Симаррон

Жирная еда, поставленная перед ними в закусочной, вызывала у неё отвращение. Она отшатнулась от неряшливой и наглой девушки, которая с грохотом бросила тарелки перед ними на стол, накрытый клеенкой. За этим же столом вместе с ними — а стола был только один, длинная доска, вмещавшая, пожалуй, двадцать человек — сидели краснолицые мужчины, разговаривавшие громкими грубыми голосами, ели с механической и рассеянной тщательностью, загребая в рот ножами картошку, консервированные овощи и пирог. Сим был совершенно бодр и шумно неуправляем, возбуждённый окружающими звуками и незнакомой обстановкой.

«Я индеец!» — кричал он, громко стуча ложкой по столу. «Старик с белыми волосами! Ва-ва-ва-ва-ва-ва-ва!» Когда его отругали и силой вырвали ложку из его сжимающих пальцев, он разрыдался и завыл.

Сабра отнесла его в маленькую, пустую, но достаточно чистую комнатку, которая должна была стать их пристанищем на ночь. Из состояния бодрствования с широко раскрытыми глазами Сим внезапно обмяк от сна. Янси вышел, чтобы присмотреть за лошадьми, собрать как можно больше информации об аренде дома и лачуги для газеты. В его голове роились десятки планов.

«С тобой всё будет хорошо, — сказал он. — Хорошо выспись, и утром всё покажется радужным. Не хмурься так, дорогая. Тебе здесь понравится».

«Это ужасно! Это… — и эти мужчины! Эти ужасные мужчины».

«„Что касается меня, то я предпочел бы быть первым среди этих парней, чем вторым в Риме“». Янси принял эффектную позу.

Сабра тупо посмотрела на него. «Рим?»

«Плутарх, моя милая». Он поцеловал её и ушёл, развевая полы своего пальто. Она слышала, как его лёгкие шаги стучали по хлипкой деревянной лестнице. Среди громких разговоров других мужчин внизу она могла различить его красивый, звучный голос.

Мальчик спал в грубой приставочной кровати, придвинутой к их постели. Чёрный Исайя устроился где-то в маленькой будке снаружи. Сабра с недоверием опустилась на сомнительный матрас. Стены комнаты были тонкими, как вафли; просто сосновые рейки с щелями между ними. С улицы внизу доносился пронзительный женский смех, звук ужасно бьющего по клавишам фортепиано. Проскакали лошади. Слышались голоса, весело приветствующие друг друга; под её окном велись мучительно затянутые разговоры и споры.

«Однажды я продавал тысячу мясных бычков—у меня было стадо примерно на три тысячи голов—и мы с моим бригадиром считали скот, когда он проходил между нами. Ну, эти бычки были дикими длинноногими бегунами—и как бежали! Говорю тебе, они проносились между нами, как испуганные волки, и я сбился со счёта…»

«Слышал, что банда Маллинсов въехала туда сегодня утром и опустошила город — оба банка — одиннадцать тысяч в одном и девятнадцать тысяч в другом, а когда они вышли, казалось, будто весь округ поднялся против них…» … »

«Слушай, это плохой парень, этот тип. У него ядовитый язык, как у гремучей змеи. … Пики — козырь?»

«Нет, червы. Слушай, я бы знал, как с ним обращаться. Однажды мы разбили лагерь на Амарилло-Крик …»

Громкий стук в дверь напротив комнаты Сабры. Стук повторился. Затем раздался женский голос — металлический, высокий. «Кто там? Кто там?» Нетерпеливое поворачивание дверной ручки, и грубый мужской голос.

Длительный вопль на улице внизу: «О, Джо! В-о-о-вот твой мул!», за которым последовал взрыв смеха.

