Ахтиар

Не дожидаясь моего ответа, она шагнула вперёд и крепко, но осторожно обняла меня, прижавшись щекой к моей куртке. Я почувствовал, как её плечи чуть вздрагивают — не от холода, а от напряжения, от того, что она столько держала в себе. И в этом объятии было не столько желание утешиться, сколько попытка передать мне всю свою тревогу, все свои невысказанные «пожалуйста, вернись».

— Ты только… — прошептала она мне в куртку, так тихо, что, если бы вокруг не было этого привычного рыночного гама, я бы, наверное, услышал, как бьётся её сердце. — Ты только осторожнее там, ладно? Там ведь всякое бывает… И если можно, не лезь на рожон. Ради Кирюхи… И ради меня.

Я положил ладонь ей на спину, чуть крепче прижал к себе, давая понять, что слышу. Что всё понимаю. Что не забуду.

— Ладно, — тихо сказал я. — Обещаю. Буду смотреть в оба.

Она чуть отстранилась, быстро, почти судорожно провела ладонью по глазам — будто смахивала не слёзы, а просто соринку, — и вдруг улыбнулась. Улыбка вышла немного кривой, натянутой, но в ней было столько старания быть сильной, что у меня что‑то сжалось в груди.

— Вот и хорошо, — выдохнула она, снова становясь той самой Настёной, которую знали все в Ахтиаре: бойкой, упрямой, не дающей спуску никому. — А то я тут себе уже такое напридумывала… — Она рассмеялась, но смех прозвучал звонко, чуть надтреснуто, как тонкий лёд, который вот‑вот треснет. И тут же, не давая мне ничего ответить, быстро чмокнула меня в щёку — так, будто это был не жест прощания, а просто озорная шалость. — Всё, иди! А то опоздаешь, и Антонов опять будет ворчать, что из‑за тебя весь план летит к чертям.

И она развернулась и пошла прочь, быстро, почти бегом, ловко лавируя между прилавками и людьми, будто хотела как можно скорее скрыться, пока я не успел заметить, как дрожат её плечи. Через пару шагов она обернулась, только на мгновение — бросила короткий взгляд через плечо, убедилась, что я всё ещё стою и смотрю ей вслед, и снова нырнула в толпу, растворилась среди чужих спин и криков торговцев.

Я постоял ещё секунду, чувствуя на щеке тепло её прикосновения, и медленно поправил рюкзак. Пальцы сами нащупали застёжки, проверили, всё ли на месте — привычный ритуал, который помогал собраться, когда внутри всё ещё дрожало от чужого, но такого близкого страха.

Вспомнив, что ещё нужно найти еду, я снова двинулся вперёд. Немного позже мне всё‑таки удалось отыскать нормальную, небитую банку тушёнки и ещё парочку банок консервированной рыбы. Взглянув на часы, я отправился к Восточному порталу: до выхода на поверхность оставалось около сорока минут, а мне ещё предстояло надеть защитный костюм и тщательно его проверить.

Пройдя мимо лестницы, ведущей на второй ярус, я вышел к длинному и несильно освещённому тоннелю, который вёл к Восточному порталу. До места назначения идти было не больше пяти минут. С каждым шагом гул рынка становился тише, растворялся где‑то позади, уступая место другой тишине — тяжёлой, предвещающей выход наружу, туда, где воздух был другим, где каждый вдох стоил усилий, а каждый шаг мог стать решающим.

Дойдя до тамбура для очистки ОЗК, я шагнул внутрь — и будто попал в другой мир: здесь даже воздух звучал иначе, глухо и ровно, без рыночного гама и криков. Пахло озоном, старым пластиком и чуть‑чуть — металлической пылью. Я взял свой костюм, привычно ощупал швы, будто они могли за ночь расползтись сами по себе, и начал натягивать его, попутно герметизируя стыки скотчем. Движения были отточены до автоматизма: пальцы сами находили нужные места, не тратя ни секунды впустую. Когда всё было готово, я присел на табуретку в углу — такую расшатанную, что казалось, она держится на одной гордости — и стал дожидаться товарищей.

Они не заставили себя долго ждать. Буквально через десять минут в проёме появились эти двое закадычных дружбанов. Ещё издалека я услышал Валеркин голос — он, ухахатываясь, рассказывал какую‑то байку так, будто от этого зависела судьба всего Ахтиара.

