Снег

Любимым соревнованием, к которому Ник подходил с абсурдной серьезностью, стала игра в «Чужих и хищников». Единственный «хищник» получал информер, по датчикам которого видел каждого «ксеноморфа», плюс меняющую цвет одежду и возможность на несколько секунд «слиться с окружением». Ксеноморфы, в свою очередь, должны были его поймать и не дать обойти себя со спины. Это порядочно щекотало нервы и весьма развивало тактическую гибкость. Подобные прятки особенно любила малышня, не упуская случая затянуть в забаву неповоротливых взрослых, которых было ужасно весело обыгрывать. Даже столетний Ло принимал вызов, оставляя горячо любимые траловые сети. Ник от игры только разочаровывался, ведь каждый раз упускал Юки. В игре, как и в жизни, его желания разбивались о непреодолимую прозрачную стену…

Капитана девушка расспрашивала про якудза, от принадлежности к которым морской волк вначале отнекивался, затем отмазывался, мол, ничего интересного у них не происходило: после двадцатого века группировки переоделись в деловые костюмы, потонув в гигабайтах бухгалтерии да на скучных собраниях с высокопоставленными чинушами. Однако, Юки всё равно настаивала, потому что капитан молчал, но молчал гордо и явно принимал участие в какой-нибудь эффектной разборке. В итоге кэп сдался, поведав, как группа наёмников в экзоскелетах решила навести шороху в их штаб-квартире, и как он убегал от матерящихся полицейских дронов, когда украл свой первый приз. А вообще, Маэда старался не касаться подобных тем, не желая романтизировать опасное и не совсем честное дело, ведь там приходилось запугивать, реже – убивать, а это не тот путь, который приносит счастье; адреналин – да, но счастье – только если преданность оябуну твой главный моральный компас.

В прикроватной тумбочке хранился оставшийся от отца револьвер, что так и просился в ладонь. Кэнсина забрала неизвестная патология, но каждый выстрел напоминал о его жизни. Серебристый длинноствольный электрокольт с удобной, утончённой рукоятью, обитой коричневатой ясеневой древесиной, имел несколько режимов: взведённый курок приводил в движение барабан-генератор, позволяя выпускать парализующие пучки энергии, сгруппированные в затейливых механизмах; возвращаешь курок на место – барабан останавливается. Система высоковольтного уплотнённого заряда была разработана «БэнКо», а данный электрокольт, насколько девушка могла знать, являлся одним из немногочисленных прототипов, созданных американцами по купленной лицензии. При удержании курка в отведённом положении мощность нарастала, давая шанс замкнуть генераторы защитных полей, которые, впрочем, являлись в мире предметом роскоши. При попадании «пуля» фатально перегружала нервные волокна, при промахе – рассыпалась блёсткими крапинами искр. Ток составлял неплохую конкуренцию гиперзвуковым бронебойным пулям, а смерть от него наступала мгновенно, что, по мнению многих государственных палачей, являлось самым гуманным способом «задёрнуть шторы».

Маэда проецировал мишени над палубным ограждением с помощью небольшого дрона, испускавшего высокочастотные лучи. Гаджет, размерами со стручковую горошину, летал с оперативностью стрекозы. Экран управления горел на ладони кэпа, и тот, будто стирая защитный слой с лотерейного билета, пробегался по пунктикам интерфейса, воссоздавая цели на любой вкус и цвет: одни напоминали человеческие силуэты, другие – баночки из-под газированной воды. Юки попадала «между глаз» или сбивала «имбирную колу», не оставляя никакого мусора, случайно улетевшего за борт. Нет, не могла она плевать в кастрюлю, из которой ела.

В «молоко» заряды уходили редко, к радости Маэды, что высоко ценил твёрдость рук и внутренние стержни. Ранг бывшего высокопоставленного якудза оставил определённый отпечаток, хотя чудить капитан тоже умел: у него команда научилась шанти, а ещё он цапался со штормом и посылал в пучину морскую всё, что действовало ему на нервы. Наверное, морской дух присутствовал в нём даже когда кэп был частью мафиозного клана. Теперь он обрёл законную профессию в комплекте с законопослушной командой, пускай улыбался всё так же редко, словно поныне жил под пристальным надзором, и всегда муштровал матросов в ожидании спонтанной заварушки.