И все же каким-то образом она заснула в полном изнеможении, но её разбудили выстрелы из пистолета, серия леденящих кровь криков, грохот и звон разбитого стекла. Затем раздались женские крики, звук скачущих лошадей. Она лежала, съежившись. Сим зашевелился в постели, глубоко вздохнул и снова заснул. Она была слишком напугана, чтобы подойти к окну. Ее дрожь, казалось, сотрясала кровать. Ей хотелось разбудить ребенка, чтобы он утешил её, чтобы с ней был кто-то рядом. Она набралась смелости, подошла к окну и с страхом заглянула на тускло освещенную улицу внизу. Ничего. На улице никого не было. Кровавого тела Янси на дороге не было; никаких людей в масках. Снова ничего, кроме звона стаканов и тарелок; металлического звука фортепиано, шлепанья карт.

Она тосковала с невыразимой тоской не по сладкой безопасности своей постели в Вичите — это теперь казалось ей нереальным, — а по тем ночам в фургоне на прерии, когда не слышалось ничего, кроме шелеста кустарниковых дубов, редкого стука копыт лошадей по сухой глине и журчания близкого ручья. Она посмотрела на свои маленькие золотые часы, на которых были выгравированы птица, ветка, водопад и церковный шпиль. Было всего девять.

Была полночь, когда вошел Янси. Она сидела в постели в ночной рубашке с высоким воротником и длинными рукавами. Ее глаза на белом лице были похожи на две черные дыры, выжженные в листе бумаги.

«Что это было? Что это было?»

«Что было что? Почему ты не спишь, милая?»

«Те выстрелы. И крики. И кричащие мужчины».

«Выстрелы?» Он расстегивал свой широкий кожаный ремень с двумя шестизарядными револьверами, чьи угрожающие стволы выглядывали чуть выше кобуры. Теперь он носил его всегда. Со временем он стал для неё зловещим символом всех ужасов, всех опасностей, которые поджидали их в этой новой жизни. «Да, милая, я не припомню, чтобы слышал какие-то… О… это!» Он запрокинул свою огромную голову и рассмеялся. « Это был просто ковбой, под кайфом, расстреливающий лампы в салуне Страпа Туркета. По дороге домой он немного развлекался с ребятами. Напугал тебя, да?»

Он подошел к ней, положил руку ей на плечо. Она в ярости оттолкнула его. Она отчаянно прижала ладонь ко лбу. Он был холодным и влажным. Она слегка задыхалась. «Я не буду растить своего мальчика в таком городе. Не буду. Я уезжаю. Я уезжаю домой, говорю тебе».

«Подожди хотя бы до утра, ладно, дорогая?» — сказал он и обнял её.

На следующее утро — каким-то волшебным образом — наступило утро, и ужасы ночи полностью исчезли. Светило солнце. На мгновение у Сабры возникла иллюзия, будто она снова дома, в своей постели в Уичите. Потом она поняла, что это произошло потому, что её разбудил знакомый звук. Это был голос Исайи, доносившийся откуда-то внизу, с пыльного двора. Он чистил сапоги Янси, усердно плевая на них и напевая, пока их натирал. Его хрипловатый, мелодичный голос доносился до неё, пока она лежала там.

«Послушай ягнят, как они все плачут

Послушай ягнят, как они все плачут

Послушай ягнят, как они все плачут

Я хочу попасть в рай, когда умру.

Давай, сестра, со своими взлетами и падениями,

Хочу попасть в рай, когда умру,

Ангелы ждут, чтобы вручить тебе корону,

Хочу попасть в рай, когда умру. »

Хотя слова и звучали мрачно, Сабра знала, что он был абсолютно счастлив.

Предстояло многое сделать — как-то найти жилье — место, где можно было бы разместить типографию газеты. Если понадобится, сказал Янси, они могли бы жить в задней части дома, а в передней части обустроить типографию и юридическую контору. Так поступали почти все, кто вел бизнес в этом городке.

