- -
- 100%
- +
Глава 1. Дорога на дно
Письмо пришло во вторник, в самый паршивый час — между тремя и четырьмя пополудни, когда московское солнце уже не грело, а только раздражало глаз мутной белизной сквозь немытые стёкла. Арина Ветрова сидела в одних трусах и старой футболке с логотипом «Кино», поджав ноги к подбородку на продавленном диване из IKEA, и гипнотизировала взглядом ноутбук. На экране светилась панель управления YouTube-каналом «ARINA MORS». Цифры просмотров за последний выпуск про заброшенный пансионат в Крыму замерли на отметке 18 342. Для девочки, снимающей видосики ради лайков в инстаграме, это был бы успех. Для Арины, которая три года кормилась с рекламных интеграций и краудфандинга, это был приговор. График «Охват» полз вниз, как ртутный столбик в термометре, засасываемый невидимой трясиной.
Холод из плохо заделанной щели в пластиковом окне струился по полу, целовал босые ступни. Соседи сверху методично, с каким-то садистским постоянством, двигали по ламинату то ли стул, то ли гроб на колёсиках. Арина почесала переносицу, на которой остался красный след от очков виртуальной реальности (вчера допоздна резала материал в 360-градусном формате, надеясь на хайп), и открыла вкладку «Сообщения».
Там было всё как обычно: «Привет, крошка, хочешь сняться у меня в гараже?», «Купим рекламу бетона», «Почему ты не улыбаешься в кадре, дура?». Но одно письмо выделялось темой: «Вы ищете страшное? Я покажу, где оно живёт. Топь-Озёрск».
Арина кликнула. Она всегда кликала на такое. Не из любопытства, а из профессиональной жадности акулы, почуявшей каплю крови в толще воды.
Текст был написан ровным, почти каллиграфическим шрифтом, без смайликов и лишних пробелов — так пишут либо старые учительницы, либо очень дисциплинированные сумасшедшие.
«Здравствуйте, Арина. Меня зовут Евгения. Я смотрю ваш канал с самого первого выпуска про подвал на Таганке. Вы единственная, кто не орёт в камеру дурным голосом, а слушает тишину. Поэтому я решилась написать. В нашем городе, Топь-Озёрске, есть легенда о Болотном Царе. Это не сказка для туристов. Он приходит к тем, кто берёт чужое — деньги, землю, детство. И возвращает долг с процентами. Месяц назад пропал наш мэр. Нашли только его ботинки на болоте, набитые старыми деньгами. Милиция молчит, город шепчется. Я знаю, кто за этим стоит, но боюсь сказать вслух. Приезжайте. Покажите правду. Иначе болото сожрёт нас всех. Билеты на поезд ещё продают, но скоро перестанут. Станция “16-й разъезд”. Код 202117».
Арина перечитала письмо дважды. В висках заломило. Это был идеальный «крючок». Не размытая легенда про «чёрного-чёрного человека в чёрном-чёрном лесу», а конкретная фабула: пропавший коррупционер, ритуальная обувь с купюрами, город-призрак, живущий по законам триллера «Топи».
Она свернула письмо и открыла вкладку «Яндекс.Карты». Топь-Озёрск нашёлся не сразу. Пришлось приближать Карелию до масштаба 1:200 000, пока среди сине-зелёных пятен озёр и серых линий вырубок не проступила крошечная точка с названием, напечатанным самым мелким, словно стыдящимся себя шрифтом. Рядом, в пяти километрах, виднелась нитка железной дороги и значок станции «16-й разъезд». Никаких фотографий места, никаких отзывов на «Яндекс.Отзывах». Пустота. Цифровая смерть.
— Спонсор мечтает о «реалити-шоу с экстримом», а тут готовый сценарий для сериала, — пробормотала Арина в пустоту комнаты, пододвигая к себе холодную кружку с остатками вчерашнего кофе.
На дне кружки, словно крошечный утопленник, покоилась дохлая мошка. Арина выловила её ногтем, вытерла о край джинсов (которые валялись рядом) и сделала глоток. Кофе был горьким, с привкусом металла и табака.
