Симаррон

«О, индейцы…» — сказала Сабра. Ее тон был таким, как будто она говорила о прерийных собачках, семилетних саранчовых нашествиях или любой другой подобной западной напасти.

«Я знаю», — сказала мать Бриджит. «Их не изменишь. Никто не знает этого лучше меня. У меня в школе уже два года подряд учатся индейские девочки. Мы учили их мыться каждый день; они учились шить, вышивать, готовить, читать и писать. Их учили вязанию из шерстяной пряжи, коралловому рукоделию, рисованию и даже живописи и вокалу. Они изучали Евангелие Сына Божьего. Они уходили отсюда такими же опрятными, милыми и воспитанными, как любая девушка, которую только можно себе представить. А через две недели я слышала, что они вернулись к своим одеялам. Говорите, что хотите, но чистокровные индейцы сегодня находятся примерно там же, где и до Джошуа. Ну…»

Сабре всё это было немного скучно. Она пришла в старую миссию не для того, чтобы слушать рассказы об индейцах. Она пришла попрощаться с матерью Бриджит, чтобы та уделила ей внимание и восхищалась ею. Разве она не собиралась стать такой же пионеркой, о каких пишут в книгах?

«Мне пора, дорогая матушка Бриджит. Я только на минутку заглянула… столько дел». Она была слегка разочарована театральностью этого визита.

«У меня для тебя кое-что есть. Пойдем». Она прошла впереди через сад, по песчаниковым плитам крыльца, в полумрачный, прохладный и с запахом затхлости зал миссии. Она оставила Сабру там и быстро ушла по коридору. Сабра ждала, благодарная за это тенистое убежище после жары канзасского солнца. Она знала этот зал и голые светлые комнаты, выходящие из него, с самого детства. К её носу донёсся аромат хрустящей корочки пирога: конечно же, это была корочка, в которую должны были положить сочный ревень. Где-то за поворотом коридора раздался звук открывающейся и закрывающейся тяжелой двери — щелчок, глухой стук. Она никогда не видела комнату матери Бриджит. Никто не видел. Сабра задумывалась об этом. Сестры Лоретто ничего не владели. Таково было правило Ордена. Притяжательное местоимение первого лица они никогда не употребляли. Сабра вспомнила, как однажды утром сестра Инночента вбежала в комнату в сильном смятении. «Наш розарий!» — воскликнула она. «Я потеряла наш розарий!» Нитка молитвенных бус, которую она всегда носила на талии, каким-то образом соскользнула или порвалась и пропала. Они ничего не оставляли себе. В их руки попадали странные, а порой и прекрасные вещи, от которых они немедленно избавлялись. Сабра видела, как мать Бриджит расставалась с причудливыми предметами. Однажды это был нож для снятия скальпа с коричневыми пятнами, похожими на ржавчину, но не являющимися ею; в другой раз — дощечка для переноски младенцев племени осейдж с ярким и искусно вышитым бисером кармашком, в котором какая-то индианка носила своих детей, привязанных к своей неутомимой спине. Там висел девиз, вышитый яркими шерстяными нитками рукой какой-то полной надежды эмигрантки из Новой Англии много лет назад. Его завитые буквы гласили: «Музыка обладает чарами, умиротворяющими дикое сердце». Его нашли висящим на стене чуть выше аккуратного маленького салонного органа в хижине поселенца, чья молодая жена и дети были убиты во время внезапного восстания индейцев в его отсутствие.

Внезапно, пока она ждала там в тишине старого здания, Сабру накрыла огромная волна ностальгии по тем самым местам, которые она покидала. Ей казалось, будто она уже оставила позади все эти знакомые вещи своего детства: ситцевого пони и маленький желтый фаэтон; прямоугольник канзасского солнца, неба и сада, видневшийся через дверной проем миссии; запахи, звуки и безопасность самого этого прочного каменного здания. Её потряс ужас. Индейская территория! Индейцы… да как же она может поехать туда жить? Жить там навсегда, до конца своих дней. Её муж, Янси Крават, вдруг стал для неё чужим, незнакомцем, ужасным человеком. Она была Сабра Венабл, Сабра Венабл, здесь, в безопасности, в школе миссии. Она не поедет. Её мать была права.

