Снег

– Занятный удар, – оценивал её мастер, пока единорожий хвост рисовал радугу над потревоженными васильками, – хотя теоретически у тебя треснула малоберцовая кость.

– Что-то я не видела другого решения, разве что разогнаться навстречу и вломить ему лбом! Вы этого ждали, да? – Она надулась, уперла кулачки в бока и нарочито пробурчала: – Давайте-давайте, издевайтесь над беззащитной ученицей.

Повисла комичная пауза. Они чувствовали всю несерьёзность этой перепалки, но держались твёрдо. Симуляция – не то, из-за чего стоит по-настоящему обижаться, а удар тока менее унизителен, чем удар шестом. Домик из рустованного серого валуна слегка косился, голубая ленточка ручья, огибающая его, живенько бурлила. Наперебой стрекотали кузнечики, чирикали условные птицы. Безумие на время отошло.

Син снова печатал на невидимом экране. Невесомый цветочный ковёр и окрестные декорации расплетались в изначальную бесцветную мозаику. Старик готовился воссоздавать новую невероятную арену.

– Ты проявила незаурядную смекалку, Леголас. – Труп животного исчез, а учитель внимательно изучил Юки, не находя признаков шока от её первого виртуального убийства. – У меня родилась парочка новых идей: бой на Звезде Смерти с джедайскими мечами или потасовка с пьяными грузчиками в британском порту. Подумай насчёт Британии: вряд ли ты появишься там вживую, если только не собираешься нырять с аквалангом.

«Ну да, Англию же залило ядовитой пеной по второй этаж». – Она, всё ещё упираясь кулачками в бока, артистично закатила глаза, выбрав, естественно, световые мечи.

Так умножался её боевой опыт: за спокойной зарядкой на баке следовало безумие тренажёрки. Син обучал её таким несуразностям, что порой выворачивало от смеха; девочка даже виртуальных мух ловила виртуальными палочками для еды, за неимением насекомых на «Токио», и каждый раз, снимая визуализаторы, возвращалась к повседневным делам и упражнениям для ума, чуть-чуть другая, но с твёрдым намерением выпорхнуть в реальность лежащего среди руин мира.

Полёт не начинается в воздухе, и её точкой отрыва оказались «Pink Floyd», ведущие за собой весь Туманный Альбион. Раскаченная касба, желтые субмарины и тёмные стороны Луны впечатались так сильно, будто всегда существовали где-то на периферии, в интимной глубине разума затерянной Атлантидой, звучавшей для неё одной. Британцы опередили Йоко Канно, Дзё Хисаиси и ещё кучу прекрасных композиторов, так что японки с японским мышлением не получилось. Бирочка «Made in» зачастую навешивается дилетантами, мыслящими категорией наделов и вотчин; современный же человек мобилен – он меняет дислокации, ныряет в иные эпохи, проживает десятки жизней, чтоб стать чем-то интернациональным и, может даже, безупречным. Юки ныряла глубоко, окрылённая азартом исследователя, но вкусами своими делилась осторожно, первым делом подкинув своему любимому инженеру Ёдзи, который ничего не смыслил в кинематографе, артхаусный «Контроль». «Молодые поэты так часто кончают с собой», – грустно констатировал он, но похвалил её внутреннего эстета; он даже «Joy Division» пытался слушать вместе со своей бригадой, пока они ковырялись в электросхемах. Полиграф подтвердил, что Ёдзи в самом деле высоко оценил её вкус, хотя Юки видела это без полиграфа. Так приходило нужное ребёнку понимание.

Кино она любила разное, в том числе беззвучное чёрно-белое, в былой простоте которого так легко определялись акценты. Прошлое было очаровательным, а очаровательное, как известно, раскрывается более полно, если повсюду грязь. Кинополотна Юки пробовала по кусочкам: распорядок был плотный, друзья нетерпеливыми, а ещё хотелось срезать очередную главу романа или просто лежать пингвином, таращась в потолок. Шаг за шагом ребёнок вырастал в нечто большее, черпал любопытные идеи, находящиеся даже в маскулинных боевиках, что уж говорить о вечной классике. Не устаревший к двадцать второму веку «День Сурка», где Фила Коллинза занесло на островок самоповторов, окончательно показал, что мир не обязан развлекать того, кто смотрит на него под одним и тем же углом, но стоит повертеть его, как кубик Рубика, и интерес непременно проснётся.

