Вкус Тумана

Глава 1. Тихая гавань

Дорога до Промис-Фоллс заняла у Бенджамина Кроу на два часа больше, чем обещал навигатор, и всё это время он чувствовал, как что-то влажное и холодное касается его лица из открытого окна. Он дважды проверял стеклоподъёмник — тот работал исправно, жужжал, полз вверх, — но спустя минуту Бен снова опускал стекло, потому что в салоне становилось душно, невыносимо душно, словно воздух в машине был старым, много раз пережёванным лёгкими. «Субару» трясло на разбитом асфальте, и каждый ухаб отдавался тупой болью в пояснице — той самой, что появилась после бессонных ночей над пустыми страницами.

Бен скосил взгляд на пассажирское сиденье, где лежала стопка бумаг, скреплённая канцелярским зажимом: договор о разводе с Лорой, который он подписал неделю назад, и почти девственно чистый блокнот с единственной строкой на первой странице — «Океан помнит всё». Он не мог вспомнить, когда написал это. Строчка была чужая, словно кто-то водил его рукой во сне. Он смотрел на неё каждые десять миль, надеясь, что следом появятся другие слова, но страница оставалась пустой, и только эта одинокая фраза торчала посреди белизны, как надгробный камень.

Где-то за Огастой он остановился на заправке — одной из тех, что выглядят так, будто их забыли снести в семидесятых, с ручными счётчиками и ржавым холодильником у входа, в котором дребезжали банки с газировкой. Бен залил бак, заплатил старику в засаленной кепке, который даже не поднял глаз от кроссворда, и зашёл внутрь за кофе. Кофе-машина выдала ему пенопластовый стаканчик с бурой жижей, пахнущей жжёной резиной, и он машинально потянулся к стойке с сахаром.

Сахар был в бумажных пакетиках, но когда Бен разорвал первый и высыпал содержимое в кофе, на поверхности вместо белых кристаллов заплясали серые, влажные крупинки. Соль. Он попробовал ещё пакетик — то же самое. И ещё один. Соль, соль, соль. Мелкая, серая, пахнущая морем. Бен поднял глаза на кассира, но тот по-прежнему разгадывал кроссворд, водя по клеткам огрызком карандаша. Бен выбросил стаканчик, не сделав ни глотка, и вернулся в машину.

Когда он выруливал на шоссе, ему показалось, что старик на заправке всё-таки поднял голову и проводил его взглядом. Но зеркало заднего вида было запотевшим, и он не мог сказать наверняка.

Туман пришёл не с океана — он словно просочился из самой земли, густой и маслянистый, цвета прокисшего молока. Это случилось как раз после того, как навигатор пискнул и объявил, что до пункта назначения осталось двадцать миль.

Сначала Бен подумал, что у него запотели очки — он снял их, протёр краем рубашки, водрузил обратно, — но легче не стало. Воздух за лобовым стеклом превратился в кисель: не прозрачный, не белый, а какой-то желтовато-серый, как старая марля. Бен сбросил скорость до пятнадцати миль, и фары высветили впереди не клубящуюся стену, а десятки тонких, извивающихся прядей, которые тянулись поперёк дороги, как щупальца невидимого животного. Они цеплялись за ветки придорожных елей, за телеграфные столбы, за ржавые почтовые ящики, и в их движениях было что-то до тошноты осмысленное — не хаотичное, не случайное, а целеустремлённое, как у пальцев, ощупывающих незнакомый предмет.

Стеклоочистители с мерзким скрипом размазывали по лобовому стеклу капли, оставлявшие после себя жирные разводы. Бен поёжился и поднял стекло; в салоне сразу запахло солью и чем-то сладковато-органическим, вроде разлагающихся водорослей на утреннем отливе. Запах был сложный, многослойный — Бен различал в нём ноты йода, гниющей рыбы, мокрого дерева и ещё какую-то сладкую, приторную ноту, от которой сводило скулы.

