- -
- 100%
- +
Николай взял пирожок, смахнул снег с парапета и пристроился рядом с Виленом, в качестве приветствия слегка толкнув его плечом.
– Здорово, Вилька, за пирожок спасибо, – он развернул бумагу и надкусил теплый еще пирожок. – Слушай, вкус действительно тот же самый, как в студенческие годы. Сколько мы их с тобой тогда съели, не перечесть. Да, были времена! – и он задумчиво посмотрел на здание главного корпуса МГУ.
– Чего звал, товарищ следователь? – прервал его воспоминания Вилен. – По делу, али так?
– По делу, брат, по делу, – Николай дожевал остаток пирожка, вытер руки бумагой, скомкал ее, нашел взглядом ближайшую урну, прицелился и резким движением кисти со словами: – Третьяковку сегодня ночью обнесли, – послал комочек точно в центр урны. Потом посмотрел на Вилена и добавил: – Все руководство МВД на ушах стоит. Уже из ЦК звонили. Такие вот дела, брат!
Вилен присвистнул. Потом, помолчав, серьезно спросил:
– А что взяли? Наверняка что-то ценное?
– Понимаешь, Вилен, в этом и закавыка. Холст, конечно, известный – «Лиловый куб»…
– Тот самый, Валевича, авангардиста? – перебил его Вилен.
– Да, тот самый, – на автомате ответил Николай, глядя вслед двум проходящим студенткам. – Знаешь, Вилька, что у меня совсем не укладывается в голове? Картина, конечно, известная, – переведя взгляд со студенток на Вилена, продолжал он, – но идти на такое дело ради такой, да извинит меня товарищ Валевич, мазни, – Николай хмыкнул, – мне кажется очень странным и маловероятным. Там еще и сторожа как следует по голове приложили. Слава Богу, живой. Так что, Вилька, грабеж по форме жесткий и профессиональный, а по содержанию очень даже непонятный. Как считаешь, а?
Вилен задумался.
– Считаю я, как и все, Коля – раз, два, три, четыре, пять… а вот то, что кража очень странная, ты абсолютно прав, это факт. Может, они в запаре этот холст тиснули… – предположил Вилен.
– Не в запаре, брат, не в запаре, – с уверенностью сказал Николай. – Ограбление было подготовлено как надо. Они и в музей без шума, минуя каким-то образом сигнализацию, проникли, и картину они заранее определили. Сторож-то их накрыл именно в том самом зале, где висят все эти супрематисты, там они его и уложили, а зал этот еще, между прочим, разыскать не так-то легко. Значит, шли они туда наверняка и конкретно. Не было, Вилен, никакой запары. Так-то, Вилька, – подытожил капитан.
– Допустим, Коля, допустим. Наверное, ты прав. Похоже на то, – Вилен призадумался. – Только вот зачем им понадобился именно «Куб»? Вот что непонятно!
– Вот и я о том же. Одним словом – ребус, – Николай внимательно посмотрела на друга, пристально, в самые глаза, словно пытался прочитать его мысли. – Как ты любишь, брат, – добавил он и улыбнулся. – Ну что, поможешь расковырять это дело?
Вилен не отреагировал на вопрос, продолжая о чем-то сосредоточенно думать.
– Алле, Вилька! – Николай слегка хлопнул друга по плечу. – Поможешь, говорю, ребус разгадать, а?
Глаза Вилена вновь обозначили его присутствие здесь и сейчас.
– Дело, конечно, любопытное, брат, – задумчиво ответил он, при этом глаза его хитро заблестели, – только вот со временем напряг – сессия, да и Новый год на носу – хлопоты, то да се…
На лице Николая расцвела улыбка:
– Значит, согласен, чертяка! Спасибо, с меня коньяк. Ладно, тогда я полетел в Третьяковку. Позвони вечерком, если что-нибудь придет в голову, – и он протянул Вилену руку.
