Симаррон

Предисловие

В этой книге правдивыми являются лишь самые фантастические и невероятные события. Здесь не делается попытка изложить буквальную историю Оклахомы. Все персонажи, города и многие события, описанные в книге, являются вымышленными. Но благодаря изучению скудных доступных записей, документов и исторических источников (включая фонды Исторической библиотеки штата Оклахома), а также благодаря многочисленным беседам с мужчинами и женщинами, прожившими в Оклахоме со дня «Открытия», мне, надеюсь, удалось уловить нечто из духа, колорита, динамики и жизни этого невероятного штата. Безусловно, «Бег», воскресное богослужение в игорном шатре, смерть Исайи и Ариты Красное Перо, поимка банки с нитроглицерином, многие перестрелки, большинство описательных отрывков, весь период нефтяной лихорадки и материал об индейцах осейдж в полном объеме — все это основано на реальных событиях. Во многих случаях совершенно правдивый материал отбрасывался как непригодный для использования, поскольку он был настолько мелодраматичен, настолько абсурден, что казался слишком странным для мира художественной литературы.

Города Осейдж в Оклахоме не существует. Это смесь, пожалуй, пяти реально существующих городов Оклахомы. «Кид» не является тем самым печально известным Билли Кидом из прошлых времён. Не было никакого Янси Кравата — он представляет собой смесь нескольких ярких оклахомских персонажей прошлого и настоящего. Сабры Крават не существует, но она воплощена в десятках яркоглазых, седовласых, чрезвычайно интересных женщин шестидесяти пяти лет и около того, которые рассказывали мне много странных вещей, пока мы беседовали, раскачиваясь на крыльце одного из домов в Оклахоме (теперь затененном деревьями).

В Оклахоме могло случиться что угодно. Практически всё и случилось.

Эдна Фербер

I

Все Венаблы сидели за воскресным обедом. Все эти красивые, типично «венейбловские» лица были обращены, завороженные, к Янси Кравату, который говорил. Совокупный эффект был почти ослепительным, словно от накаливания; но Янси Крават не был ослеплён. Словно солнце, окружённое меньшими планетами, он излучал свет, настолько мощный, что затмевал светящийся круг вокруг него.

У Янси была сбивающая с толку привычка внезапно заканчивать трапезу — по крайней мере, для себя — бросая салфетку рядом с тарелкой, вставая и шагая по комнате или даже покидая её. Это не было преднамеренной грубостью. Он ел мало. Удовлетворив аппетит, он инстинктивно переставал есть; переставал желать созерцать еду. А вот Венаблы часами сидели за столом, неторопливо очищая миндаль, потягивая херес; кузен Дабни Венабл чистил апельсин для кузины Беллы Френч Виан с поглощённой сосредоточенностью скульптора, лепящего из глины.

Венаблы, за обедом странным образом напоминали одну из тех плодовитых и драматичных семейных групп, изображённых в нетрадиционной позе за трапезой на менее духовных библейских полотнах, которые богато сияют на зрителя с великих стен европейских галерей. Хотя их одежда была достаточно сдержанной, что было характерно для того времени — 1889 года — —и места — Канзаса — — он всё же создавал впечатление, будто эти изящные плечи окутаны пурпурными и алыми одеждами. Вы не удивились бы, увидев, как вокруг этого стола бесшумно движутся нубийцев в набедренных повязках, несущих на руках золотые сосуды, наполненные экзотическими фруктами или дымящиеся странными пирогами, в которых явно преобладали «язычки соловьев». Чернокожие, по сути, действительно сновали вокруг стола Венаблов, но и они были одеты в традиционную одежду слуг.