Сегодня Ю не стреляла. Наступали её последние выходные – райский островок свободы, который начнется с душа. Судно шло на восток, Штаты неотвратимо приближались; у берега шеренги ветряков синхронно работали лопастями. День прошёл своим чередом, начался диагностикой бортовых систем, закончился очисткой креветок. Воду ласкала только мелкая зыбь, и никаких тебе развесёлых дельфинчиков, увязавшихся за кораблём, и никаких намёков на малюсенький шторм. Немного огорчала забронированная кем-то сауна, а влезать в очередь, пользуясь статусом, ей не позволяла совесть. Она редко расслаблялась в парилке, довольствуясь скромным душем, который принимала после тренировки перед «школой», и вообще при любой возможности, ведь преподаватели хотели видеть её опрятной и благоухающей, чему девушка не противилась. Чистюлям легче покинуть колесо, как сказал бы сенсей.

Звёздный час под струями приветливо-тёплой воды – во всех отношениях положительный момент дня. Она дожидалась его в плотной поварской форме и красной кепке с надписью «time is time»; волосы, которые она терпеть не могла собирать в пучок, блестели от жирного кухонного пара. Близился закат, и прохлада разнеживала напряжённые мышцы. Тогда-то заявился Ник и опять испортил всю идиллию.

– Шикарно выглядишь! – Вторя ей, он разболтанно встал спиной к бортику, облокотившись на поручень, игриво поглядывая на замечтавшуюся подругу вполглаза. Парень был хорош собой: с привлекательными чертами лица, раскосый европеец, выше неё на голову, но Ю лишь вознесла к небу прелестную мордашку, безмолвно вопрошая у высших сил: ну почему именно она?

– Ник, давай не сейчас, – с ленивой обречённостью произнесла Юки, ещё взирая наверх, а потом насмешливо оттянула веко и высунула язык. Ник-то ожидал, как минимум, ахэгао.

– По-моему, ты со мной заигрываешь, – беззаботно заметил он.

– Ага, я из-за тебя спать не могу. Отстань, – уже октавой ниже, на этот раз артистично закатив глаза – она любила напускную обречённость чёрно-белых фильмов про любовь.

Волосы в небольшом беспорядке касались плеч, отдельные паутинки вздымались легчайшими порывами, вызываемыми ходом корабля. Нику нравилось, когда от работы она была растрёпана – немного неряшливости добавляло ей ту самую изюминку, необходимую самому идеальному образу.

– Тебе бы с Бостона начать – там наверняка знают о судьбе Кэзуки-сама. Старик точно вляпался во что-то липкое.

– Есть дела поважнее, чем искать Кэзуки, – фыркнула Юки, и протянула нараспев: – Ба-а-албес. У него наверняка имеется веская причина не отсвечивать.

– Меня напрягает эта ситуация. Тебе вот не кажется странным, что Маэда «из принципа» не идёт на контакт с Бостоном? Вдруг они опасные ребята и взяли твоего старика в рабство? Или планируют мировой заговор?

– Если тебе так хочется устроить за пиратами слежку, могу посоветовать капитану твою кандидатуру. – В этот раз последовала коронная улыбка дьяволёнка, обнажённые клыки и хищный, голодный взгляд. Беднягу Ника переполнила целая смесь химических реакций, смущение переплюнуло их все.

Парень наждачкой прошёлся по больной мозоли, не специально вернул её к мыслям о дедушке, который вполне мог помогать пиратам дожимать западные штаты. Но почему было не рассказать об этом сразу и почему Маэда держит «Токио» как можно дальше от Бостона? Пищи для размышлений хватало, что вызывало у Юки гложущее беспокойство.

Пираты, как следует из названия, иногда плавали и за половину столетия породили о себе множество мифов. Отдельные сказочники уверяли с твёрдостью наковальни, что в сорок пятом их капитан в одиночку захватил Луну, другие, с тяжестью кузнечного молота громогласно нарекали его проектом теневого правительства, наделённого способностью телепатического доминирования. Про телепатию гипотеза весьма шаткая, а вот то, что пиратский флот властвовал на море – это да. Их военные корабли часто нанимали в качестве конвоя, а в некоторых мегаполисах даже открывались посольства. Стоит добавить, что и пираты, и противостоявшие им западные штаты запрещали выезд, но к ним всё равно прибывали новые люди, надеясь найти там приключения или начать новую жизнь.

