Следствие ведёт мистер Ридер
- -
- 100%
- +
Сотрудники десятого участка как раз строились перед разводом на службу, когда в дежурную комнату робко вошёл мистер Ридер и предъявил свои полномочия дежурному инспектору.
— О, конечно, мистер Ридер, — приветливо отозвался офицер. — Мы получили записку из прокуратуры. Кажется, я имел удовольствие работать с вами по тому крупному делу о «липе» [1] несколько лет назад. Чем могу помочь?.. Бёрнетт? Да, он здесь.
[1] «Липа» (жарг.) — фальшивые банкноты Банка Англии.
Он выкрикнул имя, и из строя вышел молодой, симпатичный полицейский. — Это он обнаружил убийство, теперь представлен к повышению, — вполголоса пояснил инспектор. — Бёрнетт, этот джентльмен из прокуратуры, хочет с тобой побеседовать. Проходите в мой кабинет, мистер Ридер.
Молодой полицейский козырнул и последовал за шаркающей фигурой в тишину инспекторского кабинета. Это был уверенный в себе молодой человек: его имя и портрет уже украшали газетные полосы, намёк на повышение стал почти свершённым фактом, а перед глазами маячила перспектива блестящей карьеры.
— Мне сказали, что вы в некотором роде поэт, офицер, — начал мистер Ридер.
Бёрнетт покраснел. — Ну… да, сэр. Пописываю немного, — признался он.
— Любовную лирику, верно? — мягко спросил Ридер. — Ночью ведь находится время… хм… для таких фантазий. Да и нет лучшего вдохновения, чем… хм… любовь, офицер.
Лицо Бёрнетта стало пунцовым. — Бывало, я писал по ночам, сэр, — ответил он, — но службой я никогда не пренебрегал.
— Разумеется, — пробормотал мистер Ридер. — У вас поэтическая натура. И это была весьма поэтичная мысль — нарвать цветов посреди ночи…
— Садовник сам сказал, что я могу брать любые цветы, какие захочу! — поспешно перебил Бёрнетт. — Я не сделал ничего дурного.
Ридер согласно наклонил голову. — Я знаю. Вы собирали цветы в темноте — кстати, вместе с хризантемами случайно сорвали и осеннюю астру, — привязали к ним своё стихотворение и оставили на крыльце вместе с… хм… подковой. А я-то всё думал, откуда взялась эта подкова.
— Я забросил их ей… то есть на подоконник дамы, — поправил его смущённый молодой человек. — Честно говоря, эта мысль пришла мне в голову, только когда я уже прошёл мимо дома…
Мистер Ридер подался вперёд. — Вот это-то я и хотел подтвердить, — тихо произнёс он. — Мысль оставить цветы пришла к вам только после того, как вы миновали её дом? И подкова навела вас на эту мысль? Тогда вы вернулись, нарвали цветов, перевязали их листком с уже готовым стихотворением и забросили в её окно… имя дамы мы можем не упоминать.
На лице констебля Бёрнетта отразилась целая гамма чувств. — Не знаю, как вы догадались, но всё именно так и было. Если я нарушил устав…
— Быть влюблённым — это не нарушение устава, — серьёзно ответил мистер Дж. Г. Ридер. — Любовь — прекрасное чувство. Я часто об этом читал.
Мисс Магда Грейн уже оделась для дневной прогулки и поправляла шляпку, когда увидела, как тот странный утренний посетитель снова идёт по мозаичной дорожке к её дому. За его спиной она узнала детектива, занимавшегося делом Грина. Прислуги дома не было, так что открыть дверь могла только она сама.
Она быстро скользнула за туалетный столик в нишу эркера и посмотрела на улицу. Так и есть: у обочины стояло такси, которое обычно сопровождало подобные визиты, а рядом с водителем ждал ещё один человек — без сомнения, легавый.
Она приподняла матрас своей кровати, достала спрятанную там плоскую пачку банкнот и сунула их в сумочку. Затем на цыпочках вышла на лестничную площадку, прокралась в пустую заднюю комнату и, распахнув окно, спрыгнула на плоскую крышу кухни. Ещё минута — и она была уже в саду, а оттуда выскочила через заднюю калитку.
Дома стояли спиной друг к другу, и между ними тянулся узкий проход. Не успел мистер Ридер устать от стука в парадную дверь, как девушка уже была на Хай-стрит и садилась в трамвай. Насколько мистеру Ридеру было известно, больше он её никогда не видел.