Он подумал, что Лора возненавидела бы этот запах. Лора вообще ненавидела всё, что нельзя было объяснить с точки зрения санитарных норм. Она работала эпидемиологом в департаменте здравоохранения Портленда, и в их доме всегда пахло спиртовыми салфетками и антибактериальным мылом. «Грязь — это просто материя не на своём месте», — говорила она, когда Бен оставлял посуду в раковине или забывал вытряхнуть пепельницу. Интересно, что бы она сказала об этом тумане? «Туман — это просто вода не на своём месте»? Или что-то другое? Что-то, что она уже говорила ему перед уходом, швыряя на стол бумаги о разводе: «Ты живёшь в мире, которого не существует, Бен. Ты выдумываешь людей, выдумываешь истории, выдумываешь нас. Я устала быть персонажем».

Он встряхнул головой, отгоняя воспоминания. Не сейчас. Сейчас нужно было найти этот чёртов город, пока он не въехал в кювет.

Город возник из тумана сразу, без предместий и указателей, словно выпрыгнул на дорогу. Только что за окнами была серая мгла, прошитая тенями деревьев, — и вдруг по обе стороны выросли дома: приземистые, деревянные, с покатыми крышами и тёмными окнами. Не было ни заправок с яркими вывесками, ни супермаркетов, ни рекламных щитов. Только дома, уходящие в туман, да редкие фонари, горевшие тусклым, болезненным светом. Табличка «Добро пожаловать в Промис-Фоллс» была старой, деревянной, и кто-то старательно забил отверстия на месте букв «о» и «л» кусками высохшей рыбьей чешуи. Чешуя блестела в свете фар — перламутровая, с розоватыми краями, словно её содрали с рыбы совсем недавно.

Бен остановил машину и вышел, чтобы размять ноги и заодно рассмотреть табличку поближе. Чешуек было много, десятки, они были вдавлены в дерево с такой силой, что щепки торчали наружу. Он протянул руку, чтобы потрогать одну, но отдёрнул — поверхность чешуйки была тёплой. Не нагретой солнцем, которого не было весь день, а именно тёплой, как кожа живого существа. Бен вытер пальцы о джинсы и вернулся в машину.

Ему нужен был кофе. Или хотя бы кто-то, кто объяснит, где находится дом тёти Маргарет, который он не видел двадцать лет и который теперь, согласно завещанию, принадлежал ему. Он проехал ещё пару сотен ярдов и заметил над одним из зданий вывеску — кованый якорь с облупившейся позолотой, который раскачивался на ветру. Вернее, должен был раскачиваться на ветру — но ветра по-прежнему не было, и якорь скрипел сам по себе, и звук этот напоминал не металл, а ноющий детский плач, доносящийся из подвала. Под якорем темнели буквы, выложенные речной галькой: «ЗАКУСОЧНАЯ ЯКОРЬ. КЛАРА ТЭЛБОТ, ВЛАДЕЛИЦА». Буква «Ц» в слове «ВЛАДЕЛИЦА» отвалилась и лежала на земле. Бен припарковался у крыльца и заглушил двигатель.

Внутри пахло жареным луком и старыми газетами. Закусочная была длинной и узкой, как вагон поезда, с барной стойкой из тёмного дерева, обитой по краю потрескавшимся дерматином. Вдоль стены тянулись кабинки с высокими спинками, и в каждой висела лампа под оранжевым абажуром, но горели только две. Пол был застелен линолеумом, который когда-то, наверное, был в красно-белую клетку, но теперь вытерся до серой основы, и только в углах ещё виднелись остатки узора.

На стене за стойкой висела доска с меню: «Яичница с беконом — $3.50», «Клэм-чаудер — $4.00», «Пирог с патокой — $2.00». Цены были подозрительно низкими даже для Мэна. Под доской стояла стеклянная витрина с пирогами, но пирогов в ней не было — только пустая тарелка с засохшей крошкой и муха, ползущая по стеклу изнутри.