Открылась дверь в конце коридора. Появилась огромная фигура матушки Бриджит, заполнившая прямоугольное окно и заслонившая солнечный свет. В руках у неё был толстый рулон ткани. «Вот», — сказала она и повернулась, чтобы свет осветил его. Это было одеяло или покрывало, сотканное в виде блочного узора из белого и глубокого, яркого синего. «Это чтобы согреть тебя и маленького Сима в повозке по дороге в индейскую территорию. Я сама соткала его на ручном ткацком станке. Оно не изнашивается. Синий цвет — индейский краситель, и ничто не сможет его выцветить. Ты отправляешься в дикую местность. Но в этом синем цвете есть что-то такое, что делает любую комнату пригодной для жизни, какой бы пустой и уродливой она ни была. Если там тебя спросят, что это такое, скажи им, что это гобелен из Канзаса».

Она прошла с Саброй к фаэтону и достала из вместительного кармана, спрятанного в складках своего платья, маленькое алое июньское яблоко для пони. Сабра быстро поцеловала мать в обе пухлые щеки, запрыгнула в повозку и уложила сине- белое одеяло на сиденье рядом с собой. Её лицо комично скривилось — лицо маленькой девочки, которая притворяется, что не плачет. «Прощай», — сказала она и с удивлением обнаружила, что её голос был не более чем шепотом. И тут, очень жалея себя, она начала плакать, не сдерживаясь, даже когда деловито взяла вожжи в свои сильные молодые пальцы.

Мать Бриджит подошла ближе к рулю. «Всё будет хорошо. Для тех, кто приезжает сюда, не бывает новой страны. Они привозят с собой свои обычаи и свои вещи и делают её похожей на старую так быстро, как только могут».

«Я беру с собой свою фарфоровую посуду, — прошептала Сабра сквозь слёзы, — и моё прекрасное бельё, и набор для камина, который кузен Дабни подарил мне на свадьбу, и моё собственное кресло-качалку, и мою шелковую блузку цвета вина, и несколько черенков из сада, потому что Янси говорит, что там почти ничего не растёт».

За очками глаза мудрой старой монахини были полны сострадания. «Это будет замечательно». Она смотрела, как пони в ситцевой упряжи и фаэтон уезжают по пыльной канзасской дороге. Она повернулась к дому миссии. Четки зазвенели. Радуйся, Мария, полная благодати …

IV

Малыш Сим вбил себе в голову, что это будет пикник. Он почувствовал запах выпекающихся пирогов и тортов; видел, как набивали корзины. Конечно, если бы не тот причудливый груз, которым были загружены обе повозки, это могла бы быть одна из тех неформальных прогулок в близлежащий лес, которые так любил Сим, где они обедали на свежем воздухе, разбивали лагерь у ручья, и ему разрешалось бегать босиком под прохладным неодобрительным взглядом своей аристократической бабушки. Фелис Венабл ненавидела любые формы пасторального досуга и одним взглядом могла причинить больше неудобств во время обеда на свежем воздухе, чем целый батальон красных муравьёв.

Неделя, предшествовавшая их отъезду из Уичито, была просто сумасшедшей. Фелис до последнего сопротивлялась отъезду и в конце концов приковалась к постели, угрожая скорой кончиной, что, однако, не возымело желаемого эффекта из-за того, что люди, которых, как предполагалось, должно было тронуть её бедственное положение, были слишком озабочены своими делами. Время от времени, заинтригованная стуком, суетой, криками, смехом, ссорами и всеобщим переворотом, сопровождавшим отъезд Крэватов, Фелис поднималась с постели и бледно бродила по дому, выглядя в своём белом халате из димити как желчный и растерянный призрак. Она отдавала приказы. «Возьми это. — Не бери это. Не может быть, чтобы ты оставила их здесь! Твоя собственная тётя Сара Монкриф дю Тисне вышила каждый дюйм этих вещей своими руками—

— Но, мама, ты не понимаешь. Янси говорит, что там почти нет светской жизни, а все довольно грубо и нестабильно—почти дико.

«Надеюсь, это не помешает тебе помнить, что ты — леди. Если, конечно, ты не собираешься стать одной из тех старух в солнечных чепчиках и без зубов, которые, судя по всему, так приглянулись Янси».