Решение пришло само, украдкой. Просто через двадцать минут на экране уже светился сайт РЖД с купленным электронным билетом до станции с невразумительным названием, а на полу комнаты была раскрыта спортивная сумка «Adidas» десятилетней давности, лоснящаяся от старости. Арина методично, как робот, запихивала туда вещи: две пары термобелья (шерсть, чтоб не чесалось), свитер грубой вязки, купленный на барахолке в Мурманске два года назад, непромокаемые штаны для рыбалки, налобный фонарь, пауэрбанк на двадцать тысяч миллиампер-часов и основной объектив «Canon 24-70mm f/2.8». Камеру «Sony A7S III» она, не доверяя багажу, положила в рюкзак, с которым не расставалась никогда. В боковой карман рюкзака лёг газовый баллончик «Перец-4» и раскладной нож с фиксатором — подарок бывшего оператора Влада, который когда-то сказал: «На болотах, Морс, люди опаснее зверей».
Уже застёгивая молнию на сумке, Арина поймала себя на мысли, что впервые за последние полгода не чувствует апатии. Она чувствовала холод. Тот самый, который бывает только в предвкушении настоящей работы, а не суррогата для лайков.
Ленинградский вокзал в среду утром пах хлоркой, мокрым асфальтом и пирожками с ливером, которые пекли в буфете на втором этаже уже, кажется, полвека. Арина прошла сквозь рамку металлодетектора, кивнув сонному охраннику, и сразу нырнула в поток людей, катящих чемоданы к платформам дальнего следования. Она специально оделась просто: чёрная водолазка, джинсы, грубые ботинки «Caterpillar» на толстой подошве и серая бесформенная шапка, скрывавшая небрежный пучок тёмно-русых волос. Ей не нужны были взгляды. Ей нужно было раствориться, стать фоном, чтобы впитывать детали.
Поезд № 092А «Москва — Мурманск» уже стоял у первой платформы, тяжело дыша тепловозом в промозглый воздух. Арина нашла свой вагон — старый плацкарт с синими, выцветшими от стирок занавесками и облупившимся пластиком поручней. Проводница, дородная женщина в синей форме с эмблемой РЖД на груди, проверила паспорт, хмыкнула, глядя на конечную станцию в билете.
— До «Шестнадцатого» только ты одна, — сказала она безразличным голосом, словно констатировала факт погоды. — Там перрон даже не чистят. Смотри, выходи аккуратнее. Бельё возьмёшь?
— Нет, спасибо, — Арина мотнула головой.
В вагоне пахло специфическим запахом железной дороги: угольной гарью, старым сукном, запахом далёкого Севера и сладковатым ароматизатором из туалета в конце коридора. Арина заняла нижнюю боковую полку. Напротив, на верхней, уже спал, отвернувшись к стене, мужчина в спортивном костюме с лампасами. Больше в отсеке никого не было. Соседние купе гудели голосами: где-то бабка наставляла внучку, где-то мужики уже стучали костяшками домино по столику.
Поезд тронулся плавно, почти без толчка. За окном поплыли задворки Москвы: серые пакгаузы, ржавые фермы мостов, граффити на бетонных заборах и одинокие фигуры железнодорожников в оранжевых жилетах. Арина достала наушники, но музыку включать не стала. Ей нужен был шум колёс. Этот мерный стук «та-да-дам, та-да-дам» всегда настраивал её мысли на нужный ритм расследования.
Она откинула столик, достала блокнот в кожаной обложке (подарок подписчиков) и начала писать шариковой ручкой, оставлявшей на бумаге лиловые чернильные подтёки.
«Топь-Озёрск. 196 душ населения (по данным переписи 2010). Основан в 1932 году как посёлок лесозаготовителей. Градообразующее предприятие отсутствует с 1998 года. Дороги грунтовые. Сотовая связь: МТС — слабый 3G, остальные операторы — только на возвышенностях».
Она перевернула страницу и набросала схему: кружок — город, от него стрелка к прямоугольнику с надписью «Мшистое болото», и ещё одна стрелка к полукругу «Лагерь Чайка». Эту информацию она выудила из единственного упоминания в ЖЖ-сообществе «Заброшенные пионерии Карелии» десятилетней давности. С тех пор — тишина.
Поезд набирал ход. За окном потянулись дачные посёлки, мелькавшие, как кадры старой киноплёнки, а потом внезапно, словно кто-то сменил декорацию, стена елового леса встала вплотную к железнодорожному полотну. Лапы елей были мокрыми, тяжёлыми, почти касались окон. Началась Карелия.
Арина поджала ноги, обхватив колени руками, и смотрела, как за окном сгущаются сумерки. В поезде время течёт иначе — оно становится вязкой, как патока. Колёса выстукивали свой бесконечный ритм, и в этом ритме ей слышалось что-то тревожное, словно поезд увозил её не на север, а в прошлое, в ту точку на карте, где заканчивается привычная логика и начинается власть сырой земли и тёмной воды.