Медиафайлы хранились в памяти ПМК – портативного мультизадачного комплекса в виде умной перчатки. При необходимости микроскопический коннектор, расположенный в безымянном пальце, соединял компьютер с нервной системой, позволяя анализировать самочувствие владелицы или производить более сложные манипуляции. Её ПМК можно было назвать полугловелеттом из-за отсутствия указательного и среднего пальцев, за счёт чего очень эффектно получалось показывать жест «peace». Покрытие перчатки напоминало кладку красных и белых ригельных кирпичиков, которые довольно просто отсоединялись, открывая матрицу стандартных разъёмов для подключения различных модулей, в том числе элементов питания, сканеров, квантовых ловушек и прочей полезной всячины. Рабочий стол вызывался определённым жестом или голосовой командой в виде проекции или висящей в воздухе голограммы. Раньше чипировали мозг, добавляя возможность заходить в сеть силой мысли, однако сейчас привязка синтетики к живой ткани несла гораздо больше рисков.

В любом случае, для противостояния Голиафу нужна хитрость, а хитрости не бывает без достаточного количества инфы. Учёба – та самая праща, в которую помещается камень, сражающий великанов. Умница и красавица Аяко, знавшая английский с малых лет, общалась с Юки на языке Шекспира, так что тот превратился в снаряд быстрее всего остального. Аяко не была учителем в привычном понимании – из-за слишком маленькой разницы в возрасте – зато стала отличным заменителем старшей сестренки, предметом обожания и вместилищем той любви, что не доставалась ни одному парню на корабле. Стройняшка Аяко по-подростковому зажималась, была совершенно плюшевой и родной, общаясь на любые темы, самые сложные и самые запретные (разумеется, ради полноты образования). Генетические модификации поддерживали в ней внешность старшеклассницы, но главное скрывалось в деталях: в локонах цвета спелой малины, в вампирских тёмно-бордовых зрачках, холодящих кровь и утягивающих в бездонный омут, в певческом голосе, чище, чем у большинства диснеевских принцесс. Скромная умница, тихий вампирчик, который, возможно, по ночам прикладывается к её шее, посасывая кровь, как нектар. Юки покрывалась мурашками, когда фантазировала над её подноготной, с нетерпением ожидая момента соприкосновения, наступавшего с банального «What's up, beauty?». Мать Аяко, Наоми, в молодости где-то прочитала, что красный цвет – символ вечной спелости, посему переписала себе биокод, продлив репродукцию «вампиров» на добрый десяток поколений. Помимо внешности, в них зашили отменный метаболизм и непреодолимое стремление к карьерному росту, из-за чего Наоми немного тосковала по старому миру, полному достойных конкурентов в педагогическом ремесле. Эта самоуверенная женщина с необычайно крутым нравом преподавала в ведущем университете Японии, назубок зная постулаты точных и естественных наук. Наоми занималась с Юки отдельно, бомбардируя девочку энциклопедическими знаниями, так что до того, как выработалась привычка, она с необычайным трудом удерживала падающие на голову скалы. Теперь глыбы, казавшиеся когда-то неподъёмными, раскрошились в аккуратные горочки щебня.

Бабушка разбавляла учебные будни, уводя Юки в мир таинственного фольклора: к живым зонтикам и говорящим тануки с большими «причиндалами», вспоминала истории из далёкой молодости, со времён которой практически не изменилась внешне, или беззастенчиво секретничала про членов команды. Но особой гордостью Касуми были бумажные деньги, которые ещё в середине двадцать первого отмирали бесполезными рудиментами. Доставая из алькова расписной ларчик, как лепрекон достаёт сундучок с конца радуги, бабуля по очереди показывала греющие душу йены, коммунистически-красные юани, евро всех цветов радуги и токсично-зелёные «баксы». Бумажки с монетками были красивыми, даже занятными, но в голове внучки никак не укладывалось, что резаная бумага имела свойство развязывать межконтинентальные конфликты.

– Это редкие экземпляры, – с упоением объясняла Касуми, – их было модно держать в рамочке на самом виду.

– Значит, дедушка спасал тебя, а ты спасала денежки? – спрашивала внучка, хитро на неё поглядывая.

– Угу, – поучительно кивала бабуля, заворожённая купюрами, словно распознала в них новый вид живописи. – Зуки тогда многих спас.

