нитками байку, каких я в жизни не читал. Если хотите, копии полицейских отчетов лежат здесь, можете ознакомиться. Царапины на руке Моллинга выглядят странно — на другой руке тоже нашли несколько штук. Они слишком поверхностные, чтобы говорить о борьбе. А уж что касается сказки, которую рассказывает Грин…

Мистер Дж. Г. Ридер печально кивнул. — Да, история была незатейливой, — произнес он почти с сожалением. — Если мне не изменяет память, его версия звучала примерно так: его узнал человек, с которым они вместе сидели в Дартмуре. Этот тип написал шантажное письмо с требованием заплатить или убираться. Но Грин, не желая возвращаться к преступной жизни, изложил все факты в письме к директорам, положил его в ящик стола вместе с ключами, а на самом столе оставил записку для главного кассира, намереваясь покинуть Лондон и начать все с чистого листа там, где его никто не знает.

— Ни в столе, ни на столе никаких писем и ключей не обнаружили, — решительно отрезал инспектор. — Единственной правдой во всей этой байке было то, что он действительно чалился.

— Отбывал тюремное заключение, — плачевно поправил мистер Ридер, который питал глубокое отвращение к жаргону. — Да, это было правдой.

Оставшись один в кабинете, он провел довольно много времени у телефона прямой линии, общаясь с той самой барышней, которая все еще оставалась барышней, хотя неумолимое время обошлось с ней весьма сурово. Оставшуюся часть утра он читал письменные показания, которые его предшественник оставил на столе.

Ближе к вечеру в его комнату заглянул государственный обвинитель и окинул взглядом внушительную стопку бумаг, в которую углубился его подчиненный. — Что вы там читаете — дело Грина? — спросил он с заметным удовлетворением в голосе. — Рад, что оно вас заинтересовало, хотя случай, кажется, предельно ясный. Я получил письмо от председателя правления его банка, который почему-то считает, что Грин говорит правду.

Мистер Ридер поднял глаза с тем скорбным выражением лица, которое неизменно появлялось у него, когда он был озадачен. — Вот показания полицейского Бёрнетта, — сказал он. — Возможно, сэр, вы сможете пролить на это свет. Полицейский Бёрнетт утверждает в своих показаниях… позвольте мне зачитать:

«Некоторое время назад, прежде чем дойти до здания банка, я заметил мужчину, стоявшего на углу улицы прямо возле банка. Я отчетливо разглядел его в свете проезжавшего мимо почтового фургона. Я не придал его присутствию значения и больше его не видел. Этот человек вполне мог обойти квартал и подойти к дому №120 по Фирлинг-авеню, оставшись незамеченным для меня. Сразу после того, как я его увидел, моя нога наткнулась на какой-то кусок железа на тротуаре. Я направил луч фонаря на предмет и обнаружил, что это старая подкова; ранее в тот же вечер я видел, как с этой самой подковой играли дети. Когда я снова посмотрел в сторону угла, мужчина исчез. Должно быть, он увидел свет моего фонаря. Больше я никого не видел, и, насколько мне помнится, в окнах дома Грина, когда я проходил мимо, свет не горел».

Мистер Ридер поднял глаза. — Ну и что? — пожал плечами прокурор. — Ничего примечательного в этом нет. Вероятно, это был сам Грин: он обогнул квартал и зашел со спины констебля.

Мистер Ридер почесал подбородок. — Да, — задумчиво произнес он, — да-а… — Он неловко заерзал на стуле. — Не сочтут ли это неуместным, если я проведу несколько расспросов независимо от полиции? — робко спросил он. — Мне бы не хотелось, чтобы они подумали, будто какой-то дилетант вмешивается в их законные обязанности.

— На здоровье! — сердечно отозвался прокурор. — Поезжайте и повидайтесь с офицером, ведущим это дело. Я дам вам записку к нему. Для моих сотрудников вовсе не редкость проводить отдельное расследование, хотя боюсь, вы обнаружите очень мало. Скотленд-Ярд перекопал там всю землю.

— А самого человека повидать разрешается? — замялся Ридер. — Грина? Ну конечно! Я пришлю вам необходимое распоряжение.

Свет угасал в сером, порывистом небе, и временами принимался идти дождь, когда мистер Ридер с неизменным свернутым зонтом на руке и поднятым воротником пальто перешагнул через мрачные ворота тюрьмы Брикстон. Его провели в камеру, где сидел убитый горем человек, обхватив голову руками и уставившись блеклыми глазами в пустоту.

— Это правда, правда! Каждое слово, — почти разрыдался Грин. Это был бледный, склонный к лысине мужчина с жидкими, начинающими седеть усами желтоватого оттенка. Ридер с его феноменальной памятью на лица узнал его в то же мгновение, хотя Грину потребовалось некоторое время, чтобы признать в нем старого знакомого.