Ночью её разбудила тишина. Поезд стоял. Арина приподнялась на локте и глянула в окно. На улице была непроглядная, чернильная тьма, прорезаемая только тусклым фонарём на столбе, выхватывавшим из мрака кусок дощатого перрона и косой дождь. Табличка на столбе, ржавая и погнутая, гласила: «16-й разъезд».
Сердце пропустило удар. Она не ожидала, что стоянка будет ночью. По расписанию прибытие значилось в 07:14 утра. Но сейчас на электронном табло в коридоре вагона горело 03:42. Видимо, поезд нагнал отставание.
Арина быстро натянула ботинки, накинула куртку-пуховик, схватила рюкзак. Сосед на верхней полке недовольно заворочался, но не проснулся. Она пробралась к выходу, где сонная проводница уже открывала дверь тамбура, кутаясь в казённый тулуп.
— Выгружайся, дочка, — прохрипела она. — Стоянка две минуты. И смотри, платформа скользкая.
Арина спрыгнула вниз. Ноги сразу утонули в месиве из мокрого снега, хвои и грязи. Дверь за её спиной с лязгом захлопнулась, и поезд, издав протяжный, почти жалобный гудок, медленно пополз дальше, уволакивая за собой островок света и тепла.
Через минуту не осталось ничего: только шум дождя по лужам, запах мокрого мха и гниющих листьев и давящая, первобытная тишина леса, подступавшего к путям со всех сторон. Фонарь на столбе жужжал, мигал, и в его неровном свете Арина увидела фигуру, стоявшую метрах в десяти, под козырьком кирпичной будки с надписью «Касса. Выход на перрон запрещён».
Мужчина был высок и сутул. Он стоял, засунув руки в карманы брезентовой куртки с поднятым воротником. Из-под кепки-пятиугольника смотрели глаза, отражавшие свет фонаря, как две тусклые стекляшки.
— Арина Ветрова? — спросил он, не двигаясь с места. Голос был низкий, сиплый, будто проржавевший от долгого молчания.
— Допустим, — ответила Арина, нащупывая в кармане баллончик. — А вы Антон? Мне сказали, что меня встретят.
— Встретили, — хмыкнул мужчина. — Я Антон Горелов. Метеостанция, сторож, местный сумасшедший — короче, всё понемногу. Вера Павловна просила подбросить. Сказала, к нам журналистка из Москвы едет за страшилками.
Он наконец отлип от стены и пошёл к ней. Двигался он странно: широкими, но бесшумными шагами, с кошачьей мягкостью, словно не касаясь земли. Свет фонаря упал на его лицо. Оно было узким, с глубокими носогубными складками и трёхдневной щетиной. Глаза, однако, были молодыми — цепкими и внимательными.
— Машина за путями, — коротко бросил он, проходя мимо неё и направляясь к едва заметной тропе, уходящей в мокрый ельник. — Тут метров триста. Идите след в след. Тут местами зыбь, можно по колено уйти в жижу.
Арина молча двинулась за ним. Свет её налобного фонаря выхватывал из тьмы корни сосен, торчащие, как вены на руке старика, огромные мухоморы с облезлой красной шляпкой и лужи, покрытые радужной нефтяной плёнкой от старых шпал.
— А чего в три ночи-то? — спросила Арина, перепрыгивая через гнилую корягу. — Я ждала утренний поезд.
— Утренний здесь не останавливается уже год, — ответил Антон, не оборачиваясь. — Только ночной скорый иногда тормозит по заявке. Начальник станции за бутылку решает вопросы. Вам повезло — вы в городе будете к рассвету. А на рассвете у нас самое интересное начинается.
— Что именно? — Арина нагнала его, пытаясь идти в ногу.
— Топь просыпается, — Антон резко остановился и посмотрел ей прямо в глаза. В свете фонаря его зрачки казались бездонными. — Вы ведь за Болотным Царем приехали? Ну так вот. Он, говорят, охотится только по утрам. Когда туман над водой стоит. Увидите, как дышит болото, и поймёте, куда угодили.
Он развернулся и зашагал дальше. Впереди, за чёрным частоколом елей, послышался звук работающего на холостых оборотах движка.