– Грабителей запустил в музей кто-то из своих, из музейных, – сказал Вилен, пожимая Николаю руку, – в этом направлении поищи. А я по картине попробую поработать. Может, будет зацепка. Думаю, если мы поймем, зачем украли такую «специфическую» картину, выйдем на грабителей. Все, давай, товарищ следователь, рой землю! – улыбнулся он.
– Давай, Вилька, – не отпуская руки друга, Николай хлопнул его левой рукой по плечу и побежал к машине. – Не, обижай студенток, препод! – крикнул он, обернувшись на ходу.
Вилен ничего не ответил, его мозг медленно, как расправленная лава, стало заполнять предстоящее расследование.
Глава 4. Зеленый свет
Вилен был рад, когда Николай обращался к нему за помощью. Довольно однообразная преподавательская работа, как он сам выражался, «разъедала мозг». Дело в том, что Вилен по своему характеру был очень человеком деятельным. «Я Стрелец, знак энергичный и находящийся в вечном движении», – часто со смехом говорил он о себе. Было ли дело действительно в зодиакальном знаке (кстати, сам Вилен был абсолютно уверен, что характер определяется космическим созвездием, под которым рождается человек), либо сказалась генетика – неизвестно. Но вера в определенный зодиакальный код давала ему что-то вроде определенной внутренней психологической опоры, подпитывала импульс жизненного движения. Вилена интересовало все новое, и он никогда не закрывался от новых знаний. Если что-нибудь вдруг по-настоящему привлекало его интерес – это новое, как волна, накрывало его полностью, до тех пор, пока не появлялось ощущение, что он смог, он справился, он постиг, и тогда приходило время поставить точку и ждать новой «волны». Но это не было легкомысленным «сшибанием верхушек». Все, к чему тянуло, и это повелось еще с самого детства, носило, по его мнению, большую практическую целесообразность и являлось неотъемлемым «джентельменским набором» мужчины. Одним словом, ему было тесно в рамках преподавательской работы в вузе, пусть и столичном. Он часто ловил себя на мысли, что если бы в СССР была разрешена частная практика, то он, наверное, стал бы частным детективом, и представлял себя сидящим в кабинете, с трубкой, хотя и никогда не курил, разгадывающим сложные криминалистические головоломки. Вилен точно знал, откуда это в нем. Шерлок Холмс был одним из его любимых героев. Он помнил, как буквально «проглотил» все собрание сочинений Конан-Дойля, которое нашел в их домашней библиотеке. Потом появились комиссар Мегрэ, Пуаро, Огюст Дюпен и другие. Но первую ступень пьедестала всегда занимал только Холмс, умный и аристократичный сыщик с Бейкер-стрит. Еще в школьные годы после каждого прочитанного рассказа они с соседским мальчишкой Мишей, интеллигентным рыжим очкариком, мечтавшим поступить в «Первый мед» и поэтому идеально подходящим на роль доктора Ватсона, «раскрывали» в своих фантазиях придуманные ими же преступления. С тех пор прошло много лет. Рыжий очкарик стал доктором в «пироговке» и даже защитил кандидатскую диссертацию, а Вилен получил образование историка и обществоведа в МГУ и остался работать на кафедре отечественной истории, но любви к сыску не утратил.
«Так, – рассуждал он по дороге к метро, – без сомнения, целью был именно „Лиловый куб“. Но вот почему? Зачем воруют шедевры из музеев? Как правило, чтобы продать. Верно! Конечно, „Лиловый куб“ – это признанный мировой шедевр, но относящийся к довольно специфическому художественному направлению – супрематизму, которое мало кто понимает и принимает. Аудитория потенциальных ценителей мизерна. Да и публика эта вряд ли способна на организацию грабежа государственной галереи. Ну, а если кого-то будоражат философские экзерсисы в геометрии, легче просто заказать подобную картину или, на худой конец, нарисовать самому, это, в общем-то, не требует особых умений. Вот если бы грабители похитили, ну, скажем, Шишкина или Левитана, это было бы понятно. Лично я бы с удовольствием повесил у себя дома Врубеля – например, „Сидящего Демона“. Мне эта картина с детства нравилась. Да и ее главный персонаж Демон довольно необычен – дух не столько злобный, сколько страдающий, но при всем этом властный и величавый. Мне кажется, что по замыслу Врубеля он – образ силы человеческого духа, его внутренней борьбы, его сомнений. Хотя использование таких образов в своем творчестве, возможно, и привело художника к столь драматическому финалу, кто знает?»