Так Сабра Крават взяла с собой в дикую местность на границе все те мелочи и изысканные вещи, которые диктовали ей её воспитание, недостаток опыта и южные семейные традиции. Дюжина серебряных ножей, вилок и ложек с узором «ДеГрасс»; да, к тому же, дюжина серебряных ложечек для кофе после ужина; серебряное блюдо для торта, очень красивая, поддерживаемая тремя массивными серебряными амурами в беззаботных позах; льняное белье, выпряденное вручную и украшенное монограммами в виноградных венках; множество белых муслиновых юбок с оборками, вышивкой и накрахмаленных, которые предстояло запачкать в красной глине западной грязи; её тяжелое чёрное шелковое платье из грогрена с тремя складками-коробками с каждой стороны, отделанное чёрной пасмантерией; её чёрная шляпа с пятью чёрными перьями ; её прекрасная зелёная монашеская вуаль; её тюлевый чепчик с маленькими розовыми цветочками; сорок банок варенья; её собственное кресло-качалка — дамское кресло, сиденье и спинка которого были модно обиты ярким брюссельским ковром. Было две повозки, накрытые брезентом и громоздкие. Посуда, сундуки, постельные принадлежности, ящики были аккуратно уложены в вместительном отсеке одной из них; типографское оборудование, надежно обвязанное и закреплённое, поместилось в другой. В этой повозке находились небольшой ручной печатный станок; две шестиколонные формы; стеллаж для шрифтов (его плотно прибили картоном, чтобы шрифты не высыпались); валики; запас бумаги; банка типографской краски, тубы с краской для печати, коробка с деревянными клиньями, используемыми для фиксации форм.

Для жителей Уичито не было ничего необычного в виде этих огромных крытых грузовиков, которые вскоре с грохотом устремятся к горизонту. Подобные им уже проложили немало колеи на прериях Канзаса. Колонна повозок прокладывала свой опасный путь на запад со времён старого испанского тракта, глубоко изрытого колдобами тяжёлых колёс мексиканских повозок. Те самые индейцы, которые торговали шкурами, мехом и людьми, использовали тропы белых людей для своих торговых путей. И всё же в этой небольшой экспедиции, отправлявшейся в путь, было нечто, в чём сочетались трагическое и нелепое. Мужчина — огромный, причудливый, непрактичный; женщина — сжавшая губы, ужасно решительная, с глазами, устремлёнными неподвижным, невидящим взглядом того, кто знает, что стоит лишь раз моргнуть — и слёзы хлынут потоком; ребёнок, выходящий из себя от волнения и нетерпения отправиться в путь. С того самого дня, когда Янси рассказал о «Бегстве», чёрный Исайя умолял взять его с собой. Получив отказ, он дулся целую неделю, а теперь его нигде не было видно.

Упакованные повозки стояли в ожидании перед домом Венаблов. Пожалуй, никогда в истории освоения Запада женщина не отправлялась в пионерский поход в таком наряде. Сабра всю жизнь управляла лошадьми; поэтому теперь она ловко перешагивала с земли на ступицу, со ступицы на верх колеса, устроилась на высоком сиденье повозки и взяла вожжи с ловкостью и внешним самообладанием. Её глаза были огромны, а бледное лицо стало ещё бледнее. На ней было прошлогоднее второе по качеству серое платье из шевиота, с подкладкой, косточками, баской и (хотя для того времени и простое) с плетением по всему лифу в виде замысловатого узора из завитков. Её серая соломенная шляпка была украшена лишь бархатным помпоном и птичкой. Её ноги, в высоких туфлях на пуговицах, с трудом доставали до пола повозки, поэтому в последнюю минуту из дома вытащили подножку и поставили так, чтобы она могла как следует удержаться во время долгой и изнурительной поездки. Этот предмет мебели не больше выбивался из окружающей обстановки, чем сама кучерша. Это была пухлая круглая подножка из красного дерева, обтянутая ярким гобеленом, который вышила бабушка Сабры, когда еще была прядильщицей . Узор из выцветших алых, жёлтых и синих цветов изображал, по-видимому, пару какаду, сражающихся в розовом кусте. Янси поднял Сима на сиденье с ситцевой подушкой рядом с Саброй. Его короткие ноги в сапогах с медными носками торчали прямо перед ним. Его тёмные глаза широко раскрылись от волнения. «Почему бы нам не поехать?» — требовал он снова и снова, почти криком. Он кричал лошадям, как слышал, что делают возчики. «Вперед, сюда! Вперед! Вперед!» Его бабушка и дедушка, взиравшие на них с внезапной мукой на лицах при виде этой маленькой экспедиции, действительно отправляющейся столь нелепо в неизвестность, перестали существовать для Сима. Пока Сабра вела одну повозку, а Янси — другую, мальчик перемещался между ними на протяжении всего долгого пути, проводя утро на сиденье рядом с матерью, а послеобеденное время — рядом с отцом, с перерывами на дремоту, свернувшись калачиком на подстилке в задней части повозки. Весь первый день с ним было ничего не поделать. Он кричал: «Гиддап! «Хо-о! Ги-оп!» до тех пор, пока не охрип, останавливаясь лишь для того, чтобы стрелять в воображаемых медведей, пантер, диких кошек и индейцев, и в целом доведя себя до такого состояния возбуждения и истощения, что у него заблестели глаза, поднялась температура, и впоследствии ему пришлось с большим трудом давать касторовое масло.

