Сборщики Душ

Часть первая. День Вклада

Старик умирал красиво, и толпа ждала света.

Его вынесли на помост в открытом кресле, укрыли колени пледом цвета сухой глины, и он сидел лицом к башне — как все они садятся, когда приходит день. Аккумулятор поднимался над площадью на сто с лишним метров, гранёный, матовый, в косом вечернем солнце похожий не то на собор, не то на надгробие, поставленное заранее. У подножия его ровным светом горели сотни ниш. В каждой — чей-то дед, чья-то мать, отданные прежде.

Вклады назначали заблаговременно, как приёмы у врача. Был список, была очередь, был обычай приходить на чужой Вклад, если своих в этот день не случалось, — чтобы дети привыкали, чтобы смерть не заставала врасплох, чтобы никто не боялся того, что теперь называли не смертью, а служением. Раджеш помнил город без этих очередей. Тогда людей на площадях было больше, и шумели они громче, и — он не сразу подобрал слово, которое искала бы Ананья, — были ярче. С тех пор из общего воздуха что-то ушло вместе с риском. Люди стали тише, мягче, бесцветнее. Никто не замечал. Замечать — тоже риск.

Раджеш стоял в задних рядах и не смотрел ни на старика, ни на башню. Он смотрел в телефон.

Показатели Майи за ночь. Позвоните, когда сможете.

Три строки, а под ними — кривая. Он знал её наизусть, как знают почерк близкого: пологий спуск, который врачи называли стабильным, потому что честнее слова у них не было. За ночь спуск стал круче. Немного. На столько, на сколько сдвигается тень за один оборот стрелки.

Над площадью разлился голос — тёплый, неспешный, отеческий. Его знали все, потому что он будил их по утрам и провожал по вечерам.

«Сегодня, — сказал голос Элиаса Стрэнда, — не случилось ничего, чего мы не предвидели. Три тысячи опасностей отведены прежде, чем вы проснулись. Спите спокойно этой ночью, как спали прошлой. Мир под присмотром».

Толпа выдохнула — единым, привычным движением, каким крестятся или кланяются. Раджеш поймал себя на том, что выдохнул тоже. Двадцать лет он помогал строить этот выдох. Он знал уравнения за отеческим голосом; когда-то он сам писал часть из них мелом на чёрной доске, а рядом писала Ананья, и их формулы переплетались, спорили, целовались на грифеле. Теперь голос принадлежал одному Стрэнду, а доска стояла у Раджеша дома, повёрнутая к стене.

Сборщица поднялась на помост.

Она была в сером, с высоким глухим воротом, и руки её до локтя закрывали перчатки — плотные, с прошитыми серебром жилами, единственное яркое пятно на всей площади. Она опустилась перед стариком на одно колено, как опускаются перед ребёнком, чтобы говорить на равных, и что-то сказала ему — тихо, только для него. Старик засмеялся. Отсюда, из задних рядов, смех было не слышно, но видно: дрогнули плечи, качнулась голова. Человек смеялся за минуту до того, как перестать быть.

Сборщица не торопила его. В этом и состояла их наука, которую орден называл этикой ожидания: брать только отданное, только вызревшее, только естественное — никогда вырванное. Убитого собрать нельзя, объясняли детям в школах: сигнатура рвётся от насилия, как рвётся засвеченная плёнка. Смерть должна прийти изнутри, сама, в свой час, и тогда свет выходит целым. Сборщики были не палачи и не жрецы; они были повитухи наоборот, и руки их в серебряных перчатках знали одно-единственное движение — принять.

— Красиво уходит, — сказала женщина рядом с Раджешем. Она держала на плечах девочку лет пяти, чтобы той было видно. — Смотри, солнышко. Смотри и не бойся. Это совсем не страшно.

Раджеш опустил телефон в карман. Не потому что перестал бояться, а потому что рука вспотела.

Старик поднял лицо к башне. Сборщица развела перчатки чашей над его грудью, не касаясь, — жест повитухи, принимающей то, что вот-вот родится. Толпа притихла. Даже дети затихли. В этой тишине было слышно, как гудит Аккумулятор — низко, на самом пороге слуха, как гудит трансформаторная будка, если приложить к ней ладонь.