Вилен вспомнил строки Лермонтова:
…Однообразной чередой.
Ничтожной властвуя землей,
Он сеял зло без наслажденья.
Нигде искусству своему
Он не встречал сопротивленья —
И зло наскучило ему.
«И зло наскучило ему», – задумчиво повторил он еще раз. В это мгновение яркая вспышка зеленого света на секунду ослепила его. От неожиданности Вилен чуть было не поскользнулся на самой проезжей части, но кто-то ловким движением успел подхватить его под мышку.
– Товарищ, осторожнее! – услышал он мужской голос. Голос был довольно необычный и чем-то напоминал звук горящего хвороста. – Вы, похоже, загляделись на мигающий светофор, так, не ровен час, и под машину недолго угодить. А сколько ведь еще надо успеть! А свет-то зеленый вот-вот погаснет.
Вилен действительно увлекся рассуждениями и только сейчас заметил прямо перед собой в сумраке вечерней Москвы мерцающий зеленый свет, на смену которому через мгновенье пришел красный.
– Спасибо, товарищ, – на автомате поблагодарил Вилен и повернул голову в сторону, откуда звучал голос, чтобы посмотреть на своего спасителя. Но рядом у перехода никого, кроме женщины с ребенком и двух студенток, не было. «Странно, – подумал Вилен, – куда же он делся? Как сквозь землю провалился!» Он продолжал вертеть головой по сторонам и всматриваться в темноту, пытаясь разглядеть фигуру человека с трескучим голосом. «Может, показалось? – пытался он найти объяснение странному обстоятельству. – Да нет же, я явственно слышал этот голос в левом ухе и до сих пор не прошло ощущение от чужой руки под левой подмышкой. Мистика, да и только!» – улыбнулся Вилен и, дождавшись очередного зеленого сигнала светофора, решительно шагнул на дорожную «зебру», едва виднеющуюся из-под утоптанного грязного снега, при этом негромко, почти одними губами, подгоняемый крепчающим вечерним морозом, повторял в такт своему движению: «Он сеял зло без наслажденья… Нигде искусству своему… Он не встречал сопротивленья… И зло наскучило ему…»
Перейдя дорогу, Вилен остановился, о чем-то на секунду задумался и обернулся назад в надежде все-таки увидеть своего спасителя. Но на другой стороне пешеходного перехода никого не было, только светофор несколько раз моргнул зеленым светом, словно говорил: «пока, до встречи», и переключился на красный.
Глава 5. Паха
Через несколько минут Вилен уже был возле своего дома на Ордынке.
– Алле! Огонька не найдется, приятель? – услышал он за спиной развязный голос с блатными нотками.
Вилен резко обернулся и пристально посмотрел в сторону говорившего. Выражение его лица свидетельствовало о готовности дать отпор любому подонку. Но еще секунда – и грозное лицо Вилена трансформировалось в широкую улыбку, а в глазах, словно переливающиеся на морозе снежинки, засверкала хитринка.
– Ты же не куришь, парниша! – ответил Вилен и искренне улыбнулся.
– Ну, не курю, а в камере сгодится, – услышал он в ответ веселый смех. Конечно, Вилен узнал этот голос, умело замаскированный примитивным дворовым жаргоном.
– Здорово, Паха, – Вилен хлопнул всей пятерней правой руки по вытянутой ему навстречу такой же пятерне, которая, правда, была несколько крупнее и значительно сильнее.