И вот, с рывком, грохотом и громким стуком копыт обе повозки тронулись с места. У Сабры едва хватило времени на один последний отчаянный взгляд на отца и мать, на младших Венаблсов, собравшихся в кучу, на чёрные лица слуг, у которых, казалось, все глаза вылезли из орбит. Она была так занята лошадьми, Симом, настолько переполнена головокружительной смесью страха, восторга и какого-то охваченного ужасом счастья, что забыла обернуться и оглянуться, как она намеревалась, словно героиня мелодрамы, на большой белый дом, на живую изгородь, на прекрасный неухоженный сад, на три огромных вяза. Позже она упрекнула себя за это. И она говорила мальчику, в этой голой, бездеревной уродливости города, ставшего их домом: «Сим, ты помнишь желтые и фиолетовые флажки, которые появлялись первыми весной во дворе?»

«Каком дворе?»

— Во дворе у бабушки, там, дома.

— Нет.

— Ой, Сим!

Казалось, что жизнь мальчика началась именно с этой поездки. Четыре предыдущих года его существования словно были стерты из его памяти, как вчерашнее задание с грифельной доски. Сидя рядом с отцом на высоком сиденье повозки, его жаждущий маленький ум впитывал рассказы, которые навсегда стали частью его сознания и повлияли на всю его жизнь.

Они выехали рано утром. К десяти часам глаза мальчика тяжело закрывались от сна. Он упрямо отказывался лечь на матрас внутри большей повозки; отрицал, что ему хочется спать. Сабра уговорила его свернуться калачиком на сиденье повозки, положив голову ей на колени. Она держала вожжи в одной руке; другой рукой обнимала ребёнка. Было жарко, тихо и сонно. Полдень наступил с удивительной быстротой. Они взяли с собой драгоценный бочонок с водой и запас еды, которого, как они полагали, хватит на большую часть пути — соленое свинину, пироги с мясным фаршем и яблочные пироги, хлеб, пончики — но их аппетит был огромным. В полдень они остановились и пообедали в тени. Сабра готовила еду, пока Янси ухаживал за лошадьми. Сим, теперь уже полностью проснувшийся и отдохнувший, с аппетитом ел вместе с ними жареную соленую свинину и картошку, вареные яйца и пирог с фаршем. Ему даже дали один из драгоценных апельсинов, которыми его бабушка и дедушка снабдили его на путь. Всё было очень весело, уютно и непринуждённо. Как бы коротким ни было утро, день почему-то тянулся бесконечно. Сабра начала ужасно уставать, её сковало. Мальчик заныл. Было середина дня, и стояла жара; наступил поздний день; и тогда яркий закат на западе начал раскрашивать небо. Янси, ехавший в повозке впереди, остановился, огляделся, вышел, привязал свою упряжку к одной из группок тополей.

— Мы разбиваем лагерь здесь, — крикнул он Сабре и подошёл к её повозке, готов поднять её и мальчика. Она была скованной, совершенно измученной. Она тупо уставилась на него, а затем оглядела окрестности.

— Разбивать лагерь?

— Да. На ночь. Пойдем, Сим. — Он одним ловким движением снял мальчика с повозки.

— Ты имеешь в виду на ночь? Спать здесь?

Он был совершенно деловит. — Да. Это хорошее место. Вода и деревья. Я разведу костёр, пока ты успеешь сказать «Джек Робинсон». А где, по-твоему, ты собиралась спать? Дома?

Почему-то она об этом не задумывалась. Она не верила в это. Спать на улице вот так, под открытым небом, с одним лишь верхом повозки вместо крыши! Всю свою аккуратную, традиционную жизнь она спала в кровати с балдахином из швейцарского кружева, с тюлевыми занавесками и льняными простынями, сладко пахнувшими солнцем и свежим воздухом.