И старик отдал.

Свет вышел из него не струёй, а лентой — широкой, медленной, медового цвета, и в этой ленте, если смотреть достаточно долго, а Раджеш всегда смотрел слишком долго, проступало лицо. Не старика — другое. Все лица, которыми он был: мальчик, юноша, отец, — прокрутились в свете за одно мгновение и потянулись вверх, к башне, втягиваясь в ближайшую пустую нишу, как вода уходит в слив, если бы вода умела светиться и помнить.

Раджеш знал, что будет дальше, и всё равно не отвёл глаз. В ленте, на самом её изломе, за долю секунды прошло лицо — составленное из всех возрастов сразу, — и оно не кричало и не молило, оно просто уходило, как уходит гость, которого никто не удержал. Два года и три дня назад он видел такую же ленту и такое же лицо, и оно было её, и он стоял так же близко, и так же не сделал ничего.

Кресло осталось. В кресле сидело тело, и плед сполз с колен.

Толпа зааплодировала.

Они хлопали тихо, кончиками пальцев о ладонь, — так хлопают в театре, когда занавес ещё не опустился, — и в этих аплодисментах не было ни горя, ни торжества, а было облегчение. Ещё один ушёл достойно. Ещё одна ниша зажглась. Ещё немного света в машине, что стоит между ними и всем, чего они привыкли не бояться.

Раджеш не хлопал. Он смотрел на пустой плед и думал об Ананье, которую собрали два года и три дня назад, и о том, что тогда он тоже не хлопал, но по другой причине: тогда он ещё верил, что делает всё правильно.

Телефон в кармане дрогнул снова. Он не стал доставать. Он уже шёл — прочь из толпы, боком, извиняясь, наступая на ноги людям, которые провожали чужого деда с лицом светлым и пустым, как вымытая тарелка.

За его спиной голос Стрэнда пожелал собравшимся доброго вечера.

Домой он вернулся в сумерках.

Их квартира была на девятом этаже, окнами на восток, и по вечерам башня не заглядывала в окна — за это он её когда-то и выбрал, вместе с Ананьей, когда башен ещё не было, а было только имя на бумаге, красивое имя, «Покой», под которым они оба подписались. В прихожей пахло больничным — тем сладковатым, чистым ничем, которым пахнет оборудование, если живёт в доме слишком долго.

Он знал этот дом наизусть как больницу: где стоит запасной баллон, сколько таблеток в утреннем стаканчике и сколько в вечернем, на какой минуте концентратор начинает частить и его надо стукнуть ладонью по боку. Четырнадцать лет он собирал эту науку по крупице, и вся она сводилась к одному глаголу — беречь. Он берёг Майю от лестниц, от сквозняков, от волнения, от собственного страха; и чем усерднее берёг, тем прозрачнее она делалась, будто забота была не пледом, а стеклом, сквозь которое её понемногу становилось видно насквозь.

Майя сидела у окна, поджав ноги, и дышала на стекло.

— Не вставай, — сказал он, хотя она и не собиралась. — Как ты?

— Я нарисовала кита, — сказала Майя. — Хочешь посмотреть? Быстрее, а то он тает.

Он подошёл. На запотевшем стекле, тёмном от наступающей ночи, таял кит — простой, в две линии, с фонтанчиком, из тех, что рисуют дети куда младше четырнадцати. Пар расходился от краёв, и кит терял хвост, потом бок, потом всё.

— Красивый, — сказал Раджеш, когда рисунка уже не было.

— Ты не успел.

— Успел. Я быстрый.

Майя посмотрела на него снизу вверх. У неё были глаза Ананьи — тот же тёмный, почти чёрный оттенок — и губы, которых у Ананьи не было: с синевато-серой тенью в уголках, будто она только что ела чернику или только что замёрзла. Печать тихих. Он видел эту тень на десятках лиц в клинике и научился на неё не смотреть; на её лице не смотреть не мог.