По просьбе государственного обвинителя мистер Ридер заглянул к своему начальнику домой после обеда и рассказал эту удивительную историю.
— Грин, который во время войны получил редкое для него продвижение по службе в обход более опытных коллег за особые заслуги, несомненно, был бывшим каторжником. И он говорил чистую правду, когда утверждал, что получил письмо от человека, отбывавшего вместе с ним срок. Имя этого шантажиста — Артур Джордж Крейтер, более известный как Моллинг!
— Неужели ночной сторож? — в изумлении воскликнул прокурор.
Мистер Ридер печально кивнул. — Да, сэр, именно Артур Моллинг. Его дочь, мисс Магда Крейтер, действительно, как она сама верно заметила, родилась в Уолуорте семнадцатого октября 1900 года. Позже она исправилась на Уоллингтон, но сначала-то назвала Уолуорт. Замечено, что когда люди берут вымышленные фамилии, они редко меняют свои настоящие имена, поэтому «Магду» оказалось легко идентифицировать.
Очевидно, Моллинг спланировал это ограбление банка чрезвычайно тщательно. Он перевёз дочь в Илинг под чужой фамилией и сумел устроить её знакомство с мистером Грином. Задача Магды заключалась в том, чтобы втереться в доверие к Грину и выведать всё, что возможно. Не исключено, что в её обязанности входило и снятие слепков с ключей. Узнал ли Моллинг в управляющем старого лагерного знакомого сам или получил эти сведения от дочери — мы уже никогда не узнаем. Но как только эта информация попала к нему в руки, он, по всей вероятности, увидел в ней прекрасную возможность ограбить банк и свалить всю вину на управляющего.
Роль девушки сводилась к образу женщины, находящейся в процессе развода, и должен признаться, это ставило меня в тупик, пока я не понял, что Моллинг ни при каких обстоятельствах не желал, чтобы имя его дочери связывали с управляющим банка.
Для налёта была выбрана ночь на семнадцатое число. План Моллинга по устранению управляющего сработал. Сторож увидел письмо на столе в личном кабинете Грина, прочитал его, забрал ключи — хотя у него, скорее всего, был дубликат — и в подходящий момент выгреб из банковских сейфов столько портативных денег, сколько смог унести. Он поспешно перетащил их к дому на Фирлинг-авеню и закопал на круглой клумбе в палисаднике прямо под кустом роз. Я сразу предположил, что что-то мешало правильному питанию этого несчастного куста, когда впервые его увидел. Остаётся только надеяться, что растение не погибло окончательно; я уже распорядился пересадить его и хорошенько удобрить почву.
— Да-да, — нетерпеливо прервал его прокурор, которого садоводство совершенно не интересовало.
— Сажая этот куст — а делал он это в большой спешке, — Моллинг расцарапал себе руку. У роз, как известно, есть шипы, и я специально отправился в Илинг, чтобы отыскать тот самый куст роз, который оставил царапины на его ладони. Спешно вернувшись в банк, он стал ждать, зная, что констебль Бёрнетт должен пройти мимо в строго определённое время. Банка с хлороформом была приготовлена заранее, наручники и ремни ждали своего часа. Он стоял на углу улицы, пока не увидел отблеск фонаря Бёрнетта. После этого он вбежал в банк, оставив дверь приоткрытой, сам затянул на себе ремни, защёлкнул наручники и лёг на пол, рассчитывая, что полицейский вот-вот войдёт, обнаружит открытую дверь и спасёт его до того, как будет причинён серьёзный вред.
Но у констебля Бёрнетта завязались приятные отношения с его дочерью. Без сомнения, она получила от отца указание быть с ним как можно любезнее. Бёрнетт был молодым человеком с поэтическим складом души; он помнил, что у неё день рождения, и когда он шёл по улице, его нога наткнулась на старую подкову. Тут ему и пришла в голову мысль вернуться, прикрепить подкову к цветам, которые садовник разрешил ему нарвать, и положить этот скромный букет, так сказать, к ногам своей дамы — поэтичная идея, вполне достойная лучших традиций столичной полиции! Он так и поступил, но это заняло некоторое время. И пока этот молодой человек предавался амурным фантазиям — Артур Крейтер умирал!