— Домов здесь крайне мало, — сказал Янси, громко фыркая и шмыгая носом над умывальником, пока они одевались. — Приходится брать то, что дают, или жить в палатке. Вчера вечером я слышал, что у доктора Нисбетта есть хороший дом. Пять комнат, и он обеспечит нас водой. На него претендуют с дюжину семей, а доктор независим, как свинья на льду.

Сабра с радостью восприняла эту идею совместить работу и дом. Так она будет рядом с ним весь день. Как только завтрак закончился, она и Янси отправились в путь, оставив Сима на попечение Исайи (под многочисленными и подробными инструкциями Сабры). Она надела свое черное шелковое платье из грогрена с тремя складками-коробками с каждой стороны, отделанное пасмантерией и украшенное пуговицами из гагата — немного помятое от долгого пребывания в сундуке —а также свою модную шляпку с пятью страусиными перьями и розовыми розами, которая стоила двенадцать долларов и пятьдесят центов в Уичите, свои лучшие черные козлячьи туфли на пуговицах и черные козлячьи перчатки. В черном шелковом платье с узким баском обхват её талии составлял девятнадцать дюймов, и она очень этим гордилась. Её тёмные глаза, теперь слегка затененные от усталости, волнения и недосыпания, казались огромными под полями романтичной черной шляпки с перьями .

Янси, увидев её, одетую в такое великолепие после почти двух недель серого шевиота, принял вид ослеплённого восхищением. Белые стихи вскочили на его готовые к речи губы. «„Но кто это, что за существо с моря или суши — кажется, женского пола — что, столь наряженное, украшенное и веселое, плывет сюда, словно величественный корабль из Тарса, направляющийся к островам Явана или Гадире, во всем своем великолепии…“» »

«Ой, Янси, не говори ерунды. Это всего лишь мой второй по качеству чёрный грогрейн».

«Ты права, моя дорогая. Даже у Милтона нет слов для описания такой красоты».

«Поторопись, дорогой. У нас столько дел».

С его вьющимися локонами, белым сомбреро с широкими полями, сапогами на высоком каблуке, изящной белой рубашкой, широкие полы его платья «Принц Альберт», развевавшиеся и взмывавшие в такт его энергичным движениям, Янси представлял собой не менее поразительную фигуру, хотя, возможно, и не столь необычную, как она, в этот день и в этом месте.

Небольшой беспорядочный городок изнывал под летним солнцем. Небо, которое Сабре предстояло узнать так хорошо, висело над прерией плоским и ослепительным, как серо-голубой металлический диск.

«Ну, Сабра, дорогая, это не так уж и плохо!» — воскликнул Янси и огляделся вокруг. «„И вот Утро, одетое в шафрановую мантию, восстало из потоков Океана, чтобы принести свет богам и людям“».

«Океан!» — повторила Сабра, восприняв слова буквально. «Я видела здесь совсем немного воды… разве что ты называешь эту пустынную прерию океаном. »

«Именно так, моя любимая. Это очень поэтично с твоей стороны. Прерия — это океан земли». Он казался невероятно воодушевленным — почти ликующим. Полы его фрака развевались; он высоко поднимал ноги в своих изысканных техасских сапогах со звездами. Она вцепилась рукой в руку своего красивого мужа. Воздух был сладким, они были молоды, и на дворе было утро. Возможно, всё-таки всё будет не так уж и ужасно.

Почему-то у неё, Сабры Крават, ещё не было ощущения, что она — часть всего этого. Она была просто наблюдательницей. Первое, что она заметила, выйдя на пыльную улицу в своём модном платье и шляпке, заставило её сердце сжаться. Те немногие женщины, которых можно было увидеть, суетливо снующих туда-сюда, носили солнечные чепчики и ситцевые платья — такую одежду, в которой Сабра видела женщин у себя дома, в Уичите, развешивающих в понедельник постиранное белье на веревке во дворе. Здесь они выходили из мясной лавки или продуктового магазина с дневным провиантом в руках: пакетом мяса, банками с помидорами или персиками, без обертки. Бросив на Сабру быстрые украдчивые взгляды, они исчезали в той или иной маленькой сосновой лачуге. Сразу же после этого среди чопорных грубых оконных занавесок в этих жилищах, хваставшихся такой элегантностью, поднималось большое волнение.