– Здорово, Вилен! – радостно ответил на приветствие высокий широкоплечий парень с серыми глазами, атлетическую фигуру которого не могла скрыть даже овчинная рыжая дубленка. Могучую шею едва прикрывал мохеровый шарф, пушистая лисья шапка почти полностью закрывала глаза, дефицитные и дорогие джинсы были заправлены в черные полусапожки. Его лучезарная открытая улыбка, казалось, освещала в темной подворотне добрую половину пространства вокруг него.
– Ты где пропадал? Не видел тебя уже как месяц, не меньше, – поинтересовался Вилен.
– Был в командировке. Ездил в Одессу, – довольная улыбка не сходила с лица атлета, – вот, смотри, джинсы себе привез, американские, оригинал, – он чуть распахнул полы дубленки, чтобы показать обновку.
– Одесса – это здорово, море, солнце. Только не рано ли ты в Одессу-то? – засмеялся Вилен. – Чего-то не загорел совсем?
– Нормально, Виленыч, – улыбнулся в ответ Паха и пояснил: – Нужно было людям хорошим помочь.
– Помогли? – спросил Вилен, слегка прищурившись.
– А как же? – снова расплылся в улыбке Паха. – Не сразу, конечно, но вопрос в итоге решили. В лучшем виде.
Вилен многозначительно посмотрел на Паху. В его глазах отчетливо читалось: «Ну кто бы сомневался». Приглядевшись, Вилен заметил, что в Пахиной улыбке не хватает одного зуба.
– А зуб в Одессе оставил? На память? – съязвил он.
– Так и есть, – улыбнулся Паха и, повернувшись к свету горящего фонаря, гордо продемонстрировал чернеющий квадратик на том месте, где когда-то был зуб. – Верно, Виленыч, на память! Пусть помнят Паху из Москвы. А я себе золотой вставлю, на память об Одессе.
Пашка Финаев, к которому с детства приклеилось прозвище «Паха», был лет на десять младше Вилена, жил в соседнем подъезде и вырос у Вилена на глазах. Воспитывала Паху мать – учительница русского языка и литературы. По поводу отца вроде говорили, что сгинул где-то в лагерях. Был он то ли «политический», то ли уголовник, точно никто не знал. Несмотря на отсутствие отцовского воспитания, Паха с детства был смелым и справедливым мальчишкой, умеющим постоять за себя и защитить слабого. В раннем детстве таких называют сорванцами, потом пацанами, а потом королями улиц. А дальше… Дальше – неуемная натура, желание жить на грани и обостренное чувство справедливости как волной несут таких на другую, темную сторону жизни. Но Вилену всегда нравился этот энергичный и веселый дворовый заводила с бездонными серыми глазами и обаятельной улыбкой. Чтобы как-то оторвать Паху от улицы, где тот проводил почти все время, пока мать тянула в школе две ставки и классное руководство, Вилен отвел его в школу бокса, где занимался сам. Благодаря генетической предрасположенности и хорошей реакции Паха стал быстро делать успехи в боксе. В десятом классе он стал чемпионом города среди юниоров, через год – кандидатом в мастера спорта. Однако за успехами Пахи наблюдали и те, другие, с той, темной стороны жизни. Им тоже нужны были смелые, сильные и справедливые. Что-то внутри Пахи неумолимо тянуло его к жизни, отрицающей привычные рамки, в которых «строили коммунизм» остальные. Поэтому он легко и без особых сомнений принял руку, протянутую из воровской общины Замоскворечья. Паха не скрывал этого от Вилена. Конечно, Вилен не был рад этому обстоятельству, и они часто спорили, что есть добро, а что есть зло, кто на самом деле в этой жизни злодей, а кто – благородный разбойник. Паха горячо доказывал, что на другой, темной стороне жизни кто-то тоже должен организовывать порядок, причем это делать куда сложнее, чем в обществе, где живут обычные люди, на которых достаточно цыкнуть, чтобы привести их к порядку. Вилен видел, что Паха искренне верит в правильность выбранного пути и никакие доводы ничего не могут изменить. «Наверное, все-таки прав был О'Генри, – думал Вилен, – когда сказал устами своего героя, что «дело не в дороге, которую мы выбираем. То, что внутри нас, заставляет нас выбирать дорогу». Да и мир, в который Паха уже шагнул, не возвращает обратно. Но Вилен верил, что иммунитет благородства, который он с детства разглядел в Пахе, возможно, не даст ему полностью раствориться в темноте того, другого мира. Они по-прежнему оставались друзьями. Кроме того, в определенный момент, когда Вилен увлекся своими частными расследованиями, Паха стал для него тонкой связующей ниточкой с тем другим миром, и ниточка эта была необходима, потому что расследования так или иначе вступали в тесное соприкосновение с миром криминала. Случалось, что и их общий друг по школе бокса Николай Сухоцвет обращался через Вилена к помощи Пахи, а Паха, стараясь не нарушать существующего «кодекса», как мог, помогал товарищу по спорту.