Через несколько секунд после того, как он лёг, сознание, должно быть, покинуло его… Хлороформ продолжал капать, и когда полицейский в конце концов добрался до банка — на десять минут позже положенного времени, — мужчина был уже мёртв!
Государственный обвинитель откинулся на спинку своего кожаного кресла и с изумлением посмотрел на нового подчинённого. — Как, чёрт возьми, вам удалось связать всё это воедино? — спросил он в крайнем удивлении.
Мистер Ридер печально покачал головой. — У меня есть это извращение, — проговорил он. — Это ужасное несчастье, но это так. Я во всём вижу дурное… в увядающих розовых кустах, в подковах и даже в поэзии. У меня криминальный склад ума. Это прискорбно!
II. Охота за сокровищами
В криминальных кругах бытует стойкое поверье, будто даже самый скромный детектив — человек весьма состоятельный, а свои тайные богатства он нажил воровством, взяточничеством и шантажом. На полях и в каменоломнях, в портняжных мастерских, прачечных и пекарнях полусотни окружных тюрем и трёх каторжных учреждений только и судачат о том, что все высокопоставленные сыщики неправедными путями накопили себе столько земных сокровищ, что служба для них — лишь хобби, а официальное жалованье — самая ничтожная часть их доходов.
Поскольку мистер Дж. Г. Ридер уже более двадцати лет имел дело исключительно с банковскими грабителями и фальшивомонетчиками, то есть с аристократами и капиталистами преступного мира, легенда приписывала ему владение загородными домами и колоссальными тайными резервами. Разумеется, никто не считал, что он держит эти деньги в банке. Все сходились во мнении, что он слишком умён, дабы рисковать быть раскрытым властями. Нет, деньги были где-то спрятаны. Сотни переступивших закон людей лелеяли заветную мечту: однажды отыскать этот тайник и безбедно жить до конца своих дней. Единственным утешительным аспектом его богатства (в этом сходились все) было то, что старик — а ему перевалило за пятьдесят — не сможет унести деньги с собой на тот свет, ведь золото при определённой температуре плавится, а первоклассные ценные бумаги редко печатают на асбестовой бумаге.
Как-то в субботу директор прокуратуры обедал в своём клубе с судьёй Высшего королевского суда — а суббота, как известно, один из двух дней в неделю, когда судью кормят как следует. Разговор плавно перетёк на некоего мистера Дж. Г. Ридера, начальника ищейки из ведомства директора.
— Он способный малый, — неохотно признал директор, — но я терпеть не могу его шляпу. Такую кокетливую модель носил один небезызвестный политик, — он назвал имя видного государственного деятеля. — И я просто ненавижу его чёрный сюртук. Когда люди видят, как он входит в контору, они думают, что это помощник коронера. Но дело своё он знает. Его бакенбарды — это просто тихий ужас, и у меня такое чувство, что если я поговорю с ним пожёстче, он разрыдается — нежнейшая душа. Слишком уж нежная для моей работы. Он извиняется перед курьером каждый раз, когда звонит в колокольчик!
Судья, неплохо разбиравшийся в человеческой природе, ответил с ледяной улыбкой: — Сдаётся мне, по вашему описанию он скорее похож на потенциального убийцу, — цинично заметил он.
В своём преувеличении почтенный судья был несправедлив к мистеру Дж. Г. Ридеру, поскольку тот был совершенно неспособен нарушить закон. И всё же многие люди составляли абсолютно неверное представление о безобидности этого человека. Одним из них был некий Лью Коль, который совмещал печать фальшивых банкнот с банальными квартирными кражами.
«Пуганые птицы долго живут» — поговорка избитая, но, как и всё избитое, верная. В десятках случаев, когда мистер Дж. Г. Ридер сходил со свидетельской трибуны, он ловил на себе зловещий взгляд человека на скамье подсудимых и с мягким интересом выслушивал разнообразные обещания относительно того, что с ним сделают в ближнем или отдалённом будущем. Будучи крупным авторитетом по фальшивым купюрам, он отправил за решётку немало народу.
Этот кроткий человек видел заключённых, исходивших пеной от ярости; видел их бледными и посиневшими от злобы; слышал их завывания и проклятия. И он же встречал этих людей после их освобождения — они оказывались вполне любезными малыми, которым было и совестно, и смешно вспоминать свои давние вспышки гнева и жуткие угрозы.