— Да, мистер Ридер, теперь я вас вспомнил. Вы тот самый джентльмен, который поймал меня в прошлый раз. Но я исправился, жил честно как по струнке. Я не взял ни единого фартинга, который бы мне не принадлежал. Что подумает моя бедная девочка…

— Вы женаты? — сочувственно поинтересовался мистер Ридер. — Нет, но собирался — довольно поздно для меня. Она почти на тридцать лет моложе, и она лучшая девушка из всех, кто когда-либо…

Ридер выслушал последовавшую за этим восторженную тираду, и лицо его становилось все более меланхоличным. — Слава Богу, в суд она не приходила, но всю правду знает. Мой друг рассказал, что она просто сама не своя от горя.

— Бедная душа! — мистер Ридер покачал головой. — И ведь это случилось прямо в ее день рождения, — с горечью добавил мужчина.

— Она знала, что вы собираетесь уехать? — Да, я сказал ей накануне вечером. Но впутывать её в это дело я не стану. Если бы мы были помолвлены как положено, тогда другое дело; но она замужем и сейчас разводится с мужем, только вот решение суда еще не вступило в законную силу. Вот почему я нигде не появлялся с ней и редко виделся. И, конечно же, никто не знал о нашей помолвке, хотя мы жили на одной улице.

— На Фирлинг-авеню? — спросил Ридер, и управляющий банком уныло кивнул. — Ее выдали замуж в семнадцать лет за какого-то мерзавца. Для меня это было сущим наказанием — таиться и скрывать наши отношения, сознавая, что никто не знает о помолвке. К ней вовсю подбивали клинья всякие паршивые типы, а мне оставалось только стискивать зубы и молчать. Несносные люди! Да вот хоть этот дурак Бёрнетт, который меня арестовал — он ведь тоже по ней сох. Стихи ей пописывал… Кто бы мог подумать, что полицейские способны на такое, правда?

Столь вопиющее несоответствие, как поэт в полицейском мундире, похоже, ничуть не шокировало сыщика. — Поэзия живет в каждой душе, мистер Грин, — мягко заметил он, — а полицейский — тоже человек.

И хотя он так легко отмахнулся от чудачества констебля, образ поэтичного полицейского не выходил у него из головы всю дорогу до дома на Брокли-роуд и занимал его мысли до самого сна.

Было без четверти восемь утра, и казалось, что мир населен исключительно молочниками и посвистывающими разносчиками газет, когда мистер Дж. Г. Ридер свернул на Фирлинг-авеню.

Он лишь на секунду задержался возле здания банка, которое уже давно перестало внушать местным жителям благоговейный трепет, и продолжил свой путь по широкой улице. По обеим сторонам дороги тянулись ряды хорошеньких вилл — хорошеньких, несмотря на их разительное фамильное сходство. Перед каждым домом был разбит палисадник, где-то засеянный просто газонной травой, где-то украшенный аккуратными клумбами. Дом Грина был восемнадцатым по счету на правой стороне улицы. Здесь он жил вместе с кухаркой-экономкой. Судя по всему, садоводство не входило в число его увлечений, поскольку весь палисадник зарос травой, которой позволялось расти как вздумается.

Перед двадцать шестым домом мистер Ридер остановился и с легким интересом оглядел синие шторы, закрывавшие каждое окно. Очевидно, мисс Магда Грейн питала слабость к цветам: герань плотно заполняла оконные ящики и красовалась через равные промежутки вдоль крошечного бордюра под эркером. В центре лужайки была разбита круглая клумба с единственным кустом роз, на котором не было цветов, а листья поникли и побурели.

Когда он поднял глаза к верхнему окну, штора медленно поползла вверх, и он смутно разглядел силуэт за белыми кружевными занавесками. Мистер Ридер поспешно зашагал прочь, словно пойманный за чем-то неприличным, и продолжал свою прогулку, пока не дошел до большого садового питомника, занимавшего угловой участок в самом конце улицы.

Здесь он остановился на некоторое время в глубоком созерцании. Опершись рукой на железную ограду, он невидящим взором уставился на бесконечные ряды теплиц. В этой позе он пробыл так долго, что один из садовников — вполне закономерно решив, что незнакомец высматривает лазейку в сад — подошел к нему тяжелой, неторопливой походкой человека, зарабатывающего на жизнь трудом на земле, и спросил, нужен ли ему кто-нибудь.

— Многие, — вздохнул мистер Ридер, — очень многие!

Оставив озадаченного работника размышлять над этой дерзостью, он медленно двинулся в обратном направлении. Возле дома №412 он снова остановился, открыл маленькую железную калитку и прошел по дорожке к парадной двери. На стук ответила маленькая девочка и проводила его в гостиную.

Комната была обставлена небогато — точнее сказать, почти пуста. Коридор покрывала полоса совершенно нового линолеума, а вся меблировка гостиной состояла из плетеных кресел, небольшого узорчатого ковра и стола. Над головой послышался стук шагов — шагов по голым доскам, — а затем дверь отворилась и вошла девушка.