– Слушай, Паха, хорошо, что я тебя встретил. Дело есть, – встреча с Пахой была очень кстати.
– Излагай, – в голосе Пахи звучала готовность немедленно помочь другу.
– Пойдем, зайдем ко мне, – Вилен похлопал Паху по широкой спине, – чайку попьем. Я дома тебе все расскажу. Дело, по-моему, непростое, но дюже интересное.
За чаем Вилен вкратце рассказал Пахе про ограбление Третьяковки.
От такой новости Паха даже присвистнул:
– О-па, ничего себе! Солидный скос залепили жиганы1! Я пока не слышал…
– Слушай, Паха, ты бы мог там узнать у своих, кто это сделал? – Вилен пристально посмотрел на Паху, прекрасно понимая всю деликатность подобной просьбы.
Паха глубоко вздохнул:
– Виленыч, узнать-то я, конечно, узнаю, только вот если это наши, то объявить-то тебе все равно не смогу. Ты же понимаешь, – Паха многозначительно посмотрел на Вилена. – К тому же тебя Колян наверняка на это дело тебя подрядил.
– Да, Паха, Николай, – не стал скрывать Вилен. – Ограбление-то нешуточное, сам понимаешь. Ну и Николай, конечно, попросил помочь. Я, может быть, и отказался бы, но уж больно дело необычное и очень странная кража какая-то. По почерку похоже на блатных, очень профессионально все сработано…
– А в чем же тогда странность-то? – перебил его Паха.
– Да картину странную выбрали.
– И что за картина?
– «Лиловый куб».
– «Лиловый куб»? – Паха почесал коротко стриженый затылок. – Ну, слышал. Даже еще в школе, помню, водили нас в Третьяковку. Показывали, а мы ржали над этой ерундой с пацанами. Ее подрезали? Вот это номер! Вскрыть Третьяковку ради этого?! Это ж туфта получается какая-то. Кому сдалась-то она, в натуре, эта фиолетовая мазня?
– В этом-то все и дело. Там такие картины вокруг висят и стóят на черном рынке совершенно других денег. Поэтому это все и не вяжется у меня в голове.
– Согласен, брат, мутная какая-то тема рисуется. Ладно, завтра попробую что-нибудь узнать для тебя.
– Узнай, Паха, пожалуйста. Что-то мне подсказывает, что не совсем тут криминал в чистом виде.
– Ладно, Виленыч, спасибо за чай! – улыбнулся Паха. – Только вот пряники к чаю у тебя совсем невкусные и черствые, – он постучал пряником по столу. – В следующий раз занесу тебе свежих. Все, мне пора. Вечерком завтра заскочу, принесу тебе свежих пряников.
– Давай, Паха, береги себя!
– Как скажешь, профессор! – улыбнулся Паха.