— Ты считал за меня сегодня? — спросила она.

Он мог соврать. Он часто врал ей — бодро, из любви, тем особым родительским враньём, которое обоим известно и обоими прощается. Но она спрашивала не об этом.

— Мне прислали ночные, — сказал он.

— И?

— И ничего. Небольшие колебания. В пределах.

— В пределах чего, пап? — Она отвернулась к стеклу, набрала воздуха, выдохнула новый овал тумана. — У всего есть предел. Ты физик. Ты должен любить пределы.

Он сел рядом. Пол был холодный. Где-то в глубине квартиры тикал концентратор кислорода — ровно, терпеливо, как второе сердце дома.

— Врачи говорят, если держать тебя в покое, беречь от нагрузок, от волнений…

— …то я буду угасать медленно и аккуратно, — закончила Майя. — Как свет в зале перед сеансом. Знаю. Мне это говорят с восьми лет. — Она нарисовала на новом овале точку, потом рядом ещё одну — глаза без лица. — Пап. Я лучше почувствую одну настоящую вещь, чем меня будут вечно держать в безопасности и пустой.

Слова вышли не как жалоба — как формула. Как то, что она давно вывела и проверила и теперь просто сообщала результат. Он хотел возразить, но контраргумента не было, была только паника, а паника — не аргумент, и они оба это знали.

— Не смотри на меня как на градусник, — сказала она мягче. — Я знаю, что показываю.

Он хотел сказать, что мерит не её, а расстояние до неё, что цифры — единственные перила, за которые он держится на этой лестнице вниз. Но это была бы правда о нём, а не о ней, а она просила настоящего про себя. Он промолчал и накрыл её холодную ладонь своей, и они сидели так, пока за окном не догорел последний свет и стекло не сделалось совсем чёрным — годным для новых китов.

Ананья не берегла её так. Раджеш вспоминал это с той смесью нежности и упрёка, что осталась ему вместо ссор: жена сажала двухлетнюю Майю на кухонный стол среди бумаг, давала мел и позволяла черкать по своим выкладкам, и смеялась, когда девочка стирала ладошкой пол-уравнения. «Пусть трогает настоящее, — говорила Ананья. — Настоящее не бьётся». Он тогда злился на беспорядок. Теперь он отдал бы год жизни за одно стёртое ладошкой уравнение, за один тот вечер, когда их было трое и никто ничего не берёг.

В коридоре, у двери в его кабинет, стояла доска. Чёрная, на деревянной раме, повёрнутая к стене с того самого месяца. Он проходил мимо неё каждый день и каждый день не поворачивал. Сегодня — два года и три дня — он остановился и повернул.

Мел выцвел, но держался. Уравнение шло сверху вниз, её рукой, стремительным наклонным почерком, в котором «т» походило на птицу, — шло уверенно, строка за строкой, к самому низу, и там, на последней строке, обрывалось. На середине. После знака равенства стояла пустота и одинокий росчерк — начало символа, который она не успела дописать.

Он знал этот обрыв наизусть. Он смотрел на него в ту ночь, когда вернулся из клиники один. Он думал тогда, что это горе так шутит — оставляет фразу недосказанной. Он не думал, что это может быть заданием.

Майя окликнула его из комнаты — тихо, без тревоги, просто чтобы знать, что он ещё здесь.

— Иду, — сказал он доске.

Курьер пришёл в одиннадцатом часу, когда Майя уже спала под ровный шёпот концентратора.

Это был не человек — дверь просто известила о доставке, и в приёмный лоток внизу лёг маленький пакет без обратного адреса. Раджеш спустился, поднялся, распечатал на кухне под лампой. Внутри лежал старый защищённый носитель, каких давно не делают, и к нему запиской — не от руки, машинным шрифтом, но он всё равно узнал её, узнал по ритму, по тому, как она ставила точку:

Если ты это читаешь — прошёл год, а я молчу. Значит, я не успела. Ключ у тебя. Не оплакивай. Досчитай.