«Но остальные… — запнулась Сабра. — Другой сорт женщин…»

Янси неправильно понял. «В таком городке, как этот, полно и тех, и других, но в это время суток они не выходят на улицу».

«Не будь таким грубым, Янси. Я имею в виду дам, таких как я сама… с которыми я могу поговорить… которые придут в гости… то есть…»

Он махнул рукой туда-сюда. «Да ты же только что видела нескольких дам, разве не так?»

«Те!»

« Ну, дорогая, ты же не можешь ожидать, что эти дамы будут носить свои лучшие наряды по утрам, чтобы заниматься домашней работой. К тому же большинство мужчин пришли без своих жен. Они пошлют за ними, и тогда у тебя будет полно компании. Не каждая женщина проявила бы такую смелость, как ты, живя здесь в таких суровых условиях. Ты из того же теста, что и Рахель, и мать Гракхов».

Рахель, как она знала, была из Библии; с Гракхами у неё было немного неjasno, но она безмятежно наслаждалась осознанием того, что это был комплимент.

В этом маленьком городке с одной-единственной улицей пролегала нелепо широкая улица — наверняка шириной в пятьдесят футов. Здесь и там от неё отходил тот или иной одинокий дом. Но вся жизнь Осейджа, казалось, сосредоточивалась именно здесь. Ещё можно было увидеть палатки, служащие жилищами. Дома и магазины были построены из неокрашенного дерева. Они выглядели так, будто их соорудили за одну ночь, что, собственно, и было на самом деле. Они сурово выходили на широкую, изрытую колеями дорогу из красной глины, а грязная дорога отвечала им таким же суровым взглядом, и безжалостное небо жгло обоих с яростной силой, при этом ни одного дерева или клочка зелени, чтобы поднять настроение или успокоить взгляд. К грубым столбам для привязывания лошадей, глубоко вбитым в землю, были привязаны всевозможные повозки: одноколесные тележки, шаткие повозки, обветшалые фургоны, запряженные мулами; тут и там — открытая повозка, покрытая пылью прерий; и повсюду, господствуя над всем, — те четвероногие короли, без которых жизнь в этом отдалённом месте была бы невозможна — лошади всех размеров, пород, мастей и сортов. Индейские пони, пинто, вьючные лошади, худые длинно ноги, и изредка — существо с блестящими глазами, которое с презрительным копытом, как будто его предки знали испанские месы, отбрасывало красную глину. Это были прямые потомки лошадиных патрициев, которых почти четыреста лет назад Коронадо или Москоско привезли через океан в землю Семи Золотых Городов.

Слышались звуки молотка и пилы, лязг цепей, стук копыт — всё это звучало очень отчётливо и чётко, словно этот город-гриб на глазах у зрителя вырывался из красной глины прерий собственными силами. Хотя картина, раскинувшаяся перед Саброй и Янси, была грубой и уродливой, она всё же не выглядела убогой. В ней чувствовалась жизненная сила. Чувствовалось, что за этими голыми досками люди что-то планируют и активно суетятся. В самой атмосфере этого места чувствовалась жизнь. Сами названия, прибитые над витринами магазинов, звучали резко и пронзительно. Сэм Пак. Мотт Бикслер. Страп Бакнер. Айк Хоуз. Клинт Хоппер. Джим Клик.

Хотя они прибыли в город всего лишь накануне вечером, ей показалось, что удивительно много людей знали Янси и приветствовали его, когда они шли по улице. «Привет, Янси! Привет, мэм». Бездельники, развалившиеся в дверных проёмах, любопытно пялились на них. Проскакавшие мимо ковбои бросали на неё долгий пристальный взгляд, в котором всё ещё таилась некоторая застенчивость — мальчишеский взгляд, очень похожий на тот, с которым бандиты встретили её внизу, в лощине на прерии, когда узнали, что она — мать Сим.