Но когда в начале 1914 года Лью Коля приговорили к десяти годам каторжных работ, тот не стал выкрикивать проклятия и не клялся вырвать у мистера Ридера сердце, лёгкие и прочие жизненно важные органы из его тщедушного тела.
Лью просто улыбнулся, и его глаза на какую-то долю секунды встретились с глазами сыщика. Взгляд фальшивомонетчика — водянисто-голубой, изучающий — не выражал ни ненависти, ни ярости. Вместо этого он без лишних слов говорил: «При первой же возможности я тебя убью».
Мистер Ридер прочитал это послание и тяжело вздохнул, поскольку терпеть не мог никакой суеты и в глубине души обижался на несправедливость того, что его делают лично ответственным за выполнение общественного долга.
Прошло много лет, и в судьбе мистера Ридера произошли значительные перемены. От узкой специализации по поимке изготовителей фальшивых банкнот он перешёл к более широкой практике в бюро государственного обвинителя, но улыбку Лью он так и не забыл.
Работа в Уайтхолле была не слишком обременительной и весьма любопытной. К мистеру Ридеру стекалось большинство анонимных писем, которые директор получал пачками. В основном они говорили сами за себя, и не требовалось особого ума, чтобы разгадать их подоплёку. Ревность, злоба, банальное желание напакостить, а изредка и шкурный интерес нажиться на предоставленных сведениях — вот что стояло за большинством из них. Но порой попадалось и такое:
«Сэр Джеймс собирается жениться на своей кузине, а ведь не прошло и трёх месяцев с тех пор, как его бедная жена упала за борт с ла-маншского парохода по пути в Кале. Во всём этом деле есть что-то очень подозрительное. Мисс Маргарет его не любит, она знает, что ему нужны её деньги. И почему меня отослали в Лондон в ту самую ночь? К тому же он терпеть не может водить машину в темноте. Странно, что в ту ночь, когда лил как из ведра, он непременно захотел сесть за руль».
Это конкретное письмо было подписано: «Друг». У правосудия всегда находится множество таких друзей.
«Сэром Джеймсом» был сэр Джеймс Тизермайт, который во время войны возглавлял какое-то новое государственное ведомство и за свои заслуги удостоился титула баронета. — Проверьте это, — распорядился директор, увидев письмо. — Кажется, я помню, что леди Тизермайт утонула в море.
— Девятнадцатого декабря прошлого года, — торжественно произнёс мистер Ридер. — Они с сэром Джеймсом направлялись в Монте-Карло, сделав остановку в Париже. Сэр Джеймс, у которого дом под Мейдстоном, доехал на машине до Дувра и оставил её в гараже отеля «Лорд Уилсон». Ночь была бурной, переправа выдалась тяжёлой. Они были уже на полпути, когда сэр Джеймс прибежал к пурсеру и заявил, что потерял жену. Её багаж оставался в каюте, там же лежали паспорт, билет на поезд и шляпа, но саму даму так и не нашли, да и вообще больше никто её не видел.
Директор кивнул. — Вижу, вы уже ознакомились с делом.
— Я помню его, — отозвался мистер Ридер. — Это дело — один из моих любимых предметов для размышлений. К сожалению, я во всём вижу дурное, и мне часто приходило в голову, как легко… Но боюсь, у меня предвзятый взгляд на жизнь. Обладать криминальным складом ума — ужасный недостаток.
Директор подозрительно посмотрел на него. Он никогда не был до конца уверен, говорит ли мистер Ридер серьёзно. В данный момент его серьёзность не вызывала сомнений. — Письмо, конечно, написал уволенный шофёр, — начал директор.
— Томас Дейфорд, проживающий по адресу: Баррак-стрит, 179, Мейдстон, — закончил мистер Ридер. — В настоящее время он работает в Кентской автобусной компании. У него трое детей, двое из которых — близнецы, очаровательные маленькие разбойники.
Начальник беспомощно рассмеялся. — Будем считать, что вы всё знаете! — сдался он. — Выясните, что стоит за этим письмом. Сэр Джеймс — птица важная в Кенте, мировой судья, и у него сильные политические связи. В этом письме, разумеется, ничего нет. Действуйте осторожнее, Ридер. Если от этого дела пойдёт какая-то отдача обратно в министерство, вся она обрушится на вас — в стократном размере!