И Юки несколько лет готовилась, донеся мысль до пубертата, чтоб узнать самое важное:

– А почему дедушка ушел? Ты ведь была его любимым подарочком, который он нашёл в банковском сейфе.

На это бабуля, спрятавшая под макияжем лишний десяток лет, отвечала с пламенем в груди:

– Просто он втюрился в одного пухлого толстосума, разъезжавшего с гастролями задолго до моего появления в его беспокойной жизни. Феликс Томпсон – знаешь такого? Конечно, знаешь, вон как глазки заблестели. Небось, всю историю «S&C» заучила. Творческий тандем, в который вляпался твой дед, следовал за голубой мечтой – эдакой страной Эльдорадо, великой идеей, способной затмить страсть мужчины к женщине. Конечно, где я, а где «воплощенное в жизнь чудо» … – Касуми морщила лобик, вспоминая умные фразочки. – Он твердил что-то про неунитарную эволюцию в какой-то там схеме и антигравитацию со всеми остальными «анти». – Пробуя на вкус горькие корешки латинских слов, Касуми закипала ещё больше. – Звучало, как графоманская чушь. Ах да, к терминологической оргии присовокуплялись индексы местоположения – без них как-то слишком понятно. Я всего-навсего хотела Басё. Хотя бы хайку, которые он когда-то читал мне наизусть, только вышло так, что сальный американский Купидон ранил твоего дедушку в голову. Общая у них цель, видите ли! Зуки ночами спать не мог, а лучше б лишил сна меня, как это было в наш медовый месяц. Он очень изменился в последние годы, – бабуля томно вздохнула, – а я всё ещё его люблю.

В сорок пятом, когда всплыли тёмные делишки сайберов, общественное мнение относительно Томпсона разделилось. Одни считали, что он продался правительству и помогал выводить боеголовки в ближний космос, другие верили, что из него сделали козла отпущения. Зато ни у кого не было сомнений, что Томпсон в научном сообществе слыл рок-звездой, поражавшей энергией и без очереди занимающей медийное поле. Неугомонный харизматичный Томпсон, имевший доступ ко всей фарме, от псилоцибина до синтетики, ассоциировался с тем, кто победил сон, потеряв способность к бездействию. Юки изучила его работы – высококачественные, но без взрывающих концепций, вроде «антигравитаций» или «осей мира». Даже вскрытые архивы высочайшей секретности не несли деталей того самого исследования, которое оправдает исчезновение дедушки на тринадцать лет… Мама ушла в скитания чуть позже Техника, но тоже из-за этих «идиотских фантазий», поэтому захватившая их идея горела путеводным, но голодным до звёзд, квазаром.

Время шло, и Касуми всё реже видела внучку: кому нужны старые сказки, когда жизнь вырвалась за пределы одной планеты, а широкий ассортимент наук доставляет гораздо больше кайфа? Девочка двигалась вперёд, пытаясь расколоть непонятный орешек, вот только никто не мог объяснить, как. Даже Син, бывалый разведчик-всезнайка, не имел тайничка с нужными конспектами, но всё-таки поделился крупицами сокровенного.

Завеса приоткрылась, когда подросток, управляемый взрывной смесью гормонов, возжелал задокументированных объяснений. В то беспокойное время она сверкала резкими интонациями, невротически подгонявшими разговор. Траулер заходил на китайский рынок пиротехники, ощетинившийся флажками на деревянных разрисованных стендах и шатрах, аромат выгодной закупки усиливался предновогодней суетой, а сенсей ожидаемо стоял на носу в «Аляске», умиротворённо разглядывая импровизированную ярмарку из-под отороченного мехом капюшона. Чайки то ли приветственно орали, то ли гнали «Токио» прочь, но Сину не было до них дела. Её приближение он уловил десять шагов назад, даже не подумав отвлечься. Он знал, что она пыталась нарыть информацию о деде, оттого ожидал неотвратимых вопросов, на которые не имел ответов. Ю заняла место рядом, навалившись на ограждение. Ветер мягко потрепал её по голове, оставив наедине с сенсеем. Злобно сдув холодный волосок, назойливо щекотавший веко, она прервала молчание, невероятным образом заставив Сина судорожно, словно от внезапно сработавшей хлопушки, дёрнуть плечом.