— …и вот он, значит, стоит, весь такой важный, с дозиметром, а дозиметр ему и пищит: «Ты, братец, уже не сталкер, ты — радиация!» — Валерка хохотнул, довольный собственной шуткой, и тут же заметил меня. — О, Лёха! А мы думали, ты тут уже в костюм врос и стал единым целым с герметизацией! Ну как, не потеешь ещё под всеми этими слоями?

Антонов шёл следом, спокойный, как скала в шторм, и только уголки его губ чуть подрагивали, будто он пытался удержать улыбку, но не хотел, чтобы это выглядело как слабость.

— Не слушай его, — спокойно бросил Антонов, остановившись рядом и окинув мой костюм быстрым, цепким взглядом профессионала. — У тебя всё нормально затянуто? Стык на плече не гуляет?

— Всё по норме, — ответил я, кивнув. — Скотч свежий, швы не дышат.

Валерка театрально закатил глаза.

— Ну вот, опять эта серьёзность… «По норме», «не дышат»… Мы тут, можно сказать, на свидание собираемся, а не в рейд. Может, мне ещё перед Писклей реверанс сделать? Или цветы ей прихватить — вдруг у неё сегодня настроение хорошее?

— Если прихватишь цветы, она их съест, — сухо заметил Антонов. — Вместе с тобой. Так что лучше патроны. Их хоть не жалко.

— Вот спасибо, друг, — пробурчал Валерка, натягивая костюм с видом человека, которого заставляют надевать школьную форму в сорок лет. — А я‑то надеялся, что у нас сегодня культурный выход: экскурсия по руинам, фото на память…

— Культурный выход у тебя будет, когда Сергеич выслушает твои байки вместо отчёта, — хмыкнул я, проверяя застёжки. — Так что давай без лирики. Время идёт.

Антонов молча кивнул, достал сигарету и прикурил, прикрывая огонёк ладонью — не от ветра, а скорее по привычке, будто даже здесь, в замкнутом пространстве, нужно было беречь искру. Мы с Валеркой сделали то же самое. Сигаретный дым поплыл по тамбуру, смешиваясь с запахом резины и металла, и на несколько секунд всё замерло: ни шуток, ни подначек, ни ворчания — только тихое потрескивание тлеющей бумаги и наши мысли, уходящие каждая в свою сторону.

Валерка затянулся, выдохнул и вдруг тихо, почти серьёзно сказал:

— Знаете, иногда мне кажется, что мы эти сигареты не курим, а… как бы это сказать… жертвуем. Типа: «Держи, судьба, одну сигарету, только не подкидывай нам сегодня Писклю и засады, ладно?»

Антонов хмыкнул, но в этом звуке не было насмешки — скорее согласие.

— Работает, — коротко бросил он. — Пока что.

Я улыбнулся краем губ. В этой традиции было что‑то правильное: не молитва, не заклинание, а просто три человека, которые знают, что впереди может быть плохо, и дают себе минуту тишины, чтобы собраться.

— Ладно, — сказал я, раздавив окурок о край металлической подставки. — Пора.

Валерка вздохнул, будто его лишили последнего удовольствия, и потянулся к противогазу.

— Эх, а я‑то думал, посидим ещё, подумаем о вечном… Ну, о том, например, почему в этом мире мутанты есть, а нормальных консервов — нет. Несправедливость какая‑то.

Антонов уже надевал свой противогаз, но перед тем, как защёлкнуть крепление, посмотрел на него строго, но без злости:

— Потому что нормальные консервы кончились в первый год. А мутанты размножаются. Так что давай без философии. Нам ещё до бухты дойти надо.

Мы поправили снаряжение, проверили друг у друга крепления, и в этой молчаливой проверке было больше доверия, чем в любых клятвах. Антонов подошёл к гермодвери, взялся за длинную, проржавевшую ручку, и на секунду замер — будто прислушивался к тому, что ждало нас по ту сторону. Потом резко повернул.

Дверь скрипнула, как старая легенда, и в тамбур ворвался ветер — холодный, резкий, пахнущий пылью, металлом и чем‑то бесконечно далёким от всех этих бетонных стен

Ведь если задуматься, то каждый рейд — это не просто вылазка, а настоящая схватка с судьбой, где ставка — твоя жизнь и жизни тех, кто тебе дорог. Никто из нас троих не мог наверняка сказать, что ждёт за следующим поворотом, чем закончится очередная вылазка и какая тень притаилась в руинах, готовая разорвать тишину рёвом или выстрелом. Может, засада белобрысого — его люди умеют сливаться с развалинами, будто сами стали частью этого мёртвого города. А может, из темноты вынырнет тварь, для которой человек — всего лишь лёгкая добыча. Даже полный боекомплект, тяжёлый бронежилет и противогаз не давали никакой гарантии: в этом мире смерть подкрадывалась не только с дула автомата, но и из-за угла, из густой тени, из самой тишины, которая вдруг становилась слишком густой, слишком неподвижной.