Сабра внезапно с легким потрясением осознала, что мужчины на самом деле ничего не делали. Они бездельничали в дверных проёмах и у столбов для привязывания лошадей, болтая; их голоса слышались в оживлённых разговорах внутри салунов, магазинов и контор; они грациозно проскакали мимо, развернулись, закружились и снова проскакали обратно. Ей предстояло узнать, что многие из этих мужчин были не строителями, а падальщиками. Неукротимые старые «49-х» не имели с ними ничего общего. Эти же зачастую были изнеженными, жестокими, скрытными и алчными. Они собрались здесь, чтобы подбирать всё, что можно, и уезжать дальше. Некоторые из них были скотоводами, полными обиды на правительство, которое отобрало у них свободные пастбища и передало их поселенцам. Лишившись единственного средства к существованию, многие из них стали преступниками. Вооруженные шестизарядными револьверами, обладая смертоносной меткостью и почти чудесным мастерством верховой езды, они ушли в горы Джип или в Осейдж, набрасываясь из своих тайных укрытий, чтобы терроризировать город, разграбить банк, ограбить поезд и снова ускакать, оставляя за собой кровавый след. Они рисковали жизнью ради нескольких сотен долларов. Здесь простирались обширные земли без письменных законов, без прецедентов, без обычаев цивилизации; часть великой страны, но не входящая в сферу её власти. Здесь лошадь ценилась выше человеческой жизни. Пойманного лошадиного вора без суда и следствия вешали на ближайшем дереве; убийца человека же часто уходил безнаказанным.

По улице шли эти двое в своих нарядных одеждах: мужчина немного вышагивал, как и положено мужчине в белом сомбреро с красивой женщиной под руку; женщина же с интересом оглядывалась по сторонам, испуганная тем, что видела, но решив не показывать этого. Если двоих можно назвать процессией, то Янси и Сабра Крават составляли целый парад, идя по авеню Паухуска в лучах утреннего солнца. Безусловно, они, казалось, вызывали ажиотаж. Худые рейнджеры в повозках поворачивались, чтобы поглазеть. Бездельники, сидевшие в дверных проёмах, толкали друг друга локтями и громко переговаривались. Проскакавшие мимо ковбои кричали приветствия. Это было нереально, абсурдно, гротескно.

«Привет, Янси! Привет, мэм».

Мимо салуна «Ред Дог». Группа людей, сидящих на стульях, прислоненных к стене, или стоящих в сапогах на высоких каблуках и сомбреро, приветствовала Янси с такой фамильярностью, что Сабра была потрясена. «Привет, Сим! Привет, Янси!»

«Он назвал тебя Сим!»

Он проигнорировал её удивлённое замечание. Проходя мимо, он пристально наблюдал за ними. «Ребята что-то затевают. Если они попытаются выделывать фокусы, пока ты здесь со мной…»

Сабра, взглянув на группу из-под защищающей её поля шляпы, действительно заметила, что они ведут себя совсем как кучка хихикающих школьников, готовящихся обрушить шквал снежков. Они толкались локтями, шептались — в воздухе витала атмосфера затеваемого тайного проказа.

«Почему они… как ты думаешь, что заставляет их…» — немного нервно начала Сабра.

«О, они, наверное, готовят для меня небольшое посвящение», — объяснил Янси, его тон был непринуждённым, но в глазах читалась настороженность. «Не нервничай. Они не осмелятся вытворять какие-то шалости, пока ты со мной».

«Но кто они?» Он уклонился от её вопроса. Она настаивала. «Кто они?»

«Не могу сказать наверняка. Но подозреваю, что это те парни, которые подставили Пеглера».