Он держал носитель на ладони и не чувствовал пальцев.

Она завела это заранее. Педант до конца — Ананья, которая проверяла газ трижды и смеялась над собой, что проверяет; Ананья, которая не доверяла ни памяти, ни удаче, ни ему. Она поставила таймер на собственное молчание. Год тишины — и мёртвая рука дотянулась через два года и три дня и положила ему на ладонь то, чего он год боялся касаться.

Он не вставил носитель в тот вечер. Он сидел на кухне, пока лампа не начала гудеть в такт башне, которой отсюда не было видно, и держал в одной руке холодный металл, а другой тёр большим пальцем костяшку на безымянном — то место, где семнадцать лет было кольцо и где теперь не было ничего, только привычка.

Досчитай, — сказала мёртвая жена.

Он всю жизнь считал. Это единственное, что он умел по-настоящему.

Наутро он вставил носитель.

Часть вторая. Досчитай

Файлов было триста с лишним, и первым, отсортированный по дате, лежал не расчёт, а голос.

Он не ждал голоса. Он приготовился к таблицам, к графикам, к сухой злой прозе её статей, которые последние пять лет её жизни никто не печатал. Он нажал — и кухню заполнил её голос, усталый, чуть охрипший, записанный явно ночью, явно наспех, с придыханием человека, который говорит и одновременно что-то делает руками.

«…Раджеш. Если слушаешь ты, а не я стёрла это спьяну — здравствуй. — Короткий смех, знакомый до боли, тот, что она роняла перед самым страшным. — Не буду про нас. Про нас ты знаешь всё, что тебе нужно знать, а остального я тебе не оставлю, обойдёшься. Слушай про машину.

Оракул не питается смертью. Это они так говорят — красиво, для площадей. Оракул питается разностью. Между тем, что колодец отдаёт, и тем, что колодец получает обратно. Мы черпаем и не возвращаем. Десять лет черпаем и не возвращаем. — Пауза, звон ложки о стекло; она мешала свой вечный чай, который потом забывала выпить. — Знаешь, что бывает с колодцем, из которого только берут? Я тебе покажу. Я уже почти могу показать. Осталось измерить одну вещь, которую снаружи не измеришь».

Он хотел остановить запись и не смог — рука не поднялась прервать её голос. Она продолжала, и в голосе прибавилось той злой ясности, которую он любил и боялся.

«Они переименовали это, Раджеш. Мою засуху. Назвали „синдромом угасшего аффекта“ — красиво, по-медицински, будто у ста тысяч детей просто испортилось настроение. Купили три института, чтобы размыть кривую. И один из отзывов, тот, что всё решил, написал ты. Я не в укор. Я знаю, зачем ты. Ты хотел, чтобы я осталась внутри — при имени, при работе, при щите. Ты всегда путал клетку с домом. — Ложка о стекло, тише. — Я не сержусь. У меня нет времени сердиться. У меня есть время только на то, чтобы оставить тебе шлюз и надеяться, что ты научишься открывать то, что всю жизнь держал закрытым».

Голос сделался тише, ближе к микрофону, будто она наклонилась.

«Я назвала её каппа. Константа фазировки. Без неё всё остальное — просто крик: да, плотина треснет, да, поздно, — но крик ничего не чинит. Каппа — это как отпустить, не разорвав. Разница между тем, чтобы выдернуть затычку, и тем, чтобы открыть шлюз. — Ещё пауза, длиннее. — Беда в том, что измерить её можно только изнутри. Из процесса. Я знаю, как. Тебе не понравится, как. Поэтому ты слушаешь запись, а не меня».

Запись обрывалась щелчком.

Он отмотал назад и прослушал ещё раз — не ради физики, ради голоса. Она записывала это на кухне, он был уверен: в паузах слышались домашние звуки — далёкий кашель ребёнка, её босые шаги, звон ложки. Пока он спал в соседней комнате, спокойный, верящий, что жена образумилась и бросила ересь, она сидела в темноте и собирала то, что не решилась показать ему живому. Она не доверяла ему. И была права.

