Вкус Тумана

Глава 2. Кладбище кораблей

Утро не принесло облегчения. Солнце, если оно и взошло, осталось где-то за плотной пеленой, и свет, сочившийся сквозь пыльные окна гостиной, был серым и водянистым, как бульон, который слишком долго варили. Бенджамин проснулся на диване, не раздеваясь, с таким ощущением, будто всю ночь провёл под водой, а теперь лёгкие никак не могли вспомнить, как дышать воздухом. Шея затекла — он спал, подложив под голову вместо подушки свёрнутую куртку, — и левое плечо ныло тупой, монотонной болью. Во рту стоял металлический привкус, а язык казался чужим, распухшим, и Бен машинально провёл пальцем по нёбу, словно ожидая нащупать там что-то скользкое. Ничего не было. Только сухость и соль.

Он сел, спустил ноги на пол и замер, глядя на свои ботинки. Подошвы были мокрыми, хотя дождя ночью он не слышал, а вокруг каблуков на тёмном паркете растеклись маленькие лужицы, в которых плавали микроскопические крупинки песка и что-то ещё — крошечные, полупрозрачные чешуйки, переливающиеся в скудном утреннем свете. Следы вели от входной двери к дивану и обрывались у его ног. Бен проследил их взглядом в обратную сторону — и увидел, что дверь приоткрыта на пару дюймов, а в щель тянется узкая полоска тумана, ленивая и цепкая, как язык животного, пробующего воздух. Он точно помнил, что закрывал дверь. Он помнил, как проверял замок, дважды, может, трижды, и слышал, как язычок вошёл в паз с глухим, окончательным щелчком. Он помнил, как привалился к двери спиной и стоял так несколько минут, слушая тишину. И всё же дверь была открыта.

Он подошёл и захлопнул её, на этот раз повернув ручку до упора и подёргав для верности. Засов был старым, чугунным, с гравировкой в виде якоря — Бен заметил её только сейчас. Якорь был обвит цепью, и цепь эта складывалась в буквы. Он наклонился ближе и разобрал: «ДЕРЖИСЬ». Не «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ», не «БЛАГОСЛОВИ ГОСПОДЬ ЭТОТ ДОМ», а «ДЕРЖИСЬ» — коротко, мрачно, как приказ. Тётя Маргарет, судя по всему, была женщиной, которая не тратила слов зря. Бен провёл пальцем по буквам и отдёрнул руку: металл был ледяным. Не просто холодным — обжигающе ледяным, словно его только что вынули из морозильной камеры. Хотя в доме было душно и влажно.

Туман снаружи был всё таким же густым, хотя по времени близился полдень. Сквозь грязное стекло Бен смутно различал очертания пирса внизу, у подножия холма, — чёрные сваи, торчащие из серой воды, как рёбра полузатопленного скелета. Вода была неподвижной, маслянистой, и отражала небо так скупо, что казалась не водой, а ртутью. Он отвернулся от окна и заставил себя заняться домом. Первым делом — кофе. Если в этом доме и было что-то, способное вернуть его к жизни, то это должен был быть кофе.

Кухня встретила его запахом плесени и старого жира. Бен открыл шкафчики один за другим: банки с консервацией, пакеты с мукой, в которой завелись жучки, коробка с солью, коробка с сахаром (он попробовал — на этот раз сахар был сахаром), жестяная банка с надписью «КОФЕ», выведенной от руки. Внутри действительно был кофе — молотый, сухой, пахнущий на удивление прилично. Он нашёл джезву в шкафу над плитой, старую, медную, с длинной деревянной ручкой, и поставил её на конфорку. Плита была газовая, но газ, кажется, давно перекрыли — горелка не зажигалась, сколько он ни щёлкал колёсиком. Он выругался сквозь зубы и принялся искать спички.

Спички нашлись в ящике с ложками и вилками, который выдвинулся с таким скрипом, словно его не открывали лет десять. Но внутри было чисто, аккуратно, и ножи лежали в специальном отделении, а вилки — в другом, и всё это было застелено старой газетой, пожелтевшей и ломкой. «ПРОМИС-ФОЛЛС ГАЗЕТТ», — прочитал Бен заголовок. — «ТРАГЕДИЯ НА ФЛОТЕ: ОДИННАДЦАТЬ ШХУН ПРОПАЛИ БЕЗ ВЕСТИ». Дата — 19 октября 1952 года. Он хотел взять газету, развернуть, прочитать, но джезва начала закипать, и он отвлёкся.