Эта ветвь родословной семьи Венабл была перенесена из Миссисипи в Канзас более двух десятилетий назад, но Средний Запад так и не сумел наложить на них свой буржуазный отпечаток. Несмотря на стесненное материальное положение, в этом доме, благодаря какому-то генеалогическому чуду, по-прежнему сохранялись многие из тех очаровательных, отдаленно восточных обычаев, присущих Югу, откуда они происходили. Полуденный обед чаще всего представлял собой своего рода племенное пиршество, за которым растягивались толпы неимущих родственников, таинственным образом появлявшихся при звуке обеденного колокола и аромате запекаемого мяса. Невольные эмигранты, разоренные войной, Льюис Венабл и его жена Фелис привезли с собой в изгнание свои дорогие обычаи, а также великолепный овальный стол из красного дерева, за которым они теперь сидели, и спасённое во время войны серебро, придававшее элегантность дому в Уичите, Канзас. Конечно, красное дерево пострадало при перевозке; и многие из их южных обычаев, перенесенные в Канзас, казались слегка нелепыми — или казались бы, если бы не были окрашены ноткой пафоса. Горячий хлеб Юга, высоко нагроможденный при каждом приеме пищи, по-прежнему сеял хаос в пищеварении. Сковорода и кастрюля для фритюра (обе, пожалуй, в равной степени ответственные за трагедию ’64 года), по-прежнему разбрасывали свою смертоносную залп в этом доме. Действительно, кремовая бледность женщин из рода Венабл, столь похожая в их девичьей юности на лепесток магнолии и столь неуклонно склоняющаяся к охристому оттенку в зрелом возрасте, была связана не столько с пигментом, сколько с состоянием печени. Хотя семья теперь и была безденежной, по дому ходили три или четыре негритянских слуги — тихо, неторопливо, очаровательно. «Отдохните отдохнуть?» — предлагали они бархатными голосами и гостеприимно, когда вы входили в широкий холл, который казался одновременно таким пустым и таким заваленным. И: «Хотите печенье, мисс Аделина?», — спрашивали они, протягивая ароматную тарелку.

Даже тот канзасский сад был как будто из других широт. Худые гончие дремали в залитом солнцем беспорядке у входа, и этот беспорядок скрывался и преображался чудом цвета, аромата и цветения. Здесь цвели страстоцвет, глициния и даже бугенвилия в сезон. Жимолость источала опьяняющую сладость. Ранней весной ландыши пробивали призрачно-зеленые стебельки сквозь мертвую коричневую почву, окружавшую сиреневые кусты. Тот грубый вульгарный цветок, канзасский подсолнечник, был предметом презрения у Венаблов. Если какой-нибудь из них осмеливался показать своё широкое лицо среди ароматных изящных растений того сада, его немедленно обезглавливали. Однажды Фелис Венабл, по слухам, испортила пару очень тонких вышивальных ножниц, когда в порыве гнева выступила в роли палача. Её даже слышали, как она сожалела об отсутствии испанского мха в этом северном климате. Соседка из Среднего Запада, обидевшись, возмутилась этим.

«Но это же паразит! И почти что жутковатый. Я была в Южной Каролине и видела его. Как будто парят, словно призраки. И никакой пользы от них».

«А в Канзасе даже цветы должны быть полезными?» — протянула Фелис Венабл. Она не пользовалась большой популярностью среди суетливых жен Уичито. Им не нравились её белые халаты с оборками и шлейфами из димити с перекрещивающимися полосками; её заостренные тапочки, высокий свод стопы, её безразличие ко всему, что происходило за живой изгородью, окружавшей двор Венаблов; им не нравилась сама изгородь — символ закрытости в этом открытом канзасском городке. Под бархатной маской томности Фелис Венабл скрывался острый кинжал остроумия, унаследованный от её французских предков — старинного рода Марси из Сент-Луиса, миссурийских торговцев мехом почти столетней давности. Отпечаток рода Марси прослеживался в черноте её всё ещё густых волос, в изгибе бровей над тёмными глазами — и в самих тёмных глазах, столь живых на иначе неподвижном лице.