У мистера Ридера были свои собственные представления о том, как действовать осторожно. На следующее утро он отправился в Мейдстон. Найдя автобус, который проезжал мимо ворот поместья Элфреда-Мэнор, он с комфортом и экономией покатил вглубь графства, зажав свернутый зонт между коленями. Проехав через ворота, он миновал длинную, извилистую тополиную аллею и вскоре увидел серое здание старинной усадьбы.
В глубоком кресле на лужайке он заметил девушку с книгой на коленях. Очевидно, она тоже увидела его, потому что поднялась, как только он ступил на траву, и поспешила навстречу. — Я мисс Маргарет Лезерби. Вы от… — она назвала известную адвокатскую контору, и лицо её вытянулось, когда мистер Ридер с сожалением открестился от связей с этими светилами юриспруденции.
Она была настолько мила, насколько могут сделать девушку безупречный цвет лица и округлое, не обременённое излишним интеллектом личико. — Я думала… Вы хотите видеть сэра Джеймса? Он в библиотеке. Если вы позвоните, одна из горничных проведёт вас к нему.
Если бы мистер Ридер принадлежал к числу людей, которых хоть что-то способно удивить, его бы озадачила сама мысль о том, что девушка с собственным состоянием может выйти замуж за мужчину гораздо старше себя против своей воли. Однако сейчас здесь не было особой тайны. Мисс Маргарет пошла бы за любого волевого мужчину, который проявил бы настойчивость. «Даже за меня», — с некоторой меланхолической усладой подумал мистер Ридер.
Звонить в колокольчик не потребовалось. В дверях показался высокий широкоплечий мужчина в костюме для гольфа. Его светлые длинные волосы спадали на лоб густой ровной прядью. Тяжёлые рыжевато-коричневые усы скрывали рот и свисали над длинным, волевым подбородком. — Ну? — агрессивно спросил он.
— Я из ведомства государственного обвинителя, — пробормотал мистер Ридер. — Нами было получено анонимное письмо.
Его блеклые глаза неотрывно следили за лицом собеседника.
— Войдите, — буркнул сэр Джеймс.
Закрывая дверь, он бросил быстрый взгляд сначала на девушку, а затем на тополиную аллею.
— Я тут жду одного идиота-адвоката, — бросил он, распахивая дверь комнаты, которая явно служила библиотекой.
Голос его звучат ровно; ни единым вздрагиванием ресниц он не выдал ни малейшей тревоги, когда Ридер сообщил ему о цели своего визита.
— Ну так что там насчёт этого анонимного письма? Вы ведь не принимаете близко к сердцу подобную чушь, верно?
Мистер Ридер аккуратно пристроил свой зонт и котелок с плоской тульей на стул, после чего достал из кармана документ и протянул его баронету. Тот насупился, пробегая глазами строчки. Было ли это плодом живого воображения мистера Ридера, или жесткий взгляд сэра Джеймса действительно слегка смягчился по мере чтения?
— Это какая-то сказка про белого бычка: якобы кто-то видел, как в Париже распродают драгоценности моей жены, — сказал он. — В этом нет ни капли правды. Я могу отчитаться за каждую безделушку моей покойной супруги. В ту кошмарную ночь я забрал шкатулку с драгоценностями с собой. Почерк мне незнаком. Кто этот лживый мерзавец, написавший это?
Мистера Ридера ещё никогда в жизни не называли лживым мерзавцем, но он принял это определение с поразительной кротостью.
— Я и сам подумал, что это неправда, — согласился он, покачивая頭ой. — Я очень тщательно изучил все детали этого дела. Вы уехали отсюда во второй половине дня…
— Ночью, — резко оборвал его баронет. Он явно не был расположен обсуждать эту тему, но умоляющий взгляд мистера Ридера оказался неотразим. — До Дувра всего восемьдесят минут езды. К пирсу мы подъехали в одиннадцать часов, примерно одновременно с поездом, и сразу же поднялись на борт. Я взял у пурсера ключ от каюты, устроил там её светлость и занёс багаж.
— Её светлость хорошо переносила качку?
— Да, очень хорошо. В ту ночь она чувствовала себя замечательно. Я оставил её в каюте дремать, а сам пошёл прогуляться по палубе…
— Шёл сильный дождь, и море нехило штормило, — кивнул Ридер, будто соглашаясь с какими-то прежними словами собеседника.