И всё же мы выходили. Снова и снова. Шли навстречу ветру, который нёс запах гари и чужой крови, навстречу темноте, в которой прятались чудовища, навстречу опасностям этого погибшего мира — будто бросали ему вызов, шаг за шагом стирая подошвы по битому асфальту.

В такие минуты, когда сердце билось где-то в горле, а пальцы чуть крепче сжимали приклад, я всегда возвращался мыслями в свой первый день в Ахтиаре. Перед глазами вставали те самые тёмные тоннели — узкие, сырые, пропахшие плесенью и страхом. Тогда казалось, что сама тьма здесь живая, что она дышит, прислушивается, ждёт, когда ты дрогнешь. Я вспоминал Настю и Кирилла — их детские, до боли испуганные лица, когда мы впервые оказались в этих бетонных катакомбах. В их глазах читался не просто страх, а полное непонимание: как мир мог рухнуть за считанные часы, как улицы, по которым они бегали после школы, превратились в ловушки, где каждый шорох грозил смертью.

Тот момент, когда они доверились мне, врезался в память навсегда. Это было не слово, не клятва — просто Настя тихо взяла меня за рукав, а Кирилл молча прижался к моей спине, будто я был единственной стеной между ними и этим обезумевшим миром. С того дня они стали моей семьёй.

Перед внутренним взором, словно кадры старой, чуть дрожащей плёнки, проносились обрывки их детства: нелепые шалости, смех, который в этих коридорах звучал почти вызывающе, слёзы, когда ломалась какая-нибудь мелочь, казавшаяся теперь бесценной, и улыбки — редкие, но оттого ещё более яркие, как вспышки света в кромешной тьме. Они искренне удивлялись вещам, которые давно стали для остальных просто утилитарными: обычной лампочке, кружке без сколов, пачке соли. Для них это было чудом, осколком прежней жизни, и в их восхищении я вдруг заново учился видеть красоту в мелочах.

Я помнил первую любовь Насти — ту самую, когда она то смеялась, то вдруг начинала плакать без причины, когда капризничала и хлопала дверью, а потом тихо возвращалась и просила прощения. Помнил её истерики и эти отчаянные побеги в тёмные коридоры Ахтиара — будто она хотела спрятаться от самой себя, от взросления, которое навалилось слишком рано. И каждый раз я шёл за ней, находил её в полумраке, садился рядом и просто молчал, пока дрожь не уходила из её плеч.

А ещё я помнил первый дозор Кирюхи на Нулёвке. Тогда я взял его с собой не из жалости и не из снисхождения — мне нужен был напарник, который не подведёт. И в первый же день, когда из темноты поползли Зубастые, он дрогнул. Я видел этот страх в его глазах — острый, почти парализующий. Но потом случилось то, что навсегда изменило мальчишку: когда один из мутантов метнулся ко мне, а я на секунду потерял бдительность, задремав от усталости, Кирилл бросился вперёд с ножом. Не с автоматом, не с гранатой — с простым кухонным ножом, который таскал с собой как талисман. В тот миг в нём проснулась не детская отвага, а настоящая, стальная решимость. Он заслонил меня, не думая о себе, и этот порыв стоил больше любой выучки.

Ради этих воспоминаний, ради каждого драгоценного момента их жизни — даже самого будничного, вроде чашки остывшего чая или тихого разговора перед сном — я шёл до конца. В самые страшные минуты, когда казалось, что выхода нет, я цеплялся за эти образы: за смех Насти, за упрямый взгляд Кирилла, за их доверие. Они были моим якорем, моей причиной возвращаться. И пока они ждали меня в этих бетонных стенах, я не имел права сдаться. Ни перед тварями, ни перед людьми, ни перед самой судьбой.

Луна висела в небе, как тусклый осколок зеркала — неполная, равнодушная, будто и не хотела освещать эту землю. Звёзды горели холодно, ровно, без всякого тепла, словно крошечные ледяные иглы, вонзившиеся в чёрное полотно неба. Они напоминали те самые новогодние огоньки из прошлой жизни — только теперь в их свете не было праздника, лишь горькая память о чём‑то навсегда утраченном.