«Пеглера? Кто это… о, разве это не тот человек… редактор… тот, кого нашли мертвым… застреленным на берегу… Янси! Ты хочешь сказать, что это они сделали!»

«Я не говорю, что это они сделали… точно. Они знают больше, чем хотелось бы, даже для этих краёв. Я вчера вечером расспрашивал людей, и все молчали как рыбы. Я собираюсь выяснить, кто убил Пеглера, и напечатать это в первом номере „Оклахома Вигвам“».

«О, Янси! Янси, мне страшно! » Она еще крепче вцепилась в его руку. Ухмыляющиеся, лишенные радости лица мужчин на крыльце салуна казались ей клыкастыми и рычащими мордами волков в стае.

«Нечего бояться, дорогая. Они меня знают. Я не тот Пеглер, которого они могут запугать. Им просто не нравится моя белая шляпа, вот и все. Вчера вечером в салуне «Солнечный Юго-Запад» они бросили мне вызов — надеть его сегодня утром. Просто чтобы проверить меня. У них не хватит смелости выйти на открытое место…»

Фраза так и осталась недосказанной. Сабра услышала странный жужжащий звук мимо своего уха. Что-то просвистело — ззинг! Белое сомбреро Янси улетело, кружась, в пыль дороги.

Сабра открыла рот, словно собираясь закричать, но звуки, которые она должна была издать, вырвались слабым хрипом.

— Оставайся на месте, — приказал Янси тихим и ровным голосом. — Грязные собаки. Она стояла как вкопанная. Даже если бы захотела, не смогла бы убежать. Ее ноги вдруг перестали казаться частью ее тела — они были как бы отдалены, таяли под ней, и в то же время покалывали, словно тысячи иголок. Янси неторопливо подошел к месту, где в пыли лежала белая шляпа. Он небрежно наклонился, повернувшись спиной к толпе на крыльце салуна, поднял шляпу, осмотрел её и потянулся к карману за носовым платком. При этом движении на крыльце поднялась суматоха и топот. Опрокинутые стулья рванулись вперёд, зазвенели каблуки, хлопнула дверь. Владелец в белом фартуке, который с подносом в руке бездельно стоял в дверном проёме, исчез, словно его поглотила тьма. Из всей группы остались только трое мужчин. Один из них нагло прислонился к столбу веранды, второй осторожно стоял позади него, а третий осторожно пробирался к закрытой двери. Ничто не указывало на то, кто произвёл выстрел, от которого закружилась шляпа Янси шляпа закружилась.

Янси, теперь полуобернувшись к ним, достал из кармана свой изысканный белый платок, разгладил его просторные складки жестом элегантной неторопливости и, держа шляпу в руке, стряхнул с нее пыль. Сделав это, он критически осмотрел шляпу и, казалось, счел, что она почти не пострадала от происшедшего, если, конечно, не считать двух аккуратных круглых дырок, пробитых спереди и сзади через козырек её тульи. Теперь он снова надел её на голову почти вялым жестом, бросил изящный платок на дорогу и почти тем же жестом — или же другим, настолько молниеносным, что взгляд Сабры не успел за ним уследить, — приложил руку к бедру. Раздался выстрел. Человек, который осторожно пробирался к двери, прижал ладонь к уху, отнял руку и посмотрел на неё — она была испачкана тёмной кляксой. Янси по-прежнему стоял на дороге, прижав руку к бедру, а одна изящная нога в изысканном техасском сапоге с высоким каблуком в виде звезды небрежно выдвинулась вперед. Его огромная голова была угрожающе опущена. Его глаза — стального серого цвета под полями белого сомбреро — выглядели так, как Сабра никогда раньше их не видела. Это были ужасные глаза, безжалостные, холодные, гипнотические. Ей на ум приходили только глаза гремучей змеи, которую Янси забил до смерти кнутом во время путешествия через прерии.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.