Когда семья собралась за обеденным столом, стало очевидно, что, хотя два десятилетия жизни на Среднем Западе едва ли ускорили речь или движения Льюиса Венабла и его жены Фелис (они по-прежнему обращались друг к другу на «вы»; они клялись «богом»; восемнадцатая буква алфавита для них навсегда останется «а»), это заметно повлияло на молодое поколение. Вдоль длинного стола сидели сыновья и дочери, зятья и невестки; внуки; более отдаленные родственники, такие как приехавшие в гости племянницы, племянники и двоюродные братья и сестры — отпрыски этой разбросанной по всему миру семьи. Когда члены компании, выросшие в более северных краях, восклицали, слушая рассказ, который они сейчас слышали, можно было заметить, что их гласные были короче, дикция — более отрывистая, а поворот головы и поднятие руки — менее неторопливыми. На всех этих лицах было сходство, одно с другим. Возможно, внимательный взгляд, который теперь был у всех на лице, только подчеркивал это.

Был конец мая, и для такой высоты над уровнем моря стояла несезонная жара. К тому же этой весной рано появились моль и июньские мухи. Высоко над столом, прямо над ним, на узкой доске, подвешенной на стержнях к высокому потолку, сидел Исайя, маленький чернокожий мальчик. Одной рукой он цеплялся за боковые стержни своего шаткого пристанища; другой — размахивал отпугивателем из перьевых папоротников-спаржи, срезанных в раннем саду. Его мягкий шелест, когда он размахивал им туда-сюда, служил облигато к музыке золотистого голоса Янси Кравата. Прижавшись так на высоте, чернокожий мальчик выглядел как обезьянья версия одного из ангелов Рафаэля на потолке. Его круглая голова, покрытая мелкими плотными пучками волос, словно из шерсти астрахана, сквозь которую ярко сияла чернота его затылка, была наклонена под озорным углом, чтобы лучше улавливать слова, льющиеся с губ оратора. Его глаза, выпученные от волнения, были прикованы в восторге к величественной, неторопливой фигуре Янси Кравата. Мальчик был настолько очарован, что его рука часто опускалась без сил, и он совсем забывал о своей задаче — разгонять своим зелёным веером жаркий влажный воздух над столом, уставленным едой. Нетерпеливый взгляд вверх из пронзительных чёрных глаз Фелис Венабл, сопровождаемый резким предупреждающим «А-сайя!», заставлял его энергично размахивать веером, пока очарование вновь не останавливала его руку.

Венаблы не видели ничего предосудительного в этом пережитке миссисипского феодализма. Десятки предков Исайи сидели так же, размахивая веером, чтобы поколения миссисипских Венаблов могли с большим удовольствием ужинать, есть и беседовать. Вичита сначала с изумлением наблюдала за этим явлением; и даже сейчас, спустя двадцать лет, оно оставалось предметом местных сплетен.

Говорил Янси Крават. Он говорил уже почти час. Сегодня утром он вернулся из Оклахомы — недавно открытой Индейской территории, где он совершил «Забег», ознаменовавший заселение этого обширного участка девственной земли, известного в народе как «Нация». Теперь, пока он говорил, на лицах остальных читалось восторженное выражение тех, кто слушает сагу. Именно таким выражением, наверное, были озарены лица слушателей Джейсона и Улисса, а также того нетерпеливого толпа, собравшаяся вокруг Франциско Васкеса де Коронадо, прежде чем они узнали, что его поиски Семи городов Сиболо оказались тщетными.

Сидящие за столом мужчины наклонились вперед, руки их довольно свободно сжимались между коленями или лежали на скатерти перед ними, тарелки были отодвинуты, стулья отодвинуты назад. Время от времени вдоль линии мужественной челюсти проступал внезапный белый гребень напряженной мышцы. Их глаза были глазами людей, следящих за игрой, в которой они с удовольствием приняли бы участие. Женщины слушали, слегка испуганные, с приоткрытыми губами. Они заставляли детей замолчать, когда те шевелились или хныкали, а если это не помогало, отправляли их, дав по попе полунежную, полуукорительную пощечину, играть на солнечном дворе. Иногда женская рука протягивалась властно, напоминающе, и ложилась на руку или плечо сидящего рядом мужчины. «Я здесь», — говорило прикосновение руки. «Твое место рядом со мной. Не слушай его так. Не верь ему. Я — твоя жена. Я — безопасность. Я — надежность. Я — утешение. Я — привычка. Я — традиция. Не слушай так. Не смотри так».