– Спокойный денёк. – Никакого недовольства в голосе, а ведь стоял её нелюбимый штиль. Претензии отправились по другой траектории. – Что там за история с Томпсоном, сенсей?

– С каким из них? – петлял старик, возвращая самообладание.

– Ну с тем, которого бабушка хочет заживо сварить в котле; дедушкин знакомый, продвигающий загадочные теории, возможно, поехавший инженер преступной мегакорпорации, и не исключено, что поехавший от мухоморов. Вообще-то, его может не существовать, а всё окружение – ваша дурацкая симуляция, ну и прочее бла-бла-бла.

Син высоко оценил уровень самоконтроля – таким ровным тоном обсуждают утреннюю прессу; вот только внутри она чувствовала пробелы, разрывающие её целостность, бесилась из-за недостатка деталей, без которых не выстраивается схема. Осознание того, что мир нельзя собрать воедино, просто заглянув в учебник, вот-вот вступало в «фазу принятия».

– Раскопанный пергамент, который хрен расшифруешь. – Син начал медленно, не глядя на Юки. – Томпсон, значит? О нём только ленивый не слышал. Куратор космической ветки «Stea(i)m and Cyber», ведущий проектировщик лунной инфраструктурной программы, тусовщик, трудоголик, короче, всегда свой парень и везде желанный гость, отдающий предпочтение дешёвым забегаловкам и праздной публике. Будучи отличным переговорщиком и высококлассным учёным, Томпсон заигрывал с конкурентами, и этому рубахе-парню действительно открывались как другу, с которым каждые выходные зависаешь в сауне. На пике «дружбы» он перетягивал специалистов, предлагая лучшие условия труда за маленькие корпоративные тайны и за опыт, с самыми же достойными он углублял отношения ещё сильнее, допуская к секретным разработкам подконтрольного себе подразделения. Конкретно с Техником он познакомился за год до Коллапса: завалился с двумя эскортницами и провёл переговоры. Это не было вербовкой. Кэзуки использовал термин «консультация», которая, насколько мне известно, касалась квантовой телепортации и разделения кварков.

– Как-то слишком расплывчато… – вредно заметила Юки, стараясь не думать, с какой стати в рассказе появились эскортницы.

– Проект был засекречен, и даже спустя полвека о нём минимум инфы. Для меня интереснее другое: почему Томпсон попросил помощи за пределами «Стим энд Сайбер»? Какая задача заставила его лично лететь в Японию? Даже представить страшно, зато вполне понятно, почему в проект вписался Кэзуки. Он отлично понимал ценность самых бредовых концептов Томпсона – многие из них поначалу напоминали навешивание лапши на наивные уши, а в итоге реализовывались, вызывая фурор. Томпсону верили, и если бы он не обладал репутацией смелого практика, стал бы середнячковым писателем-фантастом. – Син упивался широтой небесного купола, повсеместной и необъятной синевой. – Техник обмолвился однажды, что сам не до конца осознаёт, во что ввязался, но отступить не может… «Потому что великие задумки, будь то цифровое бессмертие или выделение души из биоматериала, затягивают, как зыбучий песок».

Из открытых источников Юки знала, что перед самым Коллапсом Томпсон улетел на лунную базу, под крылышко американского правительства; а когда президента сместили, благополучно пережил чистку и остался в совете директоров «S&C». Стоит также добавить, что на естественном спутнике Земли находилось около тридцати научно-исследовательских баз под двенадцатью флагами, каждая из которых объявила независимость от Земли вскоре после того, как планету захлестнул хаос. Также Юки было известно, что Томпсон с Техником общались по закрытому каналу через австралийскую сайберовскую лабу и что дедушка успел поработать на несколько мегаполисов, получив в качестве оплаты дорогостоящие материалы. Но о том загадочном проекте ей не было известно ровным счётом ничего.

Син с теплотой взглянул на Юки:

– Короче, если в детали не посвятили даже Маэду, то это явно что-то сенсационное, какая-нибудь безумная в своей фундаментальности идея. Но если есть хотя бы одно «за», то какой учёный за неё не схватится? Вот Кэзуки и не может отступиться от расплывчатого шанса сделать величайшее научное открытие. Идёт к цели, которая уже мелькнула, только ухватить не может. – Взор его опустился к самому дну. Слова шли тяжело, исповедью в одиночной кабинке для замаливания грехов. – Высшие материи, вера в невероятное… У Кэзуки одна мечта – спасти всё. Если «Токио» потащит водоворот, о своей безопасности он вспомнит в последнюю очередь, но примет командование, попытается выжить сам, не потеряв при этом людей с кораблём, да только и этого ему будет мало. Он мечтает избавиться от всех водоворотов. – Син замолчал, глядя уже не на холодный монолит океана, но в такое же застывшее прошлое. – «Мы в шаге от новой ступени развития, – сказал он мне однажды, – но для её достижения нам придётся выложиться по полной».