Глава 6. Революционер и геометр
Проводив Паху, Вилен прилег на кушетку. Только сейчас, оставшись один, он почувствовал дикую усталость, которая словно гранитная плита навалилась на него в одно мгновение. «Я что, мешки целый день таскал? – с удивлением подумал Вилен. – Откуда такая слабость? Ладно, просто надо лечь, отдохнуть, чего-нибудь почитать. Кстати, где-то у меня была книга Валевича про супрематизм». Вилен поднялся с кушетки и направился к книжному шкафу, чувствуя, как силы с каждым шагом стремительно покидают его. «Уж не простыл ли я? Да нет, не должен», – успокаивал он себя. Добравшись до книжного шкафа, Вилен приступил к поиску, перебирая пальцами корешки книг. «Где-то, где-то она тут была, – бормотал Вилен. – Вот она!» На обложке значилось: «Седзимир Валевич. Супрематизм. Бытие как беспредметность».
Книга была издана в 20-х годах и досталась Вилену от деда. На форзаце была надпись на польском, но он с детства знал перевод: «Пламенному революционеру от геометра и абстракциониста, на вечную память». И подпись «С.В.». В памяти всплыли воспоминания о деде, которого Вилен очень любил и с которым провел большую часть своего детства. Недаром говорят, что внуки и деды очень близки. Звали деда Конрад Вацлав Сикорский, он был польским коммунистом, профессиональным революционером и участником Великой Октябрьской социалистической революции. В 1919 году на Первом конгрессе Коммунистического Интернационала, где он участвовал как делегат от Коммунистической рабочей партией Польши, ему довелось разговаривать с самим Лениным. Дед часто вспоминал, как его представили вождю мирового пролетариата, и Ленин поинтересовался у него, как идет процесс объединения Коммунистической рабочей партии Польши с левыми и социалистическими организациями Польши и какие проблемы, по мнению деда, есть на этом пути. После запрета в Польше КРПП во время советско-польской войны дед с семьей перебрался в Москву на работу в ИККИ – Исполнительный комитет Коммунистического интернационала от Компартии Польши. Вилен бережно хранил его членский билет Коминтерна: рядом с пожелтевшей вклеенной фотографией соседствовал незамысловатый текст: «Тов. Сикорский является членом Исполкома I Коммунистического Интернационала». В 1933 году Сталин обвинил руководство Компартии Польши в троцкизме и антисоветской позиции. За обвинениями последовала физическая расправа над рядом руководителей Польской компартии. В 1938 году вышло постановление президиума Исполкома Коминтерна о роспуске Компартии Польши и ликвидации польской секции Коминтерна. Дед был арестован. Слава Богу, ему удалось избежать расстрела, он получил 25 лет лагерей и был сослан в Магадан. В 1954 году реабилитирован. В 1955 вернулся в Москву, домой на Ордынку.
Вилен приоткрыл книгу в середине, на странице, переложенной закладкой, которой служила старая, еще с фигурной обрезкой фотография. Он с волнением взял фотографию в руки и улыбнулся. «Так сейчас уже почти не обрезают», – подумал он. Вилен сразу же узнал эту покрытую коричневатой вуалью сепии фотографию из детства, на которой аппарат безымянного фотографа навечно сохранил его деда и художника Валевича на Моховой улице перед зданием ИККИ – Исполнительного комитета Коммунистического интернационала. Да, дед знал Седзимира Валевича, знал близко, более того, они были друзьями, этакие два поляка в стране Советов. Как и Сикорский, Валевич был поляк, хотя и родился на Украине, Сикорский же был родом из Варшавы. Дед часто рассказывал Вилену про художника. Познакомились они в Петрограде зимой 1916 года на выставке «0-1-0», где Валевич впервые выставил свою самую знаменитую картину «Лиловый куб», которая произвела, по словам деда, настоящий фурор на тогдашнюю художественную интеллигенцию. Что же касается деда, то, будучи профессиональным революционером, повидавшим жизнь с изнанки, человеком очень прагматичным и конкретным, он не особо верил во все эти разговоры Валевича про метафизику и вообще считал его большим хитрецом и даже мистификатором, и уж тем более относился весьма скептически ко всей этой, как он выражался, «новомодной абстрактной белиберде явных бездельников». Но как человек Валевич ему очень нравился – умный, веселый, общительный, всегда не прочь, как говаривал дед, «опрокинуть рюмаху-другую под крепкий анекдотец» в хорошей компании. Пользуясь своим положением и связями, дед часто помогал Валевичу в организации выставок и в Питере, и в Москве.