Но мужчина отстранял эту руку — не грубо, а с рассеянным недовольством.

Среди всего этого круга лиц, связанных волшебством истории, разворачивающейся сейчас перед ними, ярко, как пламя, выделялось лицо Сабры Крават, сидящей за столом с ребенком Симом на коленях. Хотя она, как и ее мать Фелис Венабл, явно принадлежала к типу людей с оливковой кожей, ее лицо казалось сияюще белым, пока она слушала удивительную, невероятную и слегка нелепую историю, которую сейчас рассказывал ее муж. Было также очевидно, что в ней, как и в её матери, сильно прослеживалась линия французских пионеров Марси. Её густые волосы были такими же чёрными, как и глаза; а сильные брови изгибались стремительной дугой, словно две ятаганные сабли, висевшие над камином в гостиной. Сабра втайне стыдилась своих густых бровей и любила неодобрительно разглядывать их в зеркале, проводя указательным пальцем (слегка смоченным языком) по их черным изгибам. В остальном же в прямолинейности её взгляда, быстром повороте головы, энергичности речи и манеры было что-то скорее новоанглийское, чем южное. Ей было теперь двадцать один год, она вышла замуж в шестнадцать, была матерью четырехлетнего мальчика и по-прежнему влюблена в своего живописного, гигантского мужа; в Сабре Крават было какое-то сияние, блеск, который иногда можно увидеть в тот изысканный и мимолетный период в жизни женщины, когда её химическое, эмоциональное и физическое состояние достигает высшей точки и сливается воедино.

Было легко проследить сходство — как в чертах лица, так и в характере — между этой сияющей девушкой и бледной женщиной, сидящей в конце стола. Но если отвести взгляд от неё и посмотреть на старого Льюиса Венабла, то можно было озадачиться тайнами отцовства. Старый Льюис Венабл был не просто старым, а измождённым; это был беспомощный, неуклюжий, кроткий человек, несколько измученный и еще более лишенный жизненных сил из-за малярии. Лицо и руки имели желтовато-слоновую кость, присущую поколениям, подвергавшимся воздействию горячего хлеба, низменностей, плохой печени и портвейна. Не говоря уже о застрявшей где-то между третьим и пятым ребрами неизученной пуле, полученной в Мурфрисборо в составе батареи Стэнфорда, тяжелой артиллерии, задолго до того, как Рентген задумал создать глаз, подобный Божьему.

Льюис Венабл, сидя в кресле во главе стола, был так же заворожен, как черный Исайя на своём высоком сиденье над столом. Как ни странно, даже мальчик Сим слушал — или, по крайней мере, казалось, что слушал, — сидя на коленях у матери. Сабра рассеянно уплетала ужин над головой ребёнка, не отрывая глаз от лица мужа. Ей редко приходилось говорить: «Тише, Сим, тише!» или вырывать нож, вилку или запрещенный кусочек из его сжимающих пальцев. Возможно, его убаюкивал необыкновенно мелодичный голос рассказчика убаюкивал его. Недовольные поклонники Сабры Венабл говорили, когда она вышла замуж за Янси Кравата — незнакомца, загадочного человека из Техаса и Симаррона, — что именно его голос околдовал её. В какой-то мере они были правы, ибо хотя Янси Крават был многословен, зачастую даже пустословен, и хотя многое из того, что он говорил, было довольно скучным по сути, он обладал теми бесценными дарами прирожденного оратора: вибрирующим и гибким голосом, необыкновенной мягкостью и очарованием манер, гипнотическим взглядом и способностью заставить каждого слушателя почувствовать, что сказанное предназначено исключительно для его ушей. В нем было что-то от шарлатана, многое от актера и щепотка фанатика.