Дорожка золотого заката тянулась к намытой до блеска палубе; лёгкая рябь воды лишь иногда, в редкий ветер, искажала шаги засыпающего светила. В штормы бывало гораздо веселее, только сейчас океан молчал. Замолк и Ник, с которого ещё не сошло смущение. Весь траулер закутался в тишину, как в дождевик. Беззвучие таило глубокую задумчивость, лишало сопутствующих ощущений, и насколько бы девушке ни надоедали повадки Ника – любое действие, любое спонтанное происшествие вдыхали в неё то, что зовётся настроением.

«И всё равно, – думала Юки, – океан круче парней, и когда спит, и когда хочет опрокинуть корабль. Он не врёт, не навязывается и не чешет языком без повода».

Гордон вышел на корму в повязке хатимаки, потирая жилистые, работящие руки белым вафельным полотенцем, на котором, как посеребрённые конфетти, блестели рыбьи чешуйки. Высокое лицо, резкие губы и умные, спокойные глаза знатока. Ему радовались на всех палубах и в любой каюте. Он был волшебником в готовке, наполнял желудки и сердца, мог разобрать фугу, оставив нужное количество тетродотоксина – парализующего яда, от которого балдеют многие гурманы. Да вообще любой продукт Гордон разделывал на раз-два. Магистр тушения и варки, мечтающий о трёх мишленовских звёздах.

Гордон заметил молодых людей не сразу, любуясь закатным блином Солнца, едва обмакнутым в горизонт. Повернувшись, встретился с ласковой мордашкой Юки, что ещё мгновение назад смотрела на его сына, как на кусок томлёного пряного лосося, завёрнутого в обжаренный бекон.

– Ужин будет, что надо! – молодо прозвенел шеф.

– С чешуёй? – уточнил Ник, изучая полотенце.

– Давай-ка на камбуз, лентяй, рыба сама себя не напластует! – Гордон усилил натиск, вливаясь в густые закатные лучи с той же вызывающей доверие физиономией; его сын дёрнулся из расхлябанной стойки, по обыкновению подмигнув любимой на прощание, зардевшись пуще прежнего. Статный мужчина, будто сошедший с обложки кулинарного журнала, тепло обнял Ника одной рукой, прижал к себе и пятернёй закопался в его пышную шевелюру. Похлопав сына по спине, махнул девушке не глядя, панибратски растопырив пальцы, а спустя секунду исчез за углом корабельной башни.

Тишина давила промышленным прессом. Киберглассовые иллюминаторы, выстроившиеся в единую матричную таблицу, были отключены, обретя естественный оттенок дымчатого хрусталя. Юки, увлекаемая всеобъемлющим покоем, настроилась на созерцание, как вдруг с «макушки» раздался грозный капитанский рык, и молодой дозорный, точно спасаясь от «Цуруги», идущего на таран, самоотверженно сиганул через бортик головой вниз. Она спокойно досчитала в уме до единицы, как в то же мгновение сегментарный ранец за спиной матроса технично разложился в дельтаплан, превратив его в супергероя, укушенного Древней Грецией. Он с грацией альбатроса вписался в поворот, немного кренясь на бок под весом закинутого на грудь ружья из линейки специализированных «Ремингтонов». Это произведение маниакальной мысли, запрещённое для массового производства отдельной федеральной резолюцией, пробивало тонкие бронированные пластины и могло сломать стрелку плечо… К счастью, в конструкции подобных зверюг всегда присутствовали хорошие компенсаторы отдачи. Тысяча экземпляров, закупленных разными элитными структурами, теперь ходили по миру в поиске новых жертв. Маэда стоял на верхней площадке, гремел, неистовствовал, размахивая руками в светло-коричневой пигментации.

– Выгибай спину на вираже, лови поток… Давай, рухни в воду, как Икар, или как там его звали!? Небось, пираньи уже встали кружком и приготовили столовые приборы! А, нервничаешь, салага!? Рейдеры не посмотрят, что ты ещё зелёный!

В отдалении вспыхнула проекция летуна на четырёх несущих винтах. Дозорный уверенно извернулся и, активировав тонкие турбины, с ускорением взмыл к цели. Маэда радостно выпалил нечто непечатное, заворожённо наблюдая, как Солнце затмевает уже не Икар, а архангел с несгораемыми крыльями, несущий на них возмездие, прославляющее незримых технологичных богов.