На поверхности стояла гробовая тишина — такая плотная, что казалось, её можно потрогать. Лишь изредка её разрывал ветер: он выл тонко, протяжно, будто оплакивал всё, что здесь когда‑то жило и теперь обратилось в руины. Этот вой проникал под кожу, минуя слои защиты, и холодил до самых костей.

Холод был не просто морозом — он был осязаемым, вязким, будто сама ночь пропиталась льдом. Он пробирался сквозь швы костюма, находил малейшие щели, касался кожи зябкими пальцами. Даже сквозь плотную ткань чувствовалось, как воздух цепляется за каждую неровность, тянет вниз, заставляет плечи невольно подниматься, будто в попытке укрыться. По телу то и дело пробегали мурашки — не от страха, а от этого безжалостного, всепроникающего холода.

Мы зажгли фонари. Их узкие лучи ударили в темноту, как клинки, но тут же растворились в ней, не в силах разогнать густую тень. Свет выхватывал из мрака куски асфальта, трещины, острые края, обломки прошлого мира — и тут же отступал, оставляя за собой ещё более плотную тьму.

Спуск от Восточного портала к долине был не крутым, но обманчиво спокойным. Асфальт растрескался, пошёл глубокими разломами, и в этих щелях пряталась опасность: шагнешь чуть в сторону — и нога уйдёт в пустоту. Мы ступали тихо, аккуратно, почти не дыша, будто боялись спугнуть саму тишину. Каждое движение было отточено до автоматизма, превращено в ритуал, где нет места спешке и нет права на ошибку.

Впереди шёл Антонов. Его фонарь вычерчивал на земле неровный круг света, и в этом круге всё выглядело особенно хрупким: каждый камешек, каждая трещина казались ловушкой. Антонов всматривался в каждый подозрительный предмет, в каждую тень, будто пытался прочесть в них предупреждение.

За ним шёл я. Мои глаза скользили по сторонам, выхватывая из темноты силуэты руин, обрывки проводов, поваленные столбы — всё, за чем могла прятаться угроза. Но главное внимание я держал над головой: небо было чёрным, бездонным, и в этой черноте могли мелькнуть крылья Пискли. Достаточно было одного резкого движения, одного неверного звука — и она обрушится сверху, как приговор.

Валерка замыкал цепочку. Он прикрывал тыл, и в его молчании чувствовалась привычная бравада, скрывающая напряжение: он не шутил, не отпускал колкостей — сейчас было не до того. Только иногда слышался его тихий, сдержанный выдох, будто он пытался выпустить вместе с воздухом лишнюю тревогу.

По обеим сторонам дороги тянулся густой лес. В темноте его заросли казались сплошной стеной, непроницаемой, живой. Луч фонаря скользил по стволам, цеплялся за ветки, но не мог проникнуть глубже: тьма поглощала свет, не отдавая ничего взамен. В этом лесу водились лисы и зайцы — когда‑то обычные, а теперь мутировавшие. Немного, говорили одни. Достаточно, чтобы заяц мог сожрать лису, не моргнув глазом, — добавляли другие. И глаза у них были странные: слишком большие, слишком блестящие, будто в них отражался не свет, а сама пустота этого мира.

— Полсотни шагов, и мы на основной тропе, — тихо проговорил Антонов, чуть ускорив шаг. Его голос прозвучал непривычно глухо, будто даже слова здесь замерзали, не успев родиться.

Мы двигались вперёд, сливаясь с ночью, становясь её частью. Фонари чертили в темноте тонкие линии, и эти линии были единственной нитью, связывающей нас с реальностью. Всё остальное — тишина, холод, тьма — казалось чужим, враждебным, выжидающим. И в этом ожидании было что‑то древнее, безжалостное: будто сама земля затаила дыхание и смотрела на нас из темноты, проверяя, хватит ли нам сил пройти дальше.

— Полсотни шагов, и мы на основной тропе, — коротко бросил Антонов, чуть ускоряя шаг. Его голос звучал ровно, будто он не шёл по враждебной земле, а просто сверял маршрут с картой в голове.

— Ну хоть сегодня без лисят обошлось, — пробурчал Валерка сзади и, не удержавшись, хлопнул меня по плечу так, что костюм скрипнул. — А то в прошлый раз один такой «зайчишка» на меня смотрел, как будто я ему лично жизнь испортил. И знаешь, Лёха, у него даже взгляд был обиженный! Мол, где мои морковка и лужайка? Ну, я ему и говорю: «Браток, тут лужаек не завезли, зато есть радиация — бесплатно!»