Кофе получился горьким и слишком крепким, но это было то, что нужно. Бен пил его стоя, облокотившись о буфет, и разглядывал кухню. Она была маленькой, но уютной — или была бы уютной, если бы не странное чувство, что за ним наблюдают. На подоконнике стояла банка с заспиртованными огурцами, в которой плавало что-то бледное и сморщенное. Он подошёл ближе и тут же пожалел об этом: в мутном рассоле, среди укропных зонтиков и зубчиков чеснока, плавал не огурец. Это было что-то другое. Маленькое, размером с детский кулачок, с пятью отростками, отдалённо напоминавшими пальцы. Бен отшатнулся и задвинул банку за занавеску. Решил, что разберётся с этим позже. Или никогда.

Он вышел на задний двор — просто чтобы глотнуть воздуха, который, как он надеялся, будет чище, чем в доме. Двор был запущен до состояния маленьких джунглей: бурьян поднимался по пояс, кусты жимолости разрослись в колючую изгородь, а старая каменная дорожка уходила в заросли крапивы. В углу участка, прислонённый к покосившемуся сараю, ржавел остов старого «Шевроле» без колёс. Капот был открыт, и в двигателе свила гнездо какая-то птица — Бен видел солому и пух, торчащие между цилиндрами. Он подошёл ближе, просто из любопытства, и заметил на ржавом крыле надпись, выведенную пальцем по пыли: «НЕ УЕЗЖАЙ». Буквы были свежими, чёткими — их оставили недавно, может, вчера, может, сегодня ночью. Он огляделся. Никого. Только туман, цепляющийся за ветки кустов, да далёкий крик чайки, похожий на детский плач. Он поспешил вернуться в дом.

Дом был большой, гораздо больше, чем требовалось одинокому писателю без семьи и перспектив. Бен решил, что нужно хотя бы бегло осмотреть его при свете дня — вчера вечером он просто рухнул на диван, не разбирая дороги. Он обошёл гостиную, столовую с длинным дубовым столом, на котором стоял канделябр с оплывшими свечами, маленькую библиотеку, заставленную книгами в кожаных переплётах. Книги пахли пылью и временем, и корешки их были на латыни — Бен разобрал только «De Profundis» и что-то про «Mare Incognitum». Он провёл пальцем по корешкам, и те отозвались глухим, ворчливым шорохом, словно потревоженные звери. В углу библиотеки стояло пианино с пожелтевшими клавишами, и когда Бен случайно задел крышку локтем, инструмент издал низкий, вибрирующий звук, который прокатился по комнате и затих не сразу, а словно ушёл в стены. Он отдёрнул руку. Ему не понравилось, как задрожали половицы под ногами в ответ.

На втором этаже было четыре спальни и ванная. Бен заглянул в каждую: кровати застелены, подушки взбиты, на тумбочках — пустые графины и подсвечники. Всё было готово к приёму гостей, которые не приехали. В спальне тёти Маргарет — самой большой, с эркером, выходящим на океан, — на туалетном столике стояла фотография в серебряной рамке.

Бен взял её в руки. С фотографии на него смотрела женщина с суровым, неулыбчивым лицом и такими же тёмными глазами, как у него. Рядом с ней стоял мальчик лет десяти, с серьёзным лицом и книгой в руках. Бен перевернул рамку. На обороте было написано: «Маргарет и Бенджамин, июль 1987». Он вспомнил это лето — смутно, фрагментарно, как вспоминают сон через много лет после пробуждения. Запах соли, крики чаек, старая лодка у пирса, и тётя Маргарет, которая говорила: «Ты похож на своего деда, Бенни. У тебя такие же глаза. Такие же руки. Только не пиши о море. Обещай мне, что не будешь писать о море». Он тогда пообещал. И забыл об обещании на тридцать с лишним лет.