За стойкой никого не было. Вентилятор под потолком лениво месил спёртый воздух, и его лопасти отбрасывали на стены дрожащие тени. В дальней кабинке, у окна, заляпанного солью до молочной непрозрачности, сидел старик в рыбацкой куртке — грубой, оранжевой, с заплатками на локтях. Он сгорбился над чашкой с чем-то, что даже издалека выглядело холодным и безжизненным, и не двигался. Бен кивнул ему, приближаясь к стойке, и тогда старик поднял голову. Лицо его напоминало пересохшую речную карту — сеть трещин и складок, между которыми светились два бледно-голубых, почти выцветших глаза. Кожа была такой тонкой, что сквозь неё просвечивали кости черепа, а на подбородке топорщилась редкая седая щетина. Он посмотрел на Бена так, как смотрят на вошедшего в пустой храм, — без удивления, с мрачным узнаванием.

— Закрыто, — произнёс старик, но тут же добавил, словно передумал: — Хотя для Кроу, пожалуй, открыто. Ты ведь Кроу, верно? Внук капитана.

Бен замер, не успев положить ладони на липкую поверхность стойки. Фамилию он не называл. В городе его не ждали, о приезде он не сообщал никому, кроме риелтора, но риелтор был из Бангора — города в шестидесяти милях отсюда — и передал ключи почтой, даже не встретившись лично. Бен никогда не был в Промис-Фоллс взрослым, только ребёнком, и то одно лето, которое почти не сохранилось в памяти. Никто не мог знать его в лицо. Никто.

— Простите? — переспросил он, чувствуя, как по спине пробегает холодок — не от страха, а от какого-то глубинного, инстинктивного узнавания, как будто он уже видел этого старика, слышал этот голос, стоял в этой закусочной. — Откуда вы...

— А ты похож, — перебил старик, не отвечая на вопрос. Он отодвинул чашку и вытер пальцы о рукав. Его ногти были жёлтыми и толстыми, как когти старой птицы, и под ними темнела грязь. — Та же кость. Тот же изгиб рта. Только очки эти дурацкие... у капитана очков не было. Он говорил: «Если Бог хотел, чтобы я носил стёкла на носу, он бы сделал меня витриной».

Бен снял очки и принялся протирать их краем рубашки — нервная привычка, которую Лора ненавидела больше всего. «Ты трёшь их, даже когда они чистые, — говорила она. — Это как-то... невротично». Он нацепил очки обратно и постарался, чтобы голос звучал ровно:

— Бенджамин Кроу. Я ищу дом Маргарет Кроу. Она была моей тётей.

В этот момент из двери за стойкой, завешенной полосатой занавеской, вышла женщина. Клара Тэлбот, надо полагать. Она была лет пятидесяти, с мощными руками мясника и копной рыжих, тронутых сединой волос, стянутых в тугой пучок на затылке. На ней был засаленный фартук, когда-то белый, а теперь серый от времени и кухонной гари, и в зубах она держала незажжённую сигару. Она упёрла руки в бока и оглядела Бена с ног до головы — не враждебно, но оценивающе, как мясник оглядывает тушу, прежде чем взяться за разделочный нож.

— Кроу, — констатировала она, вынимая сигару изо рта. Голос у неё был низкий, прокуренный, с хрипотцой. — Надо же. Ещё один. Джулиан, ты чего к парню пристал? Дай человеку хотя бы сесть.

— Я не пристаю, — проворчал старик, которого, как теперь знал Бен, звали Джулиан Финч. — Я предупреждаю. Разница есть.

— Предупреждаешь ты или пристаёшь, это выглядит одинаково. — Клара повернулась к Бену и кивнула на табурет у стойки. — Садись. Кофе?

— Был бы очень признателен. — Бен опустился на табурет, и тот жалобно скрипнул под его весом. — Я не ожидал, что меня кто-то узнает. Я не был здесь с детства.