Раджеш сидел очень прямо. В окно вставало солнце — обычное, жёлтое, равнодушное к тому, кто там колодец и что из него черпают. Он открыл следующий файл. Потом следующий. К полудню, забыв про еду, забыв про клинику, он прошёл в её выкладках достаточно далеко, чтобы понять две вещи, и обе были хуже, чем горе.

Первая: она была права. Не в общем, публицистическом смысле, в каком бывают правы еретики, а точно, численно, строка за строкой. «Тихие рождения» не были ни эпидемией, ни дурной статистикой. Они были — расход. Дети, не сумевшие набрать полный вдох, потому что колодец, из которого приходит новое, мелел, и его не хватало, чтобы наполнить всех.

Он был однажды на таком рождении — случайно, в клинике, куда возил Майю. Ребёнок вышел на свет молча. Не закричал, не сморщился, не забил воздух кулачками — просто открыл глаза и стал смотреть, спокойно и пусто, тем самым светлым, вымытым взглядом, каким смотрела толпа на площади. Медсёстры называли это тихим рождением и переглядывались так, как не переглядываются над колыбелью. Тогда он отвёл глаза и сказал себе: не моё дело, статистика, редкость. Теперь он знал имя этой редкости. Её звали будущее, и его не хватало на всех.

Вторая была хуже. Он прогнал её модель до конца, до края, куда сама она дойти не успела, — и увидел, что порог не впереди. Порог позади. Они прошли точку, за которой засуха перестаёт быть медленной. Вопрос был уже не в том, треснет ли плотина. Вопрос был в том, треснет ли она вся сразу.

Он выключил экран и долго смотрел на своё отражение в чёрном стекле — немолодой человек с мелом под ногтями, который двадцать лет строил стену, а теперь узнал, что стена — это плотина, а за ней не враг, а вода, и воды больше, чем стены.

Потом он включил экран снова, стёр за собой историю и запер файлы — потому что первое, что делает соучастник, узнав правду, это прячет её. Даже от себя. Особенно от себя.

Но перед тем как запереть, он открыл последний файл — не по расчёту, по имени. Файл назывался «Майе». Он не решился включить звук; он смотрел на название так долго, что заболели глаза. Ананья знала. Уже тогда, за два года, она знала, что дочь — из тихих, что засуха пришла и за ней, в их собственный дом, и что оставленный им ключ — это не про спасение мира вообще, а про спасение одного конкретного ребёнка, спящего сейчас за стеной под шёпот кислорода. Он закрыл файл, не открыв. На это у него ещё не было мужества. Мужество, как он начинал понимать, предстояло собирать так же долго и по крупице, как когда-то — науку беречь.

Наутро он пошёл на площадь — не по делу, а как ходят к врачу за вторым мнением, когда первое невыносимо.

Он встал в толпе к «заверению» и слушал голос Стрэнда так, как не слушал десять лет: не ушами верующего, а карандашом рецензента. «Три тысячи опасностей отведены прежде, чем вы проснулись». Раньше это была поэзия. Теперь он слышал за ней число — и число не сходилось. Чтобы отвести три тысячи опасностей, машине нужно тем больше топлива, чем плотнее будущее она правит; чтобы взять больше топлива, нужно больше удержать; чем больше удержано, тем ближе край. Голос обещал покой ровно тем механизмом, которым этот покой убивал. Стена росла — и вода за ней поднималась той же самой рукой.

Он стоял и считал в уме, как считал всю жизнь, и цифры складывались в приговор такой чистоты, что хотелось смеяться. Десять лет они молились машине за то самое, чем машина их убивала. Каждая отведённая беда стоила капли из колодца; каждая капля приближала день, когда колодец не даст больше ни одной новой жизни; и чем ближе был этот день, тем громче голос над площадью обещал, что дней впереди — без счёта. Совершенная ловушка. Её нельзя было даже назвать злым умыслом — она работала сама, как работает воронка, и Стрэнд был не пауком в центре, а первым, кто в неё поверил.

— Вы не аплодируете, — сказал кто-то сбоку.