Лестница на чердак обнаружилась в дальнем конце коридора, за дверью, которую он сперва принял за стенной шкаф. Дверь была не заперта, но открывалась с сопротивлением, словно кто-то давил на неё с той стороны, — Бену пришлось навалиться плечом, и когда створка наконец поддалась, он едва не упал, ввалившись в узкий проём. Ступеньки скрипели под его весом, и каждый скрип звучал по-разному: нижняя — как всхлип, вторая — как сухой кашель, третья промолчала, и это молчание испугало его больше всего. Он поднялся на чердак и выпрямился под скошенным потолком, с которого свисали пучки сушёных трав, обмотанные нитками с бусинами — лаванда, шалфей, розмарин, какие-то растения, которых Бен не узнавал. Пахло пылью и сухой травой, но под этим запахом прятался другой — затхлый, влажный, какой бывает в трюме старого корабля. Пахло солью и деревом, долго пролежавшим в воде.

В углу, под слуховым окном, затянутым паутиной, стоял сундук. Не старый обитый жестью дорожный кофр, не бабушкин бельевой комод — настоящий морской сундук с потускневшими медными петлями, на которых зеленела окись. Дерево было тёмным, почти чёрным, и на нём проступали разводы соли — словно сундук когда-то побывал на дне океана и его вытащили обратно. Крышка была закрыта, но не заперта, и на ней кто-то выцарапал ножом два слова: «ЭДВАРД КРОУ».

Буквы были неровными, но глубокими, врезанными в дерево с такой силой, что края борозд пожелтели и занозились. Дед. Бен опустился на колени перед сундуком, и половицы под ним жалобно застонали, а пыль поднялась в воздух и затанцевала в луче света, пробивавшемся сквозь паутину окна. Он поднял крышку. Петли не скрипнули — они открылись беззвучно, словно ждали этого момента.

Первым, что он увидел, был дневник. Толстая тетрадь в кожаном переплёте, стянутая ремешком с медной пряжкой. Кожа была тёмно-коричневой, почти чёрной, и на ней проступали разводы — не то от воды, не то от времени. Рядом лежала коробка из-под сигар, старая, деревянная, с выцветшей этикеткой, на которой улыбался толстощёкий моряк с трубкой в зубах. И ещё там были карты — свёрнутые в трубку навигационные карты, перетянутые бечёвкой, — и компас. Компас был старым, латунным, с треснувшим стеклом, и его стрелка не указывала на север. Она медленно вращалась по кругу — раз в несколько секунд описывая полный оборот, — словно не могла решить, в какой стороне опасность.

Бен взял дневник. Кожа была холодной и чуть влажной на ощупь, как кожа змеи. Он отстегнул пряжку и открыл наугад, где-то посередине. Страницы были плотными, желтоватыми, с неровными краями — видимо, дед вырывал их из какой-то другой тетради и вшивал сюда. Почерк был мелким, убористым, с наклоном влево, и буквы цеплялись друг за друга, как утопающие. Бен поднёс страницу к свету и начал читать.

«Туман пришёл в три часа пополуночи. Мы думали, это обычный туман, из тех, что наползают с Ньюфаундленда и висят по двое суток. Но этот был тёплый. И он дышал. Я стоял у штурвала и чувствовал, как он затекает в ноздри, в рот, в уши, и в голове у меня зазвучали голоса. Они говорили не словами, а чувствами. Голод. Такой голод, какого я не знал с детства, когда мать запирала меня в подполе на весь день. Но это был не мой голод. Это был голод того, что лежит на дне и ждёт».

Бен перевернул страницу, затем ещё одну. Записи становились всё более бессвязными. Даты исчезли. Почерк портился — буквы плясали, наползали друг на друга, строки загибались вверх и вниз. На полях появились рисунки — спирали, круги, фигуры, похожие на рыб с человеческими глазами. Одна из страниц была покрыта единственной фразой, написанной печатными буквами и обведённой несколько раз, пока ручка не прорвала бумагу: «ОНО ПРОБУЕТ НАС НА ВКУС». Чернила здесь были другого цвета — не выцветшие синие, а бурые, с ржавым оттенком. Бен поднёс страницу к лицу и понюхал. Пахло железом. Кровь. Дед писал это кровью.