— Тут всех узнают, — сказала Клара, наливая кофе из стеклянного кофейника в толстую керамическую кружку с надписью «ПРОМИС-ФОЛЛС — ЛУЧШАЯ РЫБА НА ВОСТОЧНОМ ПОБЕРЕЖЬЕ». Буквы почти стёрлись. — Город маленький. Чужие не приезжают. А если приезжают — значит, у них здесь что-то есть. Дом, например. Или долг.

Она поставила кружку перед Беном. Кофе пах на удивление хорошо — крепкий, с горчинкой, без всякой соли. Бен сделал глоток и почувствовал, как тепло разливается по груди. Он не осознавал, насколько замёрз, хотя в закусочной было не холодно.

— Джулиан у нас смотритель маяка, — продолжала Клара, протирая стойку тряпкой, которая, кажется, только размазывала грязь. — Уже сорок лет как смотритель, хотя маяк теперь работает сам по себе. Автоматика. Но Джулиан всё равно туда ходит. Говорит, что автоматика не всё может.

— Автоматика не чует туман, — буркнул Финч, не оборачиваясь. Он по-прежнему сидел в своей кабинке и смотрел в окно, хотя смотреть там было не на что — только серая пелена. — Автоматика включает лампу по таймеру. А туман приходит, когда хочет. Ему плевать на таймер.

Бен перевёл взгляд со старика на Клару и обратно. Между ними чувствовалось какое-то напряжение — не враждебное, но давнее, привычное, как между людьми, которые спорят об одном и том же много лет и уже не ждут, что переубедят друг друга.

— А что не так с туманом? — спросил Бен, отпивая ещё кофе. — Я ехал в нём последние полчаса. Обычный туман. Густой, но...

— Обычный, — фыркнул Финч. — Ты слышал, Клара? Обычный.

Клара промолчала. Она убрала тряпку под стойку и принялась переставлять банки с соленьями на полке за спиной. Её движения были неторопливыми, но в них чувствовалась какая-то нарочитая медлительность — как у человека, который старается не думать о том, что его тревожит.

Финч поднялся из кабинки и подошёл к стойке. Теперь, когда он стоял, Бен заметил то, чего не видел раньше: старик передвигался тяжело, с металлическим лязгом, доносящимся из-под штанин. Звук был сложный — не просто стук железа о дерево, а скрежет сочленений, тихий шелест трущихся деталей, влажное чавканье, как будто металл тёрся не о металл, а о что-то живое. Бен невольно опустил взгляд, но штанины были длинными, почти до пола, и скрывали то, что находилось под ними.

— Я Джулиан Финч, — сказал старик, хотя уже представился. — Смотритель маяка. Уже сорок лет как смотритель. — Он облокотился о стойку, и теперь его лицо было совсем близко. От него пахло йодом, солью и чем-то ещё, неуловимым, как запах старого железа, долго пролежавшего в морской воде. — Ты приехал в дом. Это хорошо. Тётя твоя была женщиной с головой. Она знала, что запирать тут нужно не от воров.

Он сделал паузу, и Бен заметил, как Клара за его спиной замерла с банкой в руках. В закусочной вдруг стало очень тихо — даже вентилятор под потолком, казалось, замедлил ход. Финч повернулся к окну и постучал костяшками по стеклу, хотя на улице всё равно никого не было.

— Запирать нужно от запахов, — сказал он, и глаза его в тусклом свете лампы показались вдруг не бледно-голубыми, а совершенно белыми, как у сваренной рыбы. — От того, что приходит вместе с туманом. Оно не ломится в дверь, Бенджамин. Оно просачивается сквозь щели, как дым, и пахнет... — Он замолчал, подбирая слово, и в тишине Бен услышал, как где-то в глубине закусочной, в подвале, капает вода: кап-кап-кап, размеренно, как метроном. — Пахнет тем, что ты давно похоронил.