Немолодой человек в форме младшего распорядителя, вежливый, внимательный, из тех, кого учат замечать тех, кто не выдыхает со всеми.

— Простите, — сказал Раджеш. — Задумался.

— В день заверения не думают, — улыбнулся распорядитель. — В день заверения отдыхают. Думать — это вчерашняя работа. — Он сказал это без угрозы, почти ласково, как повторяют ребёнку правило, которое тот обязан был усвоить давно. — Идите домой, доктор. Вам, я вижу, нужен отдых.

Доктор. Значит, узнал. Значит, где-то в толпе ещё помнят лицо одного из отцов теории — того, что отошёл от дел, овдовел, перестал печататься. Раджеш кивнул и пошёл, и всю дорогу чувствовал спиной вежливое внимание, и думал не о слежке, а о том, как легко, оказывается, эти слова — думать — вчерашняя работа — ложатся на человека и как удобно под ними стоять.

Он вспомнил, как сам подписывал заключение. Пять лет назад, длинный стол, зимний свет, её работа разложена перед комиссией — ранняя, грубая версия того, что теперь лежало у него на кухне. «Методологически несостоятельно», — написал он в отзыве. «Спекулятивно». Он подбирал слова аккуратно, взвешенно, почти нежно — он думал тогда, что нежно, — и его подпись весила больше всех, потому что он был муж. Если даже муж не верит, то и верить нечего.

Вечером того дня она не устроила сцены. Это было хуже сцены. Она заварила чай, забыла его, как всегда, и сказала, глядя не на него, а в окно: «Ты не глупый, Раджеш. В этом весь ужас. Ты всё понял — и всё равно выбрал спать спокойно». Он ответил, что защищает её. Она усмехнулась — не зло, устало — и сказала: «Ты защищаешь не меня. Ты защищаешь свой сон». Через полгода она пошла и дала себя собрать, и он до этой ночи убеждал себя, что это было отчаяние, срыв, болезнь. А это был эксперимент. Она ушла в машину измерять то, во что он отказался поверить за столом с зимним светом.

Он не заметил, как Майя вошла в кабинет.

Он редко пускал её сюда — сам не знал почему; может быть, потому что здесь стояла доска, а может, потому что здесь он был не отцом, а тем, другим, кем стыдился быть при ней. Она стояла в дверях в его старом свитере, слишком большом, с рукавами до пальцев, и смотрела на экран через его плечо. На экране была модель. Красная кривая уходила вверх и обрывалась там, где обрывалось всё.

— Это мамино, — сказала Майя. Не вопрос.

— Майя…

— Я узнаю её «т». — Она подошла ближе, без спроса, и он не остановил её; поздно было останавливать. — Оно как птичка. Ты так не пишешь. Ни у кого больше нет такой птички. — Она смотрела на кривую, и её синеватые губы шевелились, беззвучно считая, — старая привычка, он узнал её с ужасом: так она считала вдохи. — Что это, пап? Только по-настоящему. Не в пределах.

Он мог соврать. Рука привычно потянулась к бодрому, к обтекаемому, к тому, чем он укрывал её четырнадцать лет, как пледом цвета сухой глины. И он поймал эту руку — не буквально, но поймал, — потому что вспомнил другое лицо, взрослое, тёмноглазое, которому тоже когда-то соврал взвешенно и нежно.

— Твоя мама доказала, — сказал он медленно, — что машина, которая нас бережёт, сушит колодец, из которого приходят новые. Из которого пришла бы ты, родись ты на десять лет позже. Тихие дети — не болезнь. Это засуха. И засуха уже прошла точку, после которой сама не остановится.

Майя молчала. Он ждал страха — приготовился ловить её страх, гасить его. Страха не было. Было другое, чему он не сразу нашёл имя, а найдя, испугался сам: она выпрямилась. Впервые за месяцы в ней не было усталой сутулости тихого ребёнка. Глаза — глаза Ананьи — блестели сухо и зло.

— Значит, я не сломанная, — сказала она. — Меня просто не долили.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.