Любая история, рассказанная Янси Краватом, скорее всего, содержала в себе очарование, невероятность (хотя последней не было, пока он её рассказывал) и оттенок абсурда. Сам Янси, даже в те ранние времена, был причудливой, ослепительной и слегка мифической фигурой. Казалось, ни одна комната не была достаточно просторной для его гигантской фигуры; ни одно кресло не выдерживало под тяжестью его широких плеч. Он действительно казался выше своих шести футов двух дюймов. Он носил свои чёрные локоны очень длинными, так что они слегка завивались у шеи, как у Бута. На его щеках и лбу местами были глубокие ямки, словно от оспы. Женщины, как ни странно, находили это привлекательным.

Но в первую очередь в глаза бросалась его голова, огромная голова, словно у буйвола, настолько тяжелая, что казалось, будто она склоняется под собственным весом. С удивлением ты замечал в нём некоторые черты, совершенно несоответствующие его габаритам, мужественности и внешнему виду, излучающему огромную силу. Его губы, полные и чувственные, всё же выражали великую нежность. Его ресницы были длинными и закрученными, как у красивой девушки, и когда он поднял свою тяжелую голову, чтобы посмотреть на тебя, под длинными черными прядями и темными ресницами ты с некоторым недоумением заметил, что его глаза были глубокого и непостижимого океанического серого цвета.

Теперь, в ходе своего рассказа и под влиянием возбуждения, он встал из-за стола и вскочил на ноги, шагая туда-сюда и говоря на ходу. Его походка была удивительно лёгкой и изящной для человека его мощного телосложения. Очарованный, ты заметил, что его ступни были маленькими и сводистыми, как у женщины, и он носил, даже в этом 1889 году, сапоги «Техасская звезда» из тонкой мягкой гибкой телячьей кожи, на очень высоком каблуке, с тонкой подошвой и украшенные искусно выкованными золотыми звёздами вокруг голенищ. Его руки тоже были непропорциональны для человека его роста: тонкие, гибкие, белые. Он жестикулировал ими, когда говорил, и взгляд завороженно следил за их движениями. В остальном его наряд состоял из фрака «Принц Альберт» из тонкой чёрной сукны, полы которого взмывали и расправлялись в такт его энергичным движениям; белой рубашки в складку из мягкой и изысканной ткани; черный галстук-шнурок; брюки, заправленные в яркие голенища сапог; и, всегда, белая фетровая шляпа с широкими и загнутыми полями. Иногда он просто цитировал Шекспира, Ветхий Завет, «Одиссею» и «Илиаду». Его речь была пересыпана фрагментами латыни и редкими испанскими выражениями — пережитком его техасских дней. Он льстил вам своими прекрасными глазами; очаровывал вас своим голосом; гипнотизировал вас своими руками. Он выпивал кварту виски в день; почти никогда не бывал пьян, но в тех редких случаях, когда испарения спиртного брали над ним верх, он неизменно выбирал несчастную жертву и, выхватив пару шестизарядных револьверов с рукоятками из перламутра рукоятками из перламутра, которые он всегда носил на поясе, заставлял его танцевать, стреляя ему под ноги — забавная причуда, привезенная им из Техаса и с «Симаррона». Позже, оттрезвев, он всегда испытывал чувство стыда. «Вино, — с грустью цитировал он, — — насмешник, крепкий напиток — буйный». Янси Крават мог бы стать (и на самом деле был, хотя большая часть Америки об этом и не подозревала) величайшим адвокатом по уголовным делам своего времени. Говорили, что он гипнотизировал присяжных своим взглядом, жестами и голосом. Его адвокатская практика не приносила ему ничего или даже меньше того, ибо, будучи сентиментальным и мелодраматичным, он обычно оставался в убытке после своей блестящей и успешной защиты какой-нибудь девушки из танцевального зала Додж- Сити или разгульного ковбоя, чей шестизарядник был направлен не в ту сторону.