Она была миловидна, но красотой несколько тяжеловесной, а на её лице лежала печать глубокого страдания. Оно было бледным и осунувшимся; глаза казались заплаканными, будто она плакала совсем недавно. — Мисс Магда Грейн? — спросил он, поднимаясь ей навстречу. Она кивнула.

— Вы из полиции? — быстро спросила она.

— Не совсем из полиции, — осторожно поправил он. — Я занимаю… хм… должность в ведомстве государственного обвинителя. Это ведомство аналогично столичной полиции, но существует отдельно от неё.

Она нахмурилась, а затем произнесла: — Я всё думала, придёт ли кто-нибудь ко мне. Вас прислал мистер Грин?

— Мистер Грин упомянул о вашем существовании, но он меня не посылал.

В ту же секунду на её лице промелькнуло выражение, которое едва не поразило его. Это длилось лишь неуловимое мгновение: эмоция вспыхнула и угасла так быстро, что нетренированный взгляд вряд ли бы успел её уловить.

— Я ждала, что кто-нибудь придёт, — сказала она и тут же спросила: — Но зачем он это сделал?

— Вы думаете, он виновен?

— Так считает полиция, — она глубоко вздохнула. — Господи, лучше бы я никогда не видела… этого места!

Он не ответил; его взгляд блуждал по комнате. На бамбуковом столике стояла старая ваза, небрежно наполненная золотистыми хризантемами на редкость красивого сорта. Точнее, почти вся наполненная — посреди них цвела крупная осенняя астра, выглядевшая сиротливо, словно парвеню, случайно затесавшийся в благородное общество.

— Вы любите цветы? — негромко спросил он.

Она равнодушно взглянула на вазу. — Да, люблю. Это служанка их туда поставила, — и добавила: — Как вы думаете, его повесят?

Эта жестокость вопроса, заданного без тени сомнения, покоробила Ридера. — Обвинение очень серьёзное, — ответил он. — Скажите, а у вас есть фотография мистера Грина?

Она нахмурилась. — Да. Она вам нужна?

Он кивнул.

Стоило её шагам затихнуть за дверью, как он тут же оказался у бамбукового столика и вынул цветы. Как он и разглядел сквозь стекло, они были грубо перевязаны бечёвкой. Он осмотрел стебли: его первое предположение снова подтвердилось — цветы не были срезаны, их безжалостно сорвали прямо со стеблями. Под бечёвкой обнаружился клочок бумаги, в который стебли были обёрнуты изначально. Это был вырванный из блокнота лист; он отчётливо видел красные линеечки, но написанные карандашом строчки было не разобрать.

Услышав её шаги на лестнице, он вернул цветы в вазу, и когда она вошла, он уже спокойно смотрел в окно на улицу.

— Благодарю вас, — сказал он, принимая от неё фотографию. На обороте красовалась нежная надпись. — Он говорил, что вы замужем, сударыня?

— Да, замужем, но фактически в разводе, — отрезала она.

— Давно вы здесь живёте?

— Около трёх месяцев, — ответила она. — Он сам хотел, чтобы я жила здесь.

Он снова взглянул на фотографию. — Вы знакомы с констеблем Бёрнеттом?

Он заметил, как густой румянец залил её лицо и тут же сошёл на нет. — Да, знаю я этого слюнявого дурака! — зло бросила она. Но, сообразив, что сорвавшееся слово было не совсем приличным для леди, добавила более мягким тоном: — Мистер Бёрнетт ужасно сентиментален, а я не люблю таких людей, особенно… ну, вы понимаете, мистер…

— Ридер, — подсказал джентльмен.

— Вы понимаете, мистер Ридер, когда девушка помолвлена и находится в моём положении, подобное внимание не очень-то уместно.

Ридер пристально смотрел на неё. В том, что она искренне расстроена и удручена, сомнений не было. В вопросах человеческих эмоций и того, какие следы они оставляют на лице, мистер Ридер был почти таким же авторитетом, как Мантегацца.

— В ваш день рождения. Как это печально! Значит, вы родились семнадцатого октября. Вы ведь англичанка?

— Да, англичанка, — коротко бросила она. — Я родилась в Уолуорте… то есть в Уоллингтоне. Раньше я жила в Уолуорте.

— Сколько вам лет?

— Двадцать три, — ответила она.

Мистер Ридер снял очки и принялся протирать их большим шёлковым платком. — Всё это невыразимо печально, — произнес он. — Я рад, что мне представилась возможность поговорить с вами, барышня. Я вам искренне сочувствую.

И с этим довольно неудовлетворительным напутствием он откланялся.

Она закрыла за ним дверь и сквозь окно увидела, как он остановился посреди дорожки, поднял что-то с клумбы и пошёл дальше. Нахмурившись, она гадала, зачем этот пожилой мужчина подобрал подкову, которую она сама выбросила в окно прошлым вечером. Кусок ржавой стали перекочевал в задний карман сюртука мистера Ридера, и тот в глубокой задумчивости направился к садовому питомнику: у него оставалось ещё несколько вопросов.