Янси начал разбивать лагерь. Обязанности этого нового образа жизни уже стали для него привычными. Нужно было собрать дрова, разжечь костёр, вскипятить воду. Сим, теперь уже полностью проснувшийся, побежал следом за отцом и матерью. Мясо начало аппетитно шипеть на сковороде. Изысканный аромат кофе взбодрил их, обещая заряд бодрости.

— Тот рулон ковра, — крикнула Сабра, занятая у костра, Янси, стоявшему у повозки. — Под сиденьем. Я хочу, чтобы Сим сел на него… земля может быть влажной…

Внезапный крик Янси. Визг ужаса из свертка с ковром в его руках — свертка, который вдруг ожил и зашевелился. Янси с ругателью уронил его. Свёрт лежал на земле мгновение, тяжело дыша, затем начал разматываться, пока трое смотрели на него с широко раскрытыми от удивления глазами. Чёрная лапа, мохнатая голова, морда с широко раскрытой пастью и белыми глазами. Чёрный Исайя. Он нашёл способ отправиться с ними на Индейскую территорию.

V

К полудню следующего дня они уже удивлялись, как вообще обходились без него. Он собирал дрова. Разжигал костры. Ухаживал за Симом, как няня: играл с ним, пел ему, помогал укладывать его спать, спал где попало, как маленькая собачка. Он даже помогал Сабре управлять упряжкой, меняя лошадей местами, ведь, в конце концов, в этом не было ничего сложного — нужно было лишь небрежно держать вожжи в пальцах, пока лошади медленно брели по прерии, миля за милей, миля за милей.

Янси обратил внимание на то, как резко изменился ландшафт, когда они покинули Канзас и въехали в Оклахому. «Оклахома, — объяснил он Симу, — это слово из языка чокто. Окла — люди. Хумма — красный. Красные Люди. Так они это называли, когда индейцы пришли сюда жить».

Внезапно и земля стала красной: красная глина, насколько хватало глаз. Реки и ручьи были окрашены в этот цвет, а на закате небо словно отражало его, так что порой глаза Сабры глаза горели от всего этого алого цвета. Когда тропа вела через расщелину в холме, кроваво-красная глина по обеим сторонам напоминала зияющую рану. Сабра съежилась от этого зрелища. Ей так хотелось зелени Канзаса. Небо над Оклахомой было не голубым, а стального цвета, и весь день над их головами висел медный лист сверкающей жести. Его блеск обжигал глаза.

Для ребёнка это было тяжёлое путешествие. Он то становился неуправляемым, то вялым. Он не мог бегать, за исключением тех моментов, когда они останавливались, чтобы разбить лагерь. Сабра, как ни странно, не обладала тем даром развлекать его, как Янси или даже Исайя. Исайя рассказывал ему сказки, которые были частью негритянского фольклора, передаваемого из уст в уста на протяжении многих лет. Как и песни, которые он пел, это были примитивные рассказы о горе и испытаниях угнетенного народа и их неизбежной награде в загробной жизни.

«И ангел говорит ему: „Моисей, поднимайся на этот трон и ешь, ведь ты голоден, и выпей, ведь ты изнываешь от жажды, и отдохни свои уставшие и болящие ноги…»

Но когда он ехал с отцом, он слышал захватывающие рассказы. Если это было незадолго до сна, после того как они поужинали пораньше, Янси неизменно начинал свой рассказ с волшебных слов: «Это было именно в такую ночь, как эта…»

За этим следовала легенда о зарытом сокровище. Испанские конкистадоры преодолевали утомительные мили по равнинам, прериям и пустыням, ведомые, возможно, ложными золотыми обещаниями какого-нибудь плененного индейца, жаждущего вернуться в далекий дом своего племени. Как и во всех недавно заселенных странах, здесь ходили сотни таких рассказов. Эта малонаселенная земля была ими полна. Чем беднее был социальный слой, тем ослепительнее казалось сокровище. Эти люди, с трудом добывавшие скудное пропитание на бесплодных равнинах, утешали себя рассказами о зарытом испанском золоте и драгоценностях. Ни один волосатый скваттер или поселенец в своей бревенчатой хижине с женой, кожей цвета пергамента кожей и кучей голявых малышей, не имел какой-нибудь истории о давно искомом сокровище. Сим слышал десятки таких историй, пока они с трудом пробирались по красной глине Оклахомы, переходили реки вброд, миновали небольшие заросли черного ясеня или тополя. Он был полон этих историй. Они стали для него такими же реальными, как сами реки и деревья.