– Атакуй! – скомандовал кэп, а матрос, тут же отрубив форсаж, дал по тормозам, уперев приклад «Ремингтона» в плечо. Оглушительный залп постучал по черепу, распугал всю рыбу и отбросил матроса с лёгкостью уносимой сквозняком ресторанной салфетки. По голограмме боевого летуна пробежала картечная рябь. Крутанувшись змейкой, молодой человек спикировал к башне. ПМК Маэды отметил нанесённые «повреждения», оценил лётный навык и даже угол, под которым отлетел стрелок после исполинской отдачи. Переключив турбины на реверс, матрос, аки ангел, выровнялся и мягко опустился на обзорную площадку. Результат был «B-» по придуманной Маэдой системе. Весьма недурно для пятого полёта в реальности.

Юки следила за вылетевшей дробью – её мысли последовали за траекторией залпа, свинцовым роем полетели к Калифорнии, ко всем мегаполисам, городам и деревням, которым полвека назад отстрелили лица, и теперь клепали новые из кусочков кожи, хрящей и мышечной ткани. В противоположность Микеланджело, который создавал законченное произведение из бесформенной глыбы, отсекая лишнее, люди выбирали самые лучшие куски из отходов. Это новая попытка создать шедевр, используя разбросанный по мастерской хлам. Останется вписать в гены, какой большой ценой им удалось восстановить подобие цивилизации, или всё вернётся к Салему, а то вовсе – к Карфагену, который засыпали солью, предварительно обрушив до фундамента.

За кораблём тихо плыли воспоминания.

Однажды, в пору Хэллоуина, нетающая свечка горела внутри небольшой керамической тыквы, зловеще ощерившейся на бабушкиных коленках. Касуми сидела рядом, на втором ярусе кровати, худенькая, хрупкая, почти без морщинок, да и те скрывались под белым макияжем гейши. На губах – полоска алой помады; кимоно, такое синее, ледяное, с пёстрыми цветочными узорами – привычный её наряд на День всех святых. Касуми помолодела ещё больше, стала веселее на несколько поколений, не позволяя себе охать и ахать в период праздника. Журчащий ручеёк слов в эти странные октябрьские деньки уносил девочку в мистические дали.

«История движется по спирали, – грустно вздыхала Касуми, – и мы снова откатились на сотни лет назад. Многие города лишь сейчас возвращаются к принципам гуманизма, хотя кое-где предпочитают зарабатывать на невольничьих рынках, а фашистскую диктатуру считают наиболее рациональной политической силой. Но хуже всего дела обстоят в пустошах. За пределами мегаполисов встретить варваров – обычное дело, и от того, как они живут, порой волосы встают дыбом. Варвары поклоняются извращённым идолам или придумывают безумные фетиши, так что прогрессивному обществу приходится с этим бороться. Цивилизованные города часто вступают с дикарями в вооружённые конфликты, но мне кажется, что самый правильный способ бороться с ними – это конструктивный диалог. Конечно, сложно разговаривать с тем, кто не желает тебя понимать, поэтому требуется проявлять смекалку; ведь каким бы плохим человек ни был, его всегда можно перетянуть на свою сторону. Найти правильное слово – всё равно что достать слона из шляпы, и чем больше ты знаешь о мире, тем больше у тебя в запасе будет фокусов. Так что если хочешь побеждать без боя, учись завоёвывать внимание».

Трактаты о добре и зле занимали почётное место на верхних полочках ментальной библиотеки, до которых часто приходилось карабкаться, чтобы напомнить себе, что есть что. В некоторых случаях эти понятия можно перепутать, особенно если даёшь по рукам, цапающим тебя за выпирающие места. К четырнадцати годам она чётко научилась считывать эмоциональный подтекст, а бьющее фонтаном либидо, идущее от Ника, списывала на неотвратимость, превращающую подростка в мужчину.

После нравоучений бабуля задувала свечу, и Юки сию же секунду отрубалась: установка, наподобие ввода в транс – гаснущий, как по хлопку, свет, за которым следовал провал в сон – вот только никаких колдовских способностей у бабули больше не было. Син, конечно, однажды в шутку назвал её ведьмой, и то лишь потому, что припомнил ей работу в банке. Мастер вообще не любил финансовых посредников, а банки ассоциировались у него с серыми кардиналами, орудующими таким громадным количеством чужих ресурсов, что способно вывернуть наизнанку само мироздание.