Он захлопнул дневник. Ремешок выскользнул из пальцев, и пряжка звякнула о деревянную крышку сундука — звук был неожиданно громким в чердачной тишине. И тогда Бен осознал эту тишину. Она была неестественной, ватной, абсолютной — ни скрипа половиц, ни завывания ветра, ни крика чаек. Даже пыль перестала танцевать в луче света. Весь дом затаил дыхание. Ждал.

Он потянулся к коробке из-под сигар. Внутри лежали фотографии — стопка старых чёрно-белых карточек с зазубренными краями. Некоторые пожелтели, некоторые пошли пятнами сырости, некоторые были чистыми, словно их только вчера напечатали. На первой — рыболовная шхуна «Морская Звезда», гордость флота Промис-Фоллс, снятая у пирса в солнечный день.

Бен сразу узнал её по описаниям из дневника: высокая корма, две мачты, на борту — название, выведенное белой краской. Команда стояла на палубе: десяток мужчин в свитерах и зюйдвестках, и все они улыбались, кроме одного. Тот стоял с краю, высокий, с тёмными глазами и впалыми щеками, и смотрел не в объектив, а куда-то вбок, на воду. Бен перевернул карточку. На обороте тем же наклонным почерком, но более аккуратным, было написано: «Эдвард Кроу, капитан. Июнь, 1952». Он снова посмотрел на снимок. Дед был похож на него. Вернее, Бен был похож на деда — тот же разрез глаз, тот же изгиб рта, те же скулы. Только у капитана не было очков, а подбородок покрывала двухдневная щетина, делавшая его лицо жёстче, суровее. Бен провёл пальцем по изображению, и его передёрнуло — от фотографии исходил холод. Не физический, но ощутимый. Как от засова на двери.

Он отложил первое фото и взял следующее. И тут же выронил его.

Пальцы разжались сами собой, словно карточка обожгла кожу. Фотография упала на пол чердака лицом вверх, и Бен увидел её снова — уже не в руках, а на пыльных досках, — и она была ещё ужаснее, чем в первый момент. Тот же корабль. «Морская Звезда». Но снятый ночью, при свете прожектора — резком, безжалостном, вырывающем из темноты каждую деталь.

Палуба была покрыта чем-то тёмным, блестящим, что растекалось лужами и стекало в шпигаты. Фигуры людей лежали в этих лужах — переплетённые, изломанные, с неестественно вывернутыми конечностями, как у сломанных кукол. Они были мертвы. Все до единого. И на переднем плане, прямо перед объективом, лежало тело — мужчина с запрокинутой головой и открытым ртом, и Бен не сразу понял, что видит, а когда понял, желудок сжался в тугой, ледяной ком. Рот был забит не зубами, не языком — чем-то белым, клочковатым, светящимся в темноте. Сгустками тумана.

Он отшатнулся от сундука, ударился затылком о низкую балку и зажмурился от боли. Перед глазами поплыли красные круги. Но картинка уже впечаталась в сетчатку: мёртвое лицо, разорванный рот, белые клочья внутри — не пена, не рвота, а что-то, что продолжало светиться даже на фотографии, даже спустя семьдесят лет. Что-то живое. И тогда пришёл вкус.

Он возник не во рту — глубже, в гортани, в пищеводе, словно Бен только что проглотил ложку тухлой устрицы. Солёный. Гнилостный. Сладковатый, с металлическим послевкусием — как кровь, но не кровь. Так пахнет океан во время «красного прилива», когда водоросли отравляют воду и дохлая рыба всплывает брюхом вверх на мили вокруг. Вкус был настолько реальным, настолько всеобъемлющим, что Бен согнулся пополам, и его вырвало — прямо на пыльный пол чердака, на фотографию, на дневник. Желудок выворачивало снова и снова, хотя ел он в последний раз сутки назад, и вместе с желчью из горла выходила какая-то густая, тягучая субстанция, прозрачная, но с зеленоватым отливом. Она светилась. Слабо, едва заметно — но светилась тем же болотным светом, что и клочья тумана на фотографии.

Когда спазмы прекратились, он стоял на четвереньках, хватая ртом спёртый воздух, и слышал, как в висках стучит кровь — часто, громко, как тамтам. Горло саднило. В носу стоял запах гнили. Он вытер рот рукавом и посмотрел на лужу перед собой — она уже впиталась в дерево, оставив только тёмное пятно и горстку мокрой пыли. Фотография, на которую его вырвало, была чистой. Ни следа. Ни капли. Словно ничего не было.