Его прошлое, до приезда в Уичито, было окутано мифами и домыслами. Сплетники говорили одно, клеветники шептали другое. Слухи — романтические, непристойные, фантастические, меняющиеся и переменчивые, как облака над горной вершиной, — витали вокруг головы Янси Кравата. Говорят, в его жилах течет индейская кровь. Говорят, у него где-то есть индейская жена и куча малышей. Чероки. Говорят, раньше его звали «Симаррон» Крават, отсюда и имя его сына, искажённое до «Сим». Говорят, его настоящее имя — Симаррон Севен из индейского рода Севенов из племени чокто; он вырос в вигваме; его спальней был викиап, а одеяло — его одеждой. Было известно, что он был одним из первых «бумеров», последовавших за знаменем живописного и великолепно безумного Дэвида Пейна в первом диком рывке этого авантюриста на территорию индейцев. По слухам, он жил в той зловещей полосе земли шириной в тридцать четыре мили и длиной почти двести миль, называвшейся «Ничьей землей» ещё в 1854 году, а позже известной как «Симаррон» — испанское слово, означающее «дикий» или «непокорный». Здесь, в этой странной никому не принадлежащей империи без законов и без правительства, рае для конокрадов, убийц и отчаянных преступников, по слухам, он провёл не менее года (и на то были веские причины). Говорили, что признаки его индейской крови были очевидны: достаточно было посмотреть на его кожу, волосы, манеру ходить. И зачем же он протестовал в своей газете против того, как правительство обращалось с этими грязными, вороватыми, ленивыми и никчёмными подопечными благодетельной страны! Что касается его газеты — само её название было скандалом: «Вичита Вигвам» (Wichita Wigwam). А чуть ниже: «Все новости. Любой скандал, не являющийся клеветой. Выходит раз в неделю, если удобно». Кстати, кто вообще слышал о практикующем адвокате, который одновременно издавал газету? Её колонки были отголосками его собственной громогласной ораторской речи в зале суда или с трибуны. Он основал свою газету в противовес старой устоявшейся «Вичита Игл» (Wichita Eagle). Вичита, громко возмущаясь, говорила, что ему следовало назвать свою газету «Петух». Само сочетание адвокатского и газетного офиса представляло собой беспорядочную кучу разноцветных шрифтов, нераскрытых посылок, типовых текстов, юридических томов, банок с клеем, рассыпного табака, старых пальто и афиш скачек. Вичита, заявляя о своём презрении к «Вигваму», читала его. Вичита внимательно изучила его первую редакционную статью под названием «Должна ли голубая кровь увядающего Юга отравлять красную кровь Великого Среднего Запада?» и увидела, как два месяца спустя он торжественно увез в качестве своей невесты Сабру Венабл, дочь того самого увядающего Юга; Сабра Венабл, чья лазурная струя могла бы смешаться с более прозаичной, кроваво-красной жизненной жидкостью любого юноши в Уичите. Несмотря на садовую изгородь, родительскую гордость, сводистые ступни, цветных слуг и общую атмосферу «что тебе угодно, негодяй», которая царила в доме Венаблов при появлении местного юноши, , Сабра Венабл в шестнадцать лет могла бы выбирать любого из полнокровных парней Канзаса — от Салины до Уинфилда. Не говоря уже о более легитимных женихах из аристократических родов с Юга, таких как сам Дабни Венабл, двоюродный брат Сабры, который одновременно напоминал Лафайета и старого Льюиса — вплоть до преждевременной седины в волосах, длины изящной, длинноголовой, слегка декадентской головы и черного галстука, при виде которого Уичито затаивало дыхание. Когда из всех этих достойных кандидатов Сабра выбрала романтичного, но загадочного Кравата, матери из Уичито, имевшие дочерей на выданье, почувствовали, что отомстили за высокомерность Венаблей. Как ни странно, сами дочери на выданье казались более обиженными, чем когда-либо, и заметно сократилось число молодых дам, которые раньше привыкли заглядывать в офис «Вигвам» с объявлениями о тех или иных встречах или светских мероприятиях для размещения в колонках газеты.