— Джулиан, — тихо сказала Клара, и в её голосе прозвенело предостережение. — Хватит.

— А что «хватит»? — огрызнулся Финч, не оборачиваясь. — Парень должен знать, куда приехал. Или ты хочешь, чтобы он понял это сам? Как мы?

Клара поставила банку на полку и скрестила руки на груди. Сигара в её зубах дрогнула.

— Я хочу, чтобы ты не пугал человека раньше времени, — сказала она. — Он только с дороги. Дай ему хотя бы доехать до дома.

— До дома, — повторил Финч и вдруг усмехнулся — сухо, невесело, одними уголками губ. — Дом — это самое опасное место. Ты это знаешь не хуже меня. Особенно этот дом.

Бен хотел улыбнуться, списать всё на старческий маразм, на провинциальные суеверия, но уголки губ не слушались. Он вдруг отчётливо вспомнил строчку из блокнота — «Океан помнит всё» — и почувствовал, как у него пересыхает во рту, а язык покрывается солевым налётом. Вкус был слабым, едва уловимым, но он был — тот самый вкус, который он почувствовал на заправке, когда попробовал соль вместо сахара. Джулиан, казалось, этого и ждал. Его белые глаза изучали лицо Бена с каким-то жутким удовлетворением, как у врача, который обнаружил у пациента ожидаемый симптом.

— Ты уже попробовал, — тихо сказал он, не спрашивая, а утверждая. — Ты въехал в туман с открытым окном, верно? Ничего. Пока только первая проба. Оно всегда пробует новоприбывшего на вкус. Как акула. Только акула кусает, а оно... лижет.

— Джулиан, — снова сказала Клара, на этот раз громче. — Достаточно.

Финч отмахнулся от неё, как от мухи, и шагнул ближе к Бену. Теперь они стояли в футе друг от друга, и Бен чувствовал, как от старика исходит холод — неестественный, пронизывающий, как от открытой морозильной камеры.

— Дом на холме, третий поворот после начальной школы, — сказал Финч. — Ты его узнаешь. Он похож на корабль, который выбросило на берег. Тётя твоя говорила, что дом построен без гвоздей, по корабельной технологии. Может, поэтому он ещё стоит. — Он помолчал, и его белые глаза сузились. — Запри ставни. Все. Даже те, что на чердаке. Даже те, что в подвале. Запри их, даже если день. Особенно если день. И не открывай окна ночью, что бы ты ни услышал снаружи.

— А что я могу услышать? — спросил Бен, и собственный голос показался ему чужим, тонким, как бумага.

— Себя, — ответил Финч. — Ты услышишь себя. Только мёртвого.

Он развернулся и, лязгая протезами, двинулся к выходу. На полпути он остановился, не оборачиваясь, и добавил:

— Если ночью запахнет океаном — не верь. Океан отсюда в полумиле. Запаха быть не должно. А если он есть — значит, оно уже в доме.

Дверь за ним закрылась с глухим стуком, и колокольчик над притолокой звякнул — жалобно, сипло, как будто и он был болен. В закусочной снова стало тихо, только вентилятор под потолком скрипел, да капли в подвале отбивали свой бесконечный ритм. Бен посмотрел на Клару. Она стояла, привалившись спиной к полке с соленьями, и лицо её было бледным, сосредоточенным — не испуганным, нет, но каким-то слишком серьёзным.

— Он всегда такой? — спросил Бен, пытаясь вернуть голосу лёгкость. Получилось не очень.

Клара вынула сигару изо рта, повертела в пальцах и сунула обратно. Огонь она так и не зажгла.

— Финч? — Она пожала плечами. — Финч — железный человек. В прямом смысле. У него там под штанами — не ноги, а механизм. Говорит, что сам их сделал. Говорит, что старые ноги у него отгрызли. — Она посмотрела на Бена в упор, и в её глазах он увидел что-то, чего не заметил раньше: не страх, не злобу, а усталую, терпеливую готовность. Готовность к тому, что всё повторится. — Он много чего говорит, Бенджамин Кроу. И знаешь что? Я бы на твоём месте его слушала.