Бен не помнил, как спустился с чердака. Не помнил, как миновал лестницу со ступеньками-всхлипами и как оказался в ванной на первом этаже. Ванная была маленькой, облицованной белым кафелем, который местами пожелтел и пошёл трещинами. Над раковиной висело зеркало — старое, в тяжёлой дубовой раме, с серебряной амальгамой, которая местами потемнела и пошла пузырями. Собственное отражение показалось Бену чужим: лицо бледное, с сероватым отливом, губы синеватые, под глазами залегли тени, которых не было вчера. Он выглядел так, будто не спал неделю. Или будто провёл неделю под водой.

Он включил воду. Кран задрожал, загудел, и из него потекла рыжая струя, которая постепенно стала прозрачной. Бен набрал воды в ладони и плеснул в лицо. Вода была ледяной и солёной, почти как морская, и щипала глаза сильнее, чем следовало. Он полоскал рот снова и снова, но вкус никуда не уходил. Он просто затаился где-то в глубине, у корня языка, в мягких тканях нёба, как зверь, который ждёт темноты, чтобы снова дать о себе знать. Бен прополоскал рот в четвёртый раз и поднял глаза к зеркалу.

За его плечом, в дверном проёме ванной, стоял туман.

Не клуб, не облако — фигура. Человеческая, сотканная из серых, медленно перетекающих прядей. У неё были плечи, руки, голова — всё размытое, нечёткое, как фотография не в фокусе. На месте глаз горели два сгустка более тёмного, более плотного тумана, и они светились — слабым, болотным, знакомым светом. Бен не дышал. Он смотрел в зеркало, не в силах отвести взгляд, и чувствовал этот взгляд кожей — холодный, липкий, скользящий по затылку и позвоночнику, как ледяной палец. Фигура не двигалась. Просто стояла и смотрела. Прошла секунда, может, пять, может, минута — время растянулось и лопнуло, как резиновый жгут.

Бен, всё ещё глядя в зеркало, медленно, не оборачиваясь, протянул руку к выключателю. Пальцы нащупали гладкий пластик. Он нажал.

Лампа над раковиной вспыхнула и тут же погасла с сухим треском. Но в ту долю секунды, пока горел свет, Бен увидел — не в зеркале, а в самом стекле, в самой амальгаме, в тёмной глубине посеребрённого стекла, — что фигура за его спиной не отступила. Она подалась вперёд. Приблизилась. Её лицо — или то, что было на месте лица, — оказалось в нескольких дюймах от его затылка. И там, где у человека был бы рот, туман раскрылся чёрной, бездонной щелью, из которой пахнуло солью и гниением. А потом свет погас окончательно, и наступила темнота — не считая двух болотных огоньков, которые ещё несколько мгновений висели в воздухе, а потом погасли и они.

Бен стоял в кромешной тьме, вцепившись в холодный край раковины, и слушал. В тишине дома что-то медленно, тяжело спускалось по лестнице с чердака, и каждая ступенька издавала свой особенный звук. Всхлип. Кашель. Молчание. Всхлип. Кашель. Молчание. Шаги стихли на втором этаже. Потом — на первом, прямо за дверью ванной. А потом наступила тишина. Долгая. Густая. Затаившая дыхание.

Он не помнил, сколько времени прошло, прежде чем он заставил себя выйти в коридор. Сначала — просунуть руку в щель, нащупать стену. Потом — шаг, ещё шаг, и вот он уже стоит в коридоре, и вокруг темнота, и только из гостиной пробивается слабый, серый свет сквозь пыльное окно. Шаги стихли. В доме снова было тихо, только ветер снаружи наконец-то подал голос — заунывный, долгий стон, от которого дребезжали оконные рамы и шевелились занавески. Бен на ощупь добрался до гостиной, нашёл на подоконнике коробок спичек — тот самый, что заметил утром, — и дрожащими пальцами зажёг одну.