Всплывшая голограмма показала «20:00 SF» и «12:00 JP», а значит, привычного расписания для неё больше не существует. Подготовка закончена – осталось пройти экзамен в страждущих краях Северной Америки. Её личный J-note – так назывались ПМК на японских процессорах – носил шоркающее имя j-J, отличался почти человеческим характером и находился с хозяйкой на одной волне. Он проигрывал девушке джаз, соул и рок-н-ролл, но обходил стороной советские хиты, так ценимые её дедом. Про Союз Ю знала самое основное, особо не жалуя их странные мотивчики. Ближе по духу оставался бритиш-рок со стыка двух прошлых веков – времён одного из бесчисленных взлётов.

Одним из главных неудобств за пределами городов оставался «фонящий» металл, превращающий эфир в непроходимые разночастотные дебри. j-J считался передовой разработкой «БэнКо» – информационный сор он обходил с завидной ловкостью, как космический челнок, пролетающий через астероидные пояса. Вообще, вся техника на траулере неплохо отфильтровывала помехи, за что год от года благодарили Кэзуки. Ещё тридцать лет назад планета казалась кладбищем коммуникаций, но теперь мировая паутина восстанавливалась: возводились вышки, прошивались персональные устройства, прокладывался кабель – и если радиус дистанционной связи ограничивался плотностью помех или особенностями ландшафта, то провода работали безотказно.

Юки качнулась метрономом, сцепив руки за поясницей и сведя лопатки. Ей казалось, что она готова к любой опасности, но ровно до того момента, как очутилась в узких коридорах корабля. Тучная Сора, ощущая себя, по всей видимости, Пакманом, слопавшим заветный энерджайзер, радостно заметила жертву и неслучайно припёрла девушку к стене. Ю, обтерев виниловую обшивку всем своим существом, ощутила утраченное за годы тренировок чувство уязвимости и неотвратимость судьбы.

– Хотите сделать из меня лепёшку и скушать, Сора-сан? – укоризненно заметила Юки, когда снова смогла дышать.

– Такую аппетитную лепёшечку грех не слопать, – с озорством ответила женщина, похлопывая себя по знатных размеров животу.

Довольные качеством озвученных экспромтов, они расстались с чувством выполненного долга. Между тем в каюте стоял задорный гвалт: соседки спорили о тенденциях, Касуми заявляла, что «косолапость выглядела глупо», на что Наоми глубоко вздыхала, отвечая ей доминантным профессорским тоном:

– Европеизация плохо на тебя влияет. Было время, когда специально тренировались косолапить. Сия особенность как бы намекала, что девушку нужно чаще носить на руках.

– И тем, что она далеко не убежит, – хохотнула Касуми. – А ты что думаешь, Юки?

– Если девушка домашняя, косолапость смотрится довольно мило.

Женщины выслушали мнение, учли его и снова пустились в полемику.

В этих задушевных спорах Юки узнавала себя – эдакий маятник, который вставал в правильное положение под властью фиксирующей руки, вот только она, в отличие от соседок, чуточку быстрее находила верный ответ в возникающих дилеммах. В абсолютно женской комнате главой «круглого стола» уже полвека оставалась Касуми, чьё слово часто вставало во главе угла. Прачка Хэнэко вела себя тише всех, трепетно следя за тем, чтоб никто в одно прекрасное утро не оказался без чистых штанов, а Наоми и Аяко прохлаждались тут, пока не было занятий. Тесная каморка, заставленная складными двухъярусными кроватями, едва вмещала пятерых женщин. Общий альков хранил горы одежды. В тумбочках прятались самые личные вещи. Подряд висело несколько картин из высшей художественной школы в Сиднее: классические виды Рима, созданные из тысячи оттенков белого, в которые нужно было вглядываться, и они раскрывались, как хорошее вино; была одна рекурсия, сотканная из пиктохромной нити, превращающая любой загруженный медиафайл в сюрреалистическое искусство, ещё несколько пасторальных итальянских пейзажей под стеклом, написанных настоящим маслом. Аяко, совершенно не вслушиваясь в разговоры, отмечала на графике последовательность предстоящих уроков: будто пялясь в дно верхней кровати, она водила пальцем по развёрнутой проекции – её ПМК выглядел как резной костяной браслет. Токийская классная комната состояла из парт с цифровой начинкой, а голопроекторы отлично заменяли классные доски. Уроки проходили пять дней в неделю, и Аяко готовилась к каждому, ища новые способы захватить детское внимание. Поначалу ученикам хватало гипнотического вампирского взгляда, усиленного антуражем дополненной реальности, но занятия оставались занятиями, которые приходилось подслащивать интересными фактами, объясняя сложные моменты доступным языком. Попробуй рассказать, «для чего вообще нужен синус», не получив гнилым помидором в лоб, но Аяко выкручивалась с ловкостью йога. Живое общение привносило ту особую химию, которой не давало дистанционное обучение. Наоми, в отличие от дочери, была строгой и требовательной, зато мгновенно находила правильные ответы на любые вопросы, а ещё обсуждала внеклассные вещи, не брезгуя даже историей синематографа: от «Прибытия поезда» до фестивальных программ 2145-го, в исключительных случаях снисходя до развлекательных видеохостингов.