— Да. Но я переношу качку прилично… В общем, вся эта история с драгоценностями моей бедной жены — сущая нелепица. Можете так и передать директору с моими наилучшими пожеланиями.
Он открыл дверь перед посетителем, и мистеру Ридеру потребовалось некоторое время, чтобы спрятать письмо назад в карман и собрать свои вещи.
— У вас прекрасное поместье, сэр Джеймс, просто чудесное. Обширные владения?
— Три тысячи акров, — на этот раз баронет даже не пытался скрыть своего нетерпения. — Всего хорошего.
Мистер Ридер неспешно пошёл по подъездной дорожке, и его феноменальная память уже вовсю работала.
Он пропустил автобус, на который без труда мог бы успеть, и побрёл, казалось бы, бесцельно, вдоль извилистой дороги, тянувшейся параллельно границам владений баронета. Пройдя с четверть мили, он наткнулся на просёлочную дорогу, отходившую под прямым углом от шоссе и обозначавшую, как он догадался, южную границу поместья. На углу, за грозными железными воротами, стоял старый каменный домик смотрителя. Сторожка находилась в плачевном, запущенном состоянии: черепица на крыше съехала, окна были засаленными или выбитыми, а крошечный палисадник густо зарос щавелем и чертополохом. За воротами виднелась узкая, заросшая сорняками аллея, которая скрывалась из виду в дальней роще.
Услышав стук закрывающейся крышки почтового ящика, он обернулся и увидел почтальона, садившегося на велосипед.
— Что это за место? — спросил мистер Ридер, задерживая отъезд почтальона.
— Южная сторожка — собственность сэра Джеймса Тизермайта. Ей сейчас вообще не пользуются. Уже много лет стоит заброшенной, уж не знаю почему. А ведь отсюда срезать путь можно, если ехать в ту сторону.
Мистер Ридер пошёл вместе с ним к деревне. Он умел мастерски выуживать информацию даже из самых немногословных собеседников, а этот почтальон вовсе не был молчуном.
— Да уж, бедная леди! Она была такой хрупкой — из тех вечных потрёпанных по жизни покойников, которые умудряются пережить многих здоровых мужчин.
Мистер Ридер задал вопрос наугад и попал в яблочко самым неожиданным образом.
— Да, её светлость качку как раз не выносила. Я это точно знаю, потому что каждый раз, как ехать за границу, она заказывала бутылочку того средства, что люди принимают от морской болезни. Я ей кучу этих бутылок перетаскал, пока они не появились у Рейкса в аптеке. «Друг путешественника Пикера» — вот как оно называлось. Мистер Рейкс как раз на днях жаловался, что у него завалялось полдюжины этих бутылок, и он ума не приложит, куда их девать. У нас в Клаймбери никто отродясь в море не выходил.
Мистер Ридер дошёл до деревни и принялся растрачивать своё драгоценное время в самых неподходящих местах: в аптеке, в кузнице, на скромном строительном дворе. В итоге он успел на последний автобус до Мейдстона, а там, по счастливой случайности, и на последний поезд до Лондона.
И на следующий день на вопрос директора он ответил в своей обычной туманной манере: — Да, я видел сэра Джеймса. Весьма любопытный человек.
Это было в пятницу. Всю субботу он был занят, а воскресное утро принесло ему новое развлечение.
В это погожее воскресное утро мистер Ридер, облачённый в цветастый халат, с ногами, обутыми в чёрные бархатные туфли, стоял у окна своего дома на Брокли-роуд и созерцал безлюдную улицу. Колокол местной церкви, которая считалась «высокой», уже отзвонил к ранней мессе, и в поле зрения не было ни одной живой души, кроме чёрного кота, спавшего в лучах солнца на верхней ступеньке дома напротив. Было полвосьмого утра, а мистер Ридер сидел за столом аж с шести, работая при искусственном свете, поскольку дело шло к концу октября.
Из полукруглого эркера окна ему был виден кусок Люишем-Хай-роуд и часть Таннерс-хилл, прежде чем та ныряла под железнодорожный мост и уходила прямиком в Дептфорд.
Вернувшись к столу, он распечатал пачку самых дешёвых сигарет и, закурив одну, затянул её весьма дилетантским образом. Он курил сигареты скорее как женщина, которая их терпеть не может, но чувствует, что так положено по этикету.