Арина Ветрова, ведущая канала «ARINA MORS», поёжилась. Не от холода, хотя ветер пробирал до костей. От внезапного, липкого ощущения, что письмо в её почтовом ящике было не приглашением, а вызовом в суд. И суд этот вершат не люди.
Она поправила лямку рюкзака и шагнула в чёрную, пахнущую прелой листвой и железом утробу Карелии.
За спиной, на заброшенной платформе «16-й разъезд», лампочка в фонаре мигнула в последний раз и погасла, оставив мир во власти ночи и дождя.
Глава 2. Слепые окна
«Уазик» стоял на небольшой поляне метрах в ста от путей, уткнувшись тупым рылом в заросли мокрого ольшаника. Это была машина из тех, что пережили не один капитальный ремонт и не одну смену хозяев: брезентовый верх, прожжённый в нескольких местах, на месте заводской краски — бурая, въевшаяся в металл грунтовка, подкрылки, подвязанные алюминиевой проволокой, а на лобовом стекле трещина, заклеенная изолентой, расползалась, как паутина. Антон открыл переднюю пассажирскую дверь — та провисла на петлях и издала звук, похожий на скрежет несмазанных качелей.
— Залезайте. Печка греет через раз, но для наших краёв и это сойдёт, — бросил он, обходя машину и садясь за руль.
В салоне пахло бензином, сырой овчиной и табаком. Сиденья, обтянутые дерматином, лопнули в нескольких местах, обнажая жёлтый, губчатый поролон. Арина плюхнулась на пассажирское, поставила рюкзак с камерой на колени и огляделась. Приборная панель была пуста, как глазницы черепа: спидометр не работал, стрелка уровня топлива лежала на нуле, а из щели между бардачком и корпусом торчал пучок проводов. На зеркале заднего вида болтался крошечный деревянный оберег — фигурка человечка без лица, грубо вырезанная из тёмного корня.
Антон повернул ключ зажигания. Стартер взвыл, захлебнулся, потом ещё раз, и на третий мотор чихнул, затарахтел неровно, словно у него была аритмия.
— Не «Роллс-Ройс», но по нашим колдобинам только на таком и ездить, — сказал Антон, выкручивая руль и выезжая на грунтовку, которая терялась в чёрной стене леса.
Фары выхватили из тьмы две глубокие колеи, наполненные водой. Машина пошла тяжело, переваливаясь с боку на бок, как старая баржа в шторм. Ветки елей хлестали по брезентовому верху, осыпая его каплями, которые тут же просачивались внутрь через микроскопические дыры. Арина подняла воротник куртки и прижала камеру плотнее.
— Далеко до города? — спросила она, стараясь перекричать шум мотора и скрип рессор.
— Километров семь, но по этой дороге — все пятнадцать, — ответил Антон, не поворачивая головы. — Тут когда-то лесовозы ходили, а теперь только я и грибники по осени. Весной и осенью вообще не проехать — мостки сносит. Сейчас август, вода низкая, повезло вам.
Он замолчал, вглядываясь в темноту. Арина заметила, что он ведёт машину без напряжения, как человек, знающий каждый камень и каждую яму на этой дороге наизусть. Его руки в грубых вязаных перчатках с обрезанными пальцами лежали на руле спокойно, но в глазах, отражавшихся в ветровом стекле, читалась настороженность.
— А что за Вера Павловна? — снова заговорила Арина, чтобы разбить давящую тишину леса. — Это она вас попросила встретить?
— Крапива, — поправил Антон. — У нас её так зовут. Травница местная. Бывшая завуч школы, потом на пенсию вышла и стала людей лечить. Она всё про всех знает. И про мэра, и про болото, и про то, кто кому должен. Если хотите разобраться в том, что здесь творится, идите к ней. Только она вам правды не скажет.
— Почему?
— Потому что она не в словах правду видит, а в корнях да в отварах. Говорит загадками, но никогда не врёт. Просто её правда — она не для московских ушей, а для тех, кто здесь родился и здесь же сгниёт.
Антон резко крутанул руль, объезжая поваленную сосну, перегородившую полдороги. Арину качнуло, она схватилась за поручень над дверью. В свете фар мелькнуло что-то белое — то ли ствол берёзы, то ли чья-то фигура. Арина вздрогнула, но Антон даже не замедлился.
— Не бойтесь, — сказал он, угадав её движение. — Это «белые бабы». Так местные называют сухие берёзы, которые от старости кору сбросили. Ночью они и правда на покойниц смахивают. Привыкнете.