– Квантовые скачки́ и разделение кварков… – вредным голоском прочирикала Юки. – Ясно-ясно. Нужна конкретика, сенсей. Касуми тоже ничего не объяснила. Попахивает предельно дурацким «разводом».

– То, что известна общая канва исследований – уже большое счастье. Будь я или Касуми дипломированными специалистами, может, Технику вообще не пришлось бы уходить с «Токио», вот только мы профаны в науке, а метафизика вызывает у нас лёгкую сонливость. Храм рукотворной эволюции складывается из глины, обожжённой огнём знаний, и это явно не наш ва-банк. – Син усмехнулся, как-то горестно даже. – Зато у меня нет сомнений, что ты ещё успеешь поучаствовать в исследованиях: Техник наверняка забронировал для тебя местечко. Миру нужны новые люди, такие, что способны нырнуть в информационный туман и рассеять его изнутри. – Печаль вырвалась последним клубком слов. – А ведь правда, вопросов больше, чем ответов, и даже такой офигенный информатор, как я, мало что может прояснить. В чём я уверен на все сто: наука – бездонная дыра. Тысячи лет исследований, множество безумных предположений… Какая часть из них подтвердилась? Уж точно не каждая. Но чтоб Техник плюнул на семью, нужна цель покруче, чем мировое признание.

Убедившись, что сенсей закончил, она повернулась к нему с раздосадованным видом бронзового призёра.

– Сплошные невнятные отрывки. А если дедушка сбрендил и зря пустился во все тяжкие?

– Нет уж, слетать с катушек – это не про него, – сдержанно хохотнул Син. Безупречно гладкая мембрана океана усиливала каждый вылетающий слог. – Чем бы сейчас Техник ни занимался, я уверен, что он гордится тобой и ждёт. И что вы непременно встретитесь. А после того, как он даст тебе развёрнутое интервью, не забудь как следует ему наподдать – лично от меня и от Касуми.

Они загорелись двумя ослепительными сигнальными кострами на противоположных скальных мысах.

Сенсей поделился с ней больше не инфой, но концепциями, прикормил любопытство, и у него отлегло от сердца, разогнанного адреналиновым имплантатом. В ветре чувствовался порох – рынок находился в трёхстах метрах: три китайских теплохода и яхта со сложенной мачтой стояли у дощатого причала. Сотни гуляющих, заприметив «Токио», тут же возвращались к выбору ракет и хлопушек.

– Сейчас есть дела поважнее прорывных теорий, – сказал Син. – Давай выберем что-нибудь посолиднее, а после разыграем партейку в шахматы.

– Сойдёт, – принимала Юки заманчивую альтернативу.

А потом залитый людьми рынок затянул её в себя, неуловимо и так мягко вжал в фоновый гам, в бурлящий, переливающийся на многие голоса гомон. И засидевшиеся на месте токийцы вклинились в этот поток, и друзья держались совсем рядом, словно упали в точку Лагранжа. Мальчишки нелепо хвалили её взрывной характер, то и дело сравнивая с какой-нибудь бомбочкой, извращенка Мика нашла салюты особо провокационного размера, проведя несколько вызывающих параллелей, а инженер Ёдзи подолгу изучал технические характеристики, скрупулёзно перебирая реестры сертификатов. К удивлению Сина, его подопечная не забыла про шахматы, и поздно вечером они ушли в математическое сосредоточение, заполняя перерывы между партиями безмятежной предновогодней болтовнёй.

Тем вечером она решила выжимать себя на полную, отдаваясь занятиям с готовностью буддийского монаха, заглядывая в любые доступные и абсолютно разнообразные научные ниши. Юки отмела бездействие ради встречи с безжалостностью суши, поиска загулявшей родни и ради открытий, без которых не может обойтись ни один поход.