Огонёк осветил комнату. Кресло тёти Маргарет, пустое. Пианино с пожелтевшими клавишами, молчащее. Ковёр с вытертым узором. И входная дверь. Снова открыта. Настежь. На пороге, на выцветшем коврике с надписью «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ» — буквы вытерты почти до неразличимости, — лежала горсть мелкой рыбьей чешуи, мокрой и блестящей, и обрывок старой, истлевшей рыболовной сети, той самой, которую он видел вчера на перилах веранды. Чешуя была тёплой. Он не прикасался к ней, но чувствовал тепло, исходящее от неё, — слабое, влажное, как от живого существа.

Спичка догорела до пальцев, обожгла кожу, и Бен выронил её. Огонёк упал на пол и погас, оставив его в темноте, один на один с запахом океана и вкусом тумана, который теперь, казалось, пропитал всё — и стены, и воздух, и его собственную кровь. Он стоял в темноте и думал, что нужно закрыть дверь. Нужно запереть её на засов. Нужно найти свечу, зажечь свет, сделать хоть что-то. Но вместо этого он подошёл к окну и выглянул на улицу.

Внизу, у подножия холма, туман на мгновение разорвался, открыв полоску чёрной воды и остов какого-то судна, полузатопленный и ржавый, но видимый так чётко, словно находился не в миле от берега, а прямо под окнами. Судно лежало на боку, вросшее в песок и камни, и его иллюминаторы светились тусклым, подводным светом — тем самым, болотным, который Бен уже видел в глазах туманной фигуры. Он смотрел на корабль, пока туман не сомкнулся снова, и в голове у него крутилась одна-единственная мысль: он даже не знает, где именно погиб дед.

Он не знает, что случилось с флотом. Он не знает, почему школа закрыта с 1952 года, почему рыбаки отворачиваются при упоминании фамилии Кроу, почему Джулиан Финч говорит о запахах и тумане так, словно это живые существа. Но фотографии знают. И дневник знает. И что-то в этом доме — что-то, что прячется на чердаке, в сундуке, в банках с заспиртованными огурцами, — очень хочет, чтобы он узнал тоже.

Бен отошёл от окна, на ощупь закрыл дверь, задвинул засов — «ДЕРЖИСЬ», — и в темноте гостиной, не зажигая больше спичек, начал собираться. Ему нужно было в город. Нужно было найти кого-то, кто расскажет правду. Или хотя бы даст ему фонарик.

Глава 3. Мёртвый улов

Порт Промис-Фоллс встретил Бена запахом дохлой рыбы и дизельного топлива — запахом настолько густым и въедливым, что, казалось, им пропитались даже облака, низко нависшие над водой. Он оставил машину на гравийной стоянке у пирса, заглушил двигатель и несколько минут сидел, глядя сквозь лобовое стекло на серую, подёрнутую рябью воду. Дворники оставили на стекле дугообразные разводы, и в этих разводах мир казался искажённым, словно отражение в старом зеркале. Бен потянулся к бардачку, достал помятую пачку сигарет — он бросил три года назад, но сейчас, в этом городе, в этом тумане, старая привычка показалась единственным якорем. Зажигалка щёлкнула раз, другой, третий, но пламя не появилось. Он выругался, бросил сигареты обратно и вышел из машины.

Ветер здесь, у воды, дул не переставая — холодный, пронизывающий, пахнущий йодом и гниющими водорослями. Он гнал над поверхностью рваные клочья тумана, которые цеплялись за мачты и сваи, как грязные бинты. Бен сунул руки глубоко в карманы куртки и пошёл вдоль причалов, горбясь под порывами. Стоянка была почти пуста — только пара ржавых пикапов, старый «Форд» с разбитой фарой да его собственный «Субару», который здесь, среди этой запустелости, выглядел неуместно новым.

У въезда на пирс висела доска объявлений, заклеенная выцветшими листовками: «ПРОПАЛА СОБАКА. Кличка Барни. Окрас рыжий. Вознаграждение», «ПРОДАЁТСЯ ЛОДКА. Без мотора. Звонить вечером», «СОБРАНИЕ РЫБОЛОВЕЦКОГО КООПЕРАТИВА. Отменено до особого распоряжения». Последняя была свежее остальных — бумага ещё не пожелтела, — и кто-то обвёл дату красным маркером. 19 октября. Сегодня. Бен задержал взгляд на листовке, потом двинулся дальше.