Кинопоказы проходили в столовой, давая новый предмет обсуждений. Токийцы хвалили и ругали всех, вплоть до Куросавы с Кубриком, получая в процессе новые, подмеченные оппонирующей стороной, детали. Рождённая в спорах истина закрывала пробелы, которых ни за что не увидишь в одиночку. В остальном они просто кайфовали: дорогущее покрытие сплетало детализированную до микрона картинку, идеальный звук разливался из сотен встроенных микродинамиков, и за целую жизнь было невозможно пересмотреть всё, что создавалось неумолимыми творцами два с лишним века.

Из литературы токийцы отдавали предпочтение неустаревающей манге и классике двадцать первого века. При всём удобстве и объёме электронных библиотек, Юки обожала щупать настоящие бумажные книги, пропитанные застойным теплом типографии с едва уловимым чернильным послевкусием, хрустящими листками и бархатом пыли на переплёте. «Их точно используют не по назначению, – думала она, вспоминая бабушкины причитания, – варвары, которые не могут уяснить ценность непонятного для них текста». Искусство во всех проявлениях должно расширять кругозор, освежать интерьер сознания, делиться тайнами, которые обязательно оставляет автор, только не идти на растопку, ведь с самой невероятной симуляцией запросто поборется испытанный столетиями хлёсткий афоризм из зачитанного до дыр томика.

Тумбочка распахнулась по нажатию пальца. В верхней секции – электрокольт в биометрической кобуре, что не всякой руке позволяла отцепить застёжку, внизу – тканевая сумочка с полотенцем и прочими мелочами. На кровати конвертом лежала подготовленная прачкой домашняя одежда и белье с её иероглифами, источающая лёгкий аромат мяты, что бесцеремонно отправилась под мышку. Мыло и шампунь ждали в душевой. Гигиенические средства обычно хранились в картриджах, вставляемых в любые подходящие разъёмы. К средствам личной гигиены токийцы относились очень бережно, хотя зубную пасту не экономили, поэтому у большинства из них были ровные белые зубы. Не менее значимую роль, естественно, сыграли дефицит сигарет, генетическое вмешательство и профессиональный стоматологический кабинет.

В примыкающей к каюте ванной комнате она поместила вещи на образовавшийся транспластовый выступ, тут же раздевшись до резиновых тапочек. Девушка была невинна, как первый утренний луч, и красива, как северное сияние, но не было ещё того счастливчика, что увидел бы её такой изначальной, даже беззащитной. Однако мало кто сомневался, что ниже ресниц у неё нет ни единого волоска: генетические модификации с кератином во все времена занимали первые строчки рейтингов.

Грязную форму Юки вывалила в роботизированную корзинку, которая скоро уедет в прачечную. Хэнэко не сортировала белье – это делали умные гаджеты; в её обязанностях – профилактика устройств и корректировка программ. Стиральные машины на «Токио» напоминали невесомые, как бы лежащие на боку капли дождя с короткими ножками и по высоте доходили до бёдер. После Коллапса корабль зашел в Сендай, и прачечная вместе с прачкой переместилась на борт. Хэнэко встретила конец эпохи в путешествии, пережидая бомбёжки в соляных пещерах на западных взгорьях префектуры Ниигата, где сталактиты со сталагмитами, сверкающие в слякотном полумраке чудовищными зубами, чуть не свели её с ума, а вернувшись в опустевшую деревню, она уселась горевать в окружении странных каплевидных машин, которые, пройди чуть больше времени, заговорили бы с ней на человеческом языке.