Днём Янси рассказывал ему истории об индейцах. Он научил его названиям Пяти цивилизованных племён, и Сим запоминал сложные индейские слова и повторял их — чероки, чокто, крик, семинолы и чикасо. Он слышал индейскую историю не как рассказ о набегах, скальпировании, томагавках и там-тамах, а как сагу об обманутом и ущемлённом народе. Янси Крават нуждался лишь в слушателе. То, что этому слушателю было всего четыре года и он совершенно не способен был понять значение услышанного, не имело для Кравата никакого значения. Он рассказал мальчику ужасающую историю о «Тропе слёз» — о народе чероки, простом и оседлом народе, изгнанном из своих домов в Джорджии, как скот, через сотни миль равнин и прерий, чтобы погибнуть тысячами ещё до того, как они достигли выделенных им земель в Оклахоме, причём две тысячи солдат под командованием генерала Уинфилда Скотта подгоняли их ослабевающие шаги.

«Почему они заставили индейцев уйти?»

«Они хотели эту землю для себя».

«Почему?»

«Там был мрамор, золото, серебро, железо, свинец и огромные леса. Поэтому они отняли у них всё это и изгнали их. Они обещали им многое, а потом нарушили своё обещание».

Сабра была потрясена тем, как Сим пересказывал эту сагу, услышанную от других. Он рассказал ей обо всём этом позже, когда сел на сиденье рядом с ней. «Дядя Сэм — злой и подлый человек. Он отнял у индейцев все фермы, золото, серебро и бизонов, заставил их уйти, а они не хотели уходить, и поэтому ушли и погибли».

Он знал о Дэвиде Пейне больше, чем о Колумбе. Он был лучше знаком с Кваной Паркером, команчем, с Элиасом Будинотом и генералом Стэндом Уэйти, его брата — обоих чистокровных чероки, чем с именами Линкольна и Вашингтона.

Сабра, в свою очередь, взялась стереть это впечатление из сознания мальчика. «Индейцы — плохие люди. Они забирают маленьких мальчиков у их мам и никогда их не возвращают. Они сжигают дома людей и причиняют им вред. Они грязные и ленивые, и они воруют».

Она не была готова к истерическому всплеску протеста, который последовал в ответ на эти слова. Мальчик побледнел от ярости. «Это неправда. Ты лгунья. Я тебя ненавижу. Я не поеду с тобой».

Он даже приготовился спуститься через колесо повозки. Она схватила его одной рукой, резко встряхнула и дала пощечину. Он пнул её. Она остановила упряжку, натянула вожжи, перекинула его через колено и хорошенько отшлёпала. Сквозь слёзы он объявил, что сбежит, присоединится к индейцам и никогда не вернётся. Если бы она могла знать, что его дальнейшая жизнь будет сформирована рассказами Янси и этим происшествием, то, несомненно, её протесты были бы ещё более решительными, чем они были.

— Почему ты не можешь поговорить с ним о чём-нибудь, кроме этих грязных воров- индейцев? Думаю, ему есть чему поучиться об истории своей страны. Джордж Вашингтон, Джефферсон Дэвис и капитан Джон Смит…

— Ты имеешь в виду того, кто женился на Покахонтас?

— Честное слово, Янси, иногда я задаюсь вопросом, не…

— Что?

«О… — ничего».

Но зачастую дни были вполне весёлыми. Они вжились в рутину, приспособились к неудобствам. Сначала Сабра так мучилась от тряски повозки, что к вечеру становилась инвалидом. Янси научил её расслабляться; не напрягаться, сопротивляясь тряске повозки, а легко покачиваться в такт с ней. Уже на второй день её молодое тело привыкло к движению. Она даже начала получать от этого удовольствие, а в конце путешествия скучала по нему, как путешественник в море скучает по качке и наклонам корабля. К этому времени на ней было второе по качеству серое платье из шевиота, расстегнутое у горловины, а волосы были заплетены в длинную чёрную косу. Она выглядела как школьница. Она достала солнечную шляпку, которую одна из менее грозных Венаблс в шутку подарила ей на прощание, и носила её, чтобы защитить глаза от безжалостного блеска неба и равнины. Серая соломенная шляпка, с бархатным оборком и птичкой, покоилась в коробке в задней части повозки. Вид Сабры в этой прерийной пустыне, занятой домашним делом — вымешиванием миски теста для печенья, — никому не показался несообразным. Запасы хлеба быстро иссякли. Она пекла в маленькой переносной жестяной печи, которую Янси оборудовал для неё.