Он вдруг ухмыльнулся, и в этой ухмылке было что-то неуютное — не злое, но и не доброе. Так улыбается человек, который знает, что гость обречён на неприятности, но не собирается его отговаривать.
Дорога пошла в гору. Лес расступился, и на фоне чуть посветлевшего неба (до рассвета оставался час) Арина увидела очертания города. Вернее, того, что от него осталось.
Топь-Озёрск лежал в низине, прижатый к берегу длинного, как язык, озера, которое местные называли Мшистым. Сверху, с холма, он выглядел как скопление серых коробок, над которыми торчали остовы двух пятиэтажек с чёрными провалами выбитых окон и водонапорная башня без верха. Над всем этим висел густой, молочно-белый туман, выползавший из низины и заливавший улицы. В тумане смутно угадывались редкие огни — жёлтые, мутные, словно гнилушки.
— Вот он, красавец, — прокомментировал Антон, притормаживая на вершине холма. — Добро пожаловать в Топь-Озёрск. Раньше здесь жило три тысячи человек, лес пилили, рыбу ловили, в клубе танцы устраивали. Теперь — сто девяносто шесть по бумагам, а по факту хорошо, если сто пятьдесят. Молодёжь уехала, старики мрут. Зимой тут такое запустение — собаки воют от тоски.
Арина опустила стекло, не обращая внимания на холодный, сырой воздух, ворвавшийся в салон. Она принюхалась. Запах был сложный: в нём смешивались ароматы мокрой хвои, дыма от печного отопления, ржавого железа и ещё чего-то, почти неуловимого — сладковатого, приторного, как запах гниющих водорослей на берегу застойного пруда. Это пахло болотом.
— А где ваша метеостанция? — спросила Арина, доставая из кармана телефон, чтобы проверить связь.
— На другом берегу озера, — Антон кивнул вправо, где в тумане угадывался длинный деревянный пирс. — Я там живу, наблюдаю за погодой. Но в город часто приезжаю. У меня тут дела.
Телефон показал одну палочку сети, и ту с пометкой «Е». Арина вздохнула и убрала его обратно. Стримы отсюда вести будет сложно. Но с другой стороны, именно такая «дикая» локация и привлекает зрителя — чем меньше цивилизации, тем больше просмотров.
Машина медленно покатилась вниз, въезжая в город. Улицы были пусты. Дома, в основном одноэтажные, рубленые, с палисадниками, выглядели так, будто их давно не ремонтировали: краска на наличниках облупилась, крыши поросли зелёным мхом, кое-где вместо стёкол в окнах была натянута полиэтиленовая плёнка. Но самое странное — почти везде ставни были закрыты. Не просто прикрыты, а заколочены наглухо, крест-накрест сбиты досками, словно жители боялись, что кто-то или что-то попытается заглянуть внутрь.
— Чего они все закрылись? — спросила Арина, указывая на очередной дом с наглухо забитыми окнами.
— Боятся, — коротко ответил Антон.
— Чего?
— Глаз, — он бросил на неё быстрый взгляд. — Есть поверье, что Болотный Царь видит через окна. Если в доме есть нечистый человек, то ночью в стекло постучат. А утром на пороге найдёшь свои ботинки, полные тины или денег. Вот люди и закрываются. От греха.
Арина хотела спросить ещё что-то, но машина свернула на центральную площадь, и она замерла, разглядывая открывшуюся картину.
Площадь представляла собой огромный пустырь, выложенный бетонными плитами, между которыми пробивалась трава. В центре, на постаменте, когда-то выкрашенном серебрянкой, а теперь облезшем до рыжего кирпича, стоял памятник Ленину. У вождя мирового пролетариата не хватало одной руки — её отбили, видимо, ещё в девяностых, и на сколах ржавчина выступала, как сукровица. Чуть поодаль возвышалось двухэтажное здание администрации — обшарпанное, с табличкой «Администрация Топь-Озёрского сельского поселения», висевшей на одной петле. Все окна мэрии были чёрными, за исключением одного на втором этаже, где горел тусклый свет.
— Мэр пропал, а администрация работает? — удивилась Арина.
— Там сейчас брат его заправляет, Глеб Бортко, — Антон сплюнул в приоткрытое окно. — Он неофициально. У него фирма «СеверЛесСтрой», он скупает земли вокруг города под коттеджные посёлки. Считай, хозяин всего, что ещё не сгнило. Но в кабинет мэра не лезет — боится. Говорят, кресло Ефима до сих пор тепло держит, хотя тот месяц как пропал.