— Заткнись, Валерка, — не повышая голоса, оборвал Антонов. Он даже не обернулся — просто сжал фонарь чуть крепче, и этого хватило, чтобы в воздухе повисла тяжесть. — Не на прогулку вышли. Хватит баек. Тут не анекдоты рассказывать надо, а ушами крутить.

— Бу‑бу‑бу, — тихо передразнил Валерка, но в этот раз без прежней бравады, скорее по привычке. И тут же понизил голос до шёпота: — Ладно‑ладно, молчу. Просто от тишины зубы сводит.

Мы подходили к основной тропе. До неё оставалось шагов семь — ровно столько, чтобы успеть сделать глубокий вдох, если бы кто‑то из нас посмел. Но никто не дышал полной грудью: воздух тут был не подарком, а проверкой на прочность.

И вдруг я заметил его — тёмный силуэт в небе, чуть впереди и выше, будто вырезанный из самой тьмы. Он двигался плавно, но с той самой хищной неторопливостью, которая хуже любой спешки.

— Тихо! — мой голос прозвучал жёстко, без лишних нот, как щелчок затвора. — Пискля! На двенадцать часов. Ложись. Сейчас.

Антонов среагировал первым — без суеты, без криков, просто упал на землю и распластался, сливаясь с асфальтом, как тень, которая наконец нашла своё место. Валерка последовал за ним, но на долю секунды замешкался, будто мозг ещё пытался найти в этой ситуации повод для шутки.

— Да чтоб тебя… — выдохнул он уже лёжа, уткнувшись в рукав костюма, и тут же затих, будто сам себе приказал: «Молчи. Сейчас нельзя».

Мы прижались к земле, замерли. Даже камни под нами, казалось, перестали быть просто камнями — они стали частью укрытия, частью этой вынужденной неподвижности. Пискля летела в нашу сторону, и её крик разрезал тишину, как ржавое лезвие. Звук был не просто громким — он проникал внутрь, цеплялся за нервы, заставлял тело хотеть вскочить, рвануть прочь, сделать хоть что‑то. Но мы лежали. Не шевелились. Даже не моргали.

Шум крыльев становился всё ближе, нарастал, будто сама ночь сжималась вокруг нас, выдавливая воздух. Кровь стыла в жилах, и это был не образ — это было физически: холод пробирался изнутри, сковывал мышцы, заставлял зубы сжиматься до скрипа.

«Хоть бы не почуяла. Хоть бы приняла за обломки. Хоть бы просто пролетела мимо», — крутилось в голове, как заклинившая пластинка.

У нас было оружие. Патроны. Даже граната — на самый крайний случай. Но все эти железки сейчас казались бесполезными, как игрушечные мечи против шторма. Пискля была покрыта твёрдой чешуёй — каждая пластинка перекрывала соседнюю, как черепица на крыше, которую не пробить ни пулей, ни осколком. Единственный шанс, о котором ходили легенды, — закинуть гранату прямо в пасть. Но чтобы это сделать, нужно было подпустить тварь вплотную, дать ей увидеть себя, услышать, почувствовать. Это был не план — это был приговор.

А ещё была история про бывалого сталкера, который якобы провернул этот трюк. Но тот же парень клялся, что видел наездника на восьминогой лошади без средств защиты — так что ему верили ровно наполовину. То есть вообще не верили.

Пискля парила над нами, кружила, будто чувствовала что‑то, но не могла ухватить суть. Её крик становился то тише, то снова взвивался, как будто она дразнила нас, проверяла, сломаемся ли мы, пошевелимся ли, выдадим себя хоть вздохом. Мы лежали неподвижно, даже старались не дышать глубоко — только короткими, почти незаметными вдохами, будто учились быть не людьми, а частью асфальта, частью ночи, частью тишины.

Глава 2

Пискля, мальчик, выстрел

Моё сердце колотилось так, будто пыталось пробить рёбра и сбежать куда‑нибудь подальше отсюда. Зависшая над нашими головами тварь даже не думала улетать — но и напасть не могла. Мы для неё сейчас были не людьми, а чем‑то неопределённым: то ли кучей мусора на асфальте, то ли частью пейзажа. И это было единственное, что нас спасало.

Пискля издавала звуки, от которых хотелось вывернуть себя наизнанку. Это был не крик и не вой — это было что‑то среднее, звук, который забирался в череп, как раскалённая спица, и начинал медленно, методично сверлить мозг. Она будто звала кого‑то, выла в темноту, но никто не отзывался. Пока.