Она налила ему ещё кофе, не спрашивая, и пододвинула тарелку с куском яблочного пирога — неизвестно откуда взявшимся, потому что витрина была пуста. Пирог был тёплым и пах корицей. Бен съел его, не чувствуя вкуса, запил кофе и полез в карман за бумажником.

— Не надо, — сказала Клара. — Деньги Кроу в этом городе не берут. Так заведено.

— Почему?

— Потому что Кроу уже заплатили. — Она взяла пустую тарелку и унесла за занавеску, и Бен остался один в пустой закусочной, с чувством, что его только что прокляли. Или благословили. Он не мог понять, что из этого хуже.

Он не помнил, как вышел из «Якоря» и сел в машину. Дверца захлопнулась, отрезав его от уличного тумана, и в тишине салона он услышал, как громко и часто бьётся сердце. Блокнот на пассажирском сиденье лежал открытым, и строчка «Океан помнит всё» смотрела на него, как приговор. Бен протянул руку, чтобы закрыть блокнот, но в последний момент отдёрнул пальцы — бумага показалась ему влажной. Этого не могло быть. Он не проливал на неё кофе, не опускал стёкла, дождя не было. Но страница была сырой, и чернила под единственной строкой слегка расплылись, образовав причудливый узор, напоминающий спираль.

Ключ зажигания выскользнул из пальцев и звякнул под сиденье; пока Бен его доставал, туман снаружи стал плотнее. Теперь он не просто висел в воздухе — он двигался. Медленно, тяжело перекатываясь через дорогу, как студень. Уличные фонари гасли один за другим, словно кто-то огромный прикрывал их ладонями, и «Субару» погрузился в темноту, которую разрезали только фары — две бледные, дрожащие колонны света, упирающиеся в серую стену в двадцати футах впереди. Бен завёл двигатель и медленно, на первой передаче, покатил по главной улице.

Дома по обеим сторонам были одинаковыми — двухэтажные, деревянные, с покатыми крышами и маленькими верандами, — и на первый взгляд ничем не отличались от домов в любом другом прибрежном городке Мэна. Но Бен заметил деталь, от которой у него похолодели пальцы, сжимающие руль. Ставни. На каждом окне, на каждой двери были закрыты ставни, прижатые чугунными засовами. Не просто закрыты — забаррикадированы. Кое-где засовы были такими массивными, что, казалось, их вкручивали в стены с расчётом выдержать осаду. Но самое странное было не это. Ставни были закрыты изнутри. Бен проезжал мимо дома, в котором тускло горел свет — значит, внутри кто-то был, — но ставни были наглухо задраены. Эти люди не боялись того, что снаружи. Они боялись, что снаружи проберётся внутрь.

В одном дворе он заметил перевёрнутый детский трёхколёсный велосипед — ярко-красный, с белыми ручками руля и пластмассовым флажком на длинном шесте. Переднее колесо велосипеда вращалось. Медленно, со слабым скрипом, но вращалось, хотя ветра не было, а ребёнка, который мог бы его толкнуть, — тем более. Бен проехал мимо, стараясь не смотреть в зеркало заднего вида, но всё-таки посмотрел. Колесо крутилось. И крутилось. И крутилось.

На окраине, там, где дорога начинала забирать вверх, к холму, стояла начальная школа. Здание было двухэтажным, из потемневшего кирпича — гораздо старше остальных построек, словно его перенесли сюда из другого, более мрачного века. Окна первого этажа были заколочены досками крест-накрест, но окна второго этажа зияли пустыми проёмами — ни стекла, ни рам, только чернота внутри. Бен замедлил ход, хотя всё в нём кричало: жми на газ, уезжай отсюда, не смотри. Он не мог не смотреть. Фары выхватили из темноты облупившуюся вывеску над входом: «НАЧАЛЬНАЯ ШКОЛА ПРОМИС-ФОЛЛС». И ниже, более мелкими буквами, которые кто-то старательно закрасил чёрной краской, но недостаточно тщательно: «ЗАКРЫТА В 1952 ГОДУ».