— А милиция?
— Участковый Степаныч. Он же опер, следователь и понятой в одном лице. Сидит сейчас, поди, в своём опорном пункте, водку пьёт и делает вид, что ищет. На самом деле он знает, что искать бесполезно. Если Болотный Царь взял своё, то не вернёт.
Антон остановил машину у одноэтажного дома с вывеской «Гостевой дом „Фазенда“». Вывеска была сделана, судя по всему, из куска фанеры и выжжена паяльником — буквы кривые, неровные, с подпалинами. Дом выглядел чуть живее остальных: палисадник был расчищен, на крыльце лежал половик, связанный из разноцветных тряпок, а из трубы шёл дым. Но ставни и здесь были закрыты.
— Приехали, — Антон заглушил мотор. — Хозяйка — Любовь Петровна, для своих просто Люба. Женщина громкая, но не злая. Скажете, что от Веры Павловны, — и вас поселят в лучшую комнату. Правда, лучшая — это та, где не капает с потолка.
Арина выбралась из машины, разминая затёкшие ноги. Утренний воздух был влажным и холодным, пробирал до костей. От озера, невидимого в тумане, тянуло сыростью и запахом гнили. Где-то вдалеке, в лесу, прокричала какая-то птица — резко, отрывисто, словно предупреждая.
Антон вытащил из багажника её сумку, поставил на крыльцо и, не прощаясь, запрыгнул обратно в машину.
— Вы разве не зайдёте? — спросила Арина, обернувшись.
— Мне надо на станцию вернуться, — бросил он через открытое окно. — Приборы проверить до рассвета. Увидимся днём. Если доживёте до обеда, покажу вам болото.
— Что значит «если доживу»?
Но «уазик» уже взревел и, выпустив клуб сизого дыма, покатил обратно к холму. Арина осталась одна на крыльце, в окружении закрытых ставень и густого тумана.
Она постучала в дверь. Сначала тихо, потом громче. За дверью послышались тяжёлые шаги, звон ключей и звук отодвигаемого засова.
Дверь распахнулась. На пороге стояла женщина необъятных размеров в ситцевом халате с огромными красными маками и в войлочных тапках на босу ногу. Её лицо, круглое, румяное, с маленькими глазками-бусинками, выражало сложную смесь любопытства и настороженности.
— Чего надо в такую рань? — пробасила она, уперев руки в бока. — Поезд только ночью прошёл, а уже гости? Или ты с того света сбежала?
— Меня Антон привёз, — сказала Арина, стараясь говорить спокойно и вежливо. — Вера Павловна, кажется, предупреждала. Я журналистка из Москвы, хочу пожить у вас несколько дней.
Люба прищурилась, оглядела Арину с головы до ног — оценила куртку, ботинки, рюкзак. Потом перевела взгляд на сумку, стоявшую на крыльце.
— Журналистка? — переспросила она. — Про мэра писать будешь? Или про Царя Болотного?
— Про всё понемногу, — уклончиво ответила Арина. — Мне бы просто комнату.
Люба посторонилась, пропуская её внутрь.
— Заходи. Только предупреждаю сразу: у нас тут тихо, темно, интернета нет, розетки две на весь дом, вода из колонки во дворе, туалет на улице. Горячей воды нет вообще. Если такой сервис устраивает — милости просим. Пятьсот рублей в сутки, деньги вперёд.
Арина вошла в дом и сразу окунулась в запахи, характерные для старого деревенского жилья: сушёные травы, подвешенные к потолочным балкам, кисловатый дух квашеной капусты из погреба, печной дым и что-то сладкое — кажется, варилось варенье. Внутри дом был устроен просто: большая комната, служившая и кухней, и гостиной, с огромной русской печью в углу, занимавшей чуть ли не четверть пространства; стол, покрытый клеёнкой в цветочек; несколько разномастных стульев и старый диван, накрытый пледом. Вдоль стен стояли шкафы со стеклянными дверцами, за которыми виднелись банки с вареньем, соленьями и какими-то настойками. В углу, под образами, теплилась лампадка.
— Комната твоя — вон там, — Люба махнула рукой в сторону двери, обитой дерматином. — Раньше там дочка жила, пока в Петрозаводск не уехала учиться. Кровать есть, стол, стул. Бельё чистое, сегодня только постелила. Умываться — в сенях рукомойник. Воду греть будешь сама, если надо. Утром кашу сварю, яичницу сделаю, за отдельную плату.