«Эх, был бы жив дед, – с сожалением подумал Вилен, – он бы точно что-нибудь рассказал про „Куб“, что-то, что могло пролить свет на эту кражу. Наверняка он знал больше, чем все остальные, ведь сколько вечеров напролет, по его словам, провели они с Валевичем за разговорами „обо всем на свете“. Эх, жаль, дед не вел дневников! Хотя это и понятно: после того, что он прошел, сознательно писать на себя новые срока…»
Вилен подошел к кушетке, включил настенное бра, прилег, открыл книгу и начал читать в том месте, где находилась фотография.
«…Вихрь движения мысли – с быстротой молнии освещает мрак будущего, чтобы увидеть скрытые в нем практические выводы как ключи ответов. Немногим удается в молниеносном блеске разглядеть ключи ответов. Кто увидел, тот движется дальше, кто не увидел, остается при прежнем доказательстве. Но в действительности достиг ли тот совершенства, кто увидел ключ, и имеет ли преимущество перед тем, кто остался при старом ключе доказательств…»2
«Ну и как, уважаемый создатель Лилового куба, мне найти ключ к разгадке, который поможет мне ответить на вопрос, зачем из Третьяковки похитили вашу странную картину? – вступил в воображаемый диалог с художником Вилен. – Тут нужны факты, информация, а уж вихрь мысли-то у меня раскрутится, уж будьте покойны. Только вот где ее взять, эту информацию? Да что же за тайна-то такая у этой, в общем-то, незатейливой картины? А может, и нет никакой тайны, – рассуждал Вилен, – раз за столько лет где-то что-то не всплыло. Может, я просто додумываю. Или эту тайну кто-то очень надежно хранил, а сейчас… За что же зацепиться?»
Вилен продолжил чтение:
«Мысль в предметном мире – самое высшее средство или орудие практического и научного мира, она распространяется с быстротой молнии, а может быть, превосходит ее тысячами раз больше. Летит, ощупывает Вселенную, проникая вглубь и вширь, ища подлинного целого и всевозможных оправданий и причин явлениям, позабывая, что все явления есть результат процессов-представлений, пространство которых заключается в небольшом черепе человека, и что трудность постижения кроется в тех же мыслительных сочинениях несуществующего практического пространственного целесообразного мира в натуре»3.
Постепенно в голове Вилена слова стали наслаиваться друг на друга, строчки путались перед глазами, буквы сливались в серые пятна. Потом они плавно, словно игральные карты в руках неведомого иллюзиониста, стали перемешиваться с мыслями и обрывками событий прошедшего дня. Все это причудливым вихрем завертелось в голове в какой-то сюрреалистический клубок. Клубок вертелся все быстрее и быстрее. Вилену чудилось, что он сидит на какой-то гигантской карусели и с каждым новым кругом карусель эта все набирает и набирает обороты. Потом все вокруг стало сливаться в фиолетовое пятно. Еще мгновение – и Вилен оказался внутри гигантского фиолетового куба. Куб становился все темнее и темнее, пока, наконец, не стал абсолютно черным. И тут Вилен явственно почувствовал, что теряет опору в виде кушетки и начинает стремительно падать вниз. «Боже, – со страхом подумал Вилен, – что со мной происходит, я сейчас разобьюсь…» Он стал лихорадочно хвататься руками за окружающее черное пространство, но это не помогало, он чувствовал, как его тело стремительно летит вниз и набирает ускорение. «Сейчас я превращусь в мерзкую лепешку из костей и плоти…» – он понимал, что бесконечно падать невозможно. Вилен весь сжался в ожидании близкого удара. «Господи…»