Потоки воздуха от её крыльев поднимали опавшую листву, крутили её в медленном, безжалостном танце. Небольшие деревья поблизости гнулись, будто кланяясь, — и в этом было что‑то унизительное: природа подчинялась твари, не в силах сопротивляться.

Лежать было невыносимо. Каждая секунда превращалась в пытку: тело затекало, холод пробирался сквозь костюм, а этот звук — этот мерзкий, леденящий, сверлящий звук — не давал ни забыться, ни привыкнуть. Голова раскалывалась, пульсировала, и казалось, ещё немного — и мозг просто потечёт из ушей.

И вдруг Пискля замолчала. На одно короткое, хрупкое мгновение, будто набрала воздух перед прыжком. Боль отхлынула, и я успел сделать глоток настоящего, чистого воздуха — первого за эти бесконечные минуты. Но ненадолго.

Где‑то над вершиной горы раздался второй крик. Он был хриплее, тяжелее, будто кто‑то провёл ржавым гвоздём по стеклу. Этот звук не просто пронзил тишину — он её разорвал.

Дозвалась‑таки.

Вторая тварь повисла над нами, и по одному только голосу стало ясно: она крупнее. Намного крупнее. Её крик вибрировал в грудной клетке, отдавался в зубах, в костях, в каждой клетке тела, которая ещё помнила, что значит быть живой.

Какое‑то время они перекликались — поочерёдно, будто вели разговор, который мы не могли понять. Одна пищала, вторая вопля, и в этом хаосе звуков было что‑то жуткое, почти разумное: будто не звери перекликались, а два охотника договаривались о плане.

Потом одна из них сделала мощный взмах крыльями, оттолкнулась от воздуха и рванула вверх. Поток ударил нас в спины с такой силой, что я впечатался в асфальт, будто меня придавила бетонная плита. Рёбра застонали, лёгкие сжались, и на секунду показалось, что кости сейчас просто хрустнут, как сухие ветки.

Вторая проделала то же самое. Новый удар — ещё мощнее, ещё безжалостнее. Воздух вышиб из лёгких остатки дыхания, и я почувствовал, как из носа потекла тонкая, тёплая струйка. Кровь. Просто кровь. Ничего страшного, если не думать о том, что следующий удар может стать последним.

Валерка лежал рядом, уткнувшись лицом в рукав костюма. Даже он молчал — и это было, пожалуй, самым тревожным сигналом из всех. Когда Валерка молчит, значит, дело действительно плохо.

Какофония воплей не стихала, а нарастала, слой за слоем накладываясь на собственное эхо, пока не превратилась в сплошную, непрерывную стену звука. Хотелось вскочить, выхватить автомат и стрелять, стрелять, стрелять — неважно куда, лишь бы заглушить этот звук, лишь бы он прекратился. Или вскочить и бежать — бежать куда‑то в тишину, туда, где нет этого воя, где воздух не режет лёгкие, а мозг не плавится от вибраций.

Но я держался. Стиснул зубы, вцепился в землю пальцами и повторял себе, как заклинание: «Не двигайся. Не дыши. Не будь».

И тогда Антонов принял решение.

Он не крикнул, не подал сигнала — просто встал и бросился в чащу леса одним стремительным, точным рывком, будто всё это время не лежал, а был готов к прыжку. Валерка рванул следом, почти без заминки, будто только и ждал этого мгновения.

Мне не оставалось ничего, кроме как последовать за ними.

Реакция тварей была мгновенной. Они бросились за нами — с воплями, с рёвом, с таким яростным возбуждением, от которого стыла кровь. Но лес был нашим единственным союзником: деревья не давали писклям приблизиться, мешали крыльям, путали траекторию. Твари были огромны, мы — малы, и в этом было наше спасение.

Я бежал, и перед глазами мелькало всё: ветки, стволы, тёмные спины товарищей. Антонов двигался впереди — ровно, экономно, как будто заранее знал каждый поворот, каждый корень, каждую яму. Валерка бежал за ним, и в его движениях было что‑то почти звериное: неуклюжее, но мощное, как будто он не бежал, а летел, отталкиваясь от земли всем телом.

Он споткнулся. Упал. Покатился кубарем по склону, кувыркаясь через корни и палую листву, и я на секунду увидел его лицо за панорамным стеклом противогаза — мокрое от пота, с безумной, почти счастливой ухмылкой. Он вскочил, будто и не падал, и снова понёсся вперёд, не оборачиваясь.