Во время обильного обеда, которым был накрыт стол у Венаблов, Янси Крават почти ничего не съел. Здесь была аудитория по его душе. Здесь была история по его вкусу. Его рассказ — дикий, невероятный, но правдивый — был об освоении Оклахомы; о дикой местности, за час ставшей густонаселённой; о городах с многотысячным населением, буквально выросших за одну ночь, где еще накануне были только прерии, койоты, гремучие змеи, красная глина, кустарниковый дуб и редкие поселенцы, укрывавшиеся в безопасности заросшего сорняками оврага.

Он отсутствовал целый месяц. Как и тысячи других, он отправился на поиски бесплатной земли и состояния. Перед ним лежала целая империя, которую можно было забрать просто так. Он говорил, как всегда, высокопарными словами оратора, постоянно сознающего свою аудиторию. И все же, каким бы фантастическим это ни казалось, всё, что он говорил, было соткано из нитей правды. Пока он говорил, целые сцены, казалось, разворачивались на глазах у слушателей.

II

Шлейфы фрака развевались, глаза сверкали, руки размахивали, голос взмывал ввысь.

«Люди, с момента Сотворения мира ничего подобного еще не было. Сотворение! Черт возьми! На это ушло шесть дней. А это было сделано за один. Это была История, сотворенная за час—и я помог её сотворить. Тысячи и тысячи людей со всех концов нашего обширного содружества» (он говорил именно так) «проехали сотни миль, чтобы получить задарка кусок пустой земли. Но какая земля! Девственная, за исключением тех мест, где когда-то бродили индейцы. «Земли затерянных богов и богоподобных людей!» Они шли, как процессия — сумасшедшая процессия — вплоть до границы, преодолевая расстояние так быстро, как только могли, любыми доступными средствами — ползали по земле, толкали и пихали друг друга в канавы, чтобы добраться туда первыми. Бог знает, зачем — ведь все они знали, что, добравшись туда, им придётся ждать, как скоту в загоне, пока не прозвучит сигнальный выстрел, открывающий вход в землю обетованную. Чем ближе я подходил к границе, тем больше это напоминало рой муравьёв, устремившихся к сахару. Они прибывали через небольшие холмы, из зарослей дубового кустарника и через прерии. Они приезжали из Техаса, Арканзаса, Колорадо и Миссури. Боже мой, они шли пешком аж из Айовы и Небраски! Они приезжали на повозках, в фургонах, верхом на лошадях и на мулах. В прерийных фургонах, на воловьих повозках и в каретах. Я видел суррей медового цвета с бахромой по краю верха, запряжённый двумя элегантными гнедыми лошадьми, которые по-прежнему высоко поднимали ноги на тех ухабистых глинистых дорогах, словно выехали на прогулку в Пресидио. Его вел чернокожий мальчик, весь в латунных пуговицах, а на заднем сиденье сидел шикарный господин в светло-бежевом пальто, с сигарой во рту и бриллиантом на нагрудной части рубашки; а рядом с ним — женщина в большой шляпе и розовом платье, смеющаяся и подгоняющая лошадей по красной пыли, которая доходила до середины спиц колес и была такой густой, что душила. Они ехали так из Денвера, черт возьми, так и было. Я встретил у дороги одного старого поселенца — с лицом, высохшим и морщинистым, как мускатный орех, — который рассказал мне, что выехал много недель назад и преодолел этот долгий путь, как мог, пешком, на поезде, на корабле и на повозке, по мере того как добросердечные люди по пути подбирали его. Интересно, получил ли он когда- нибудь свой участок земли в той дикой суматохе — бедный старый черт».