На камбузе она социализировалась, работая как самый обычный член экипажа: нарезала осьминожьи щупальца, варила рамэн, жарила рис с овощами на чесночном масле… С осьминогами возни было поменьше, с крабами – побольше, но в разговорах и песнях работа спорилась, а щепотки лени сгорали в почти осязаемой ауре трудолюбия.

Её репертуар расширялся пропорционально получаемым знаниям. Обычно петь начинала заядлая меломанка Рина, открывая концерт, по обыкновению, с шанти, превращая привычное сопрано в какой-то пещерный, горный и немного королевский бас. «Что мы сделаем с пьяным матросом?» – и так три раза, как угрюмый великан. Это была покладистая девочка с синим каре, которая терпеть не могла быть на виду (за исключением сцены), а вместо слов предпочитала садануть в плечо или хвалебно похлопать по голове. Вторая подружка, Мика, петь первой не начинала никогда, потому что была уверена, что её сольное исполнение непременно вызовет у некоторых мужчин приступ неконтролируемой эрекции, в чём имелось определённое зерно истины. Мика умела выглядеть потрясно, жонглируя стилями одежды и образами, но болела неуёмной страстью к лозунгам, истоков которой никто не понимал. Виделись они редко, зато пели, как настоящий ансамбль. Казалось даже, что явные различия делали девушек только ближе. Когда их трио достигало мощности упавшего метеорита, кок Гордон тихонько приговаривал, шинкуя овощи, не глядя на разделочную доску: «Ну кто ж поёт с ножами в руках?», а потом они заканчивали, хохоча уже своими милыми, лучезарными голосками, а взрослые рассказывали бородатые шутки или рассуждали о полезных свойствах тунца, приближая тем самым любимый вечер пятницы.

Выходные превращали траулер в ситком с закадровым смехом. Под радостный гул лился алкоголь, а экипаж становился сплошным, бесконечно тёплым Гольфстримом. Толстушка Сора по привычке надиралась малиновым вином (однажды она забралась на стол, опрокинув посудину с морсом и отправившись следом, тайфуном накрыв несколько спешащих на выручку мужчин). Рыбаки и инженеры, живо жестикулируя, травили байки; немолодой уже самурай Куро в сотый раз повторял, как наткнулся в сельве на ягуара, и ему пришлось сильно постараться, чтоб не укокошить пятнистого засранца. А парни лезли к девушкам, привлекая внимание глуповатыми (и оттого очень милыми) выходками, от которых Юки часто ловила легкое, ничем не выдаваемое возбуждение.

При любой схваченной возможности рядом с Юки появлялся сохнущий по ней Ник. В целом, парень был довольно безобидным, за исключением самоотверженных попыток ущипнуть её за самые удобные места. Он был сыном кока Гордона, француз на четверть и на всю голову, так что не было на камбузе ни дня, чтоб он не прижался к ней и не оставил на молочном шёлке кожи пламенные отметины на память.

Мстила Юки весьма изощрённо. Она то окатывала своего преследователя водой из холодильника (Ник при этом верещал, как раненый суслик), то увесисто шлепала его по спине слизкой рыбной тушей, часто ещё живой и словно от удивления разевающей рот. А всё же Ник прицепился намертво, отвлекая девушку от далёких, прекрасных мечт и размышлений о высоких материях. Любовь ещё не входила в пантеон её божеств.

– Что с ним, бабушка? – спрашивала она, когда ей только стукнуло двенадцать, и нервно добавляла. – Он меня достал.

– Так Ник проявляет внимание, – смеялась Касуми, вспоминая себя в их возрасте, но, будучи не совсем уверена, поправлялась. – А может, он просто идиот.

В любом случае, Ник стал очень близким другом. Страннее, если мальчишка в период полового созревания ведёт себя слишком тихо. Такие вырастают извращенцами, то есть ещё большими извращенцами, чем обычно. Она стойко выносила его болезненные знаки внимания, он охотно принимал её зеркальные меры. Парень с всклокоченными густыми карамельными волосами трепетал от того, что занятой ронин тратит на него своё драгоценное время. С другими девушками он просто дружил, вёл себя, как с парнями, не поддаваясь никаким чарам, зато живо представлял, как обвенчается с предметом своего обожания к восемнадцати годам, а потом откроет забегаловку в новом Токио, не уставая проигрывать эту мысль раз за разом, поражаясь, как же здорово всё складывается в его фантазиях.