В одном из проёмов второго этажа что-то шевельнулось. Это была не тень от ветки — ветер по-прежнему отсутствовал, и деревья вокруг стояли неподвижно, как нарисованные. Это было сгущение тьмы, которое на мгновение приняло очертания человеческой головы и плеч, склонённых над подоконником.

Оно смотрело на Бена. Он чувствовал этот взгляд — холодный, липкий, скользящий по лицу, как ледяной палец. А потом тьма моргнула. Не исчезла, не отступила — именно моргнула, закрыв и открыв два бледных, болотных огонька там, где у человека были бы глаза. Бен надавил на газ, и «Субару», взвизгнув шинами на мокрой листве, рванулся дальше, оставляя школу за спиной. Он не смотрел в зеркало заднего вида. Он знал, что если посмотрит, то увидит, как из всех оконных проёмов одновременно вытекают струйки тумана и ползут по кирпичной кладке вниз, к земле, как голодные змеи.

Дом тёти Маргарет стоял на самом гребне холма — трёхэтажный викторианский особняк с островерхой крышей и верандой, опоясывающей первый этаж. Когда-то, наверное, он был прекрасен — с резными наличниками, с башенкой над мансардой, с кружевной отделкой карнизов, — но теперь красота обернулась чем-то болезненным. Краска на стенах когда-то была голубой, но теперь превратилась в серую чешую, которая лохмотьями висела на досках, обнажая потемневшее, потрескавшееся дерево. Ставни были закрыты, как и везде в городе, но одна створка на втором этаже сорвалась с петли и висела косо, поскрипывая в такт неслышному ветру. Труба покосилась, но не упала, и из неё не шёл дым. Сад вокруг дома давно одичал — кусты разрослись в колючие заросли, трава поднялась по пояс, а старая яблоня у крыльца протянула голые ветви к окнам мансарды, как нищенка, просящая подаяния.

Бен заглушил двигатель и несколько минут сидел, слушая, как остывающий мотор потрескивает, а где-то внизу, в невидимом океане, бьётся о сваи прилив. Ветра по-прежнему не было. Тишина стояла такая глубокая, что он слышал собственный пульс — ровный, размеренный, — и ещё что-то, очень далёкое, похожее на радиопомехи или азбуку Морзе, которую кто-то выстукивает не по металлу, а по влажному дереву. Точка-тире-точка. Пауза. Тире-тире-тире. Пауза. Точка-точка-тире. Он не знал азбуку Морзе — или думал, что не знал, — но эти звуки казались ему смутно знакомыми, как колыбельная, которую он слышал в детстве.

Он взял с сиденья блокнот, ключи от дома — старый конверт из плотной бумаги, подписанный рукой риелтора: «Кроу, Промис-Фоллс, дом Маргарет Кроу. Ключи: входная дверь, чёрный ход, подвал», — и вышел из машины. Под ногами захрустел гравий, перемешанный с битыми ракушками. Дорожка к крыльцу была выложена плитами песчаника, которые заросли мхом и ушли в землю почти на треть. Ступеньки крыльца прогнулись под его весом и издали звук, напоминающий сдавленный кашель, а когда он ступил на веранду, половицы отозвались долгим, вибрирующим стоном, который прокатился под ногами и затих где-то в глубине дома. Дверь была не заперта — риелтор, наверное, не стал запирать, потому что воровать в доме тёти Маргарет было нечего, а может, потому что сам боялся заходить внутрь, — и Бен толкнул её створку. Та подалась легко, без скрипа, словно её недавно смазали.