Рыбка для медведя

Глава 4. Маккензи

Во тьме я слышала лишь всхлипывания девушки, и мне так хотелось пожалеть её. Очень сильно. Холод сковывал тело, мне виделось, что я покрылась коркой льда. Видела свои мёртвые глаза, обращённые в никуда.

Ты ничего в этой жизни не сделала, Маккензи…

“Ты просто дура, Мейси! Такая дура!”

Слышала смех Феоны, которая издевалась надо мной, сколько я помню.

Волосы тянуло, больно… больно… это мама стрижёт меня, потому что Феона спутала волосы в пластилине.

“Разве не весело, Мейси?”

Слишком медленная, слишком в себе.

“Смотри, Мейси!”

Я не хочу смотреть. Я не хочу. Не хочу… но она пихает мне в руки что-то, и меня пробирает от отвращения, из глаз текут слёзы.

И я вижу её пса, огромного ротвейлера, который рычал на меня, скалился и пугал.

Страшно и холодно.

Он рычит, и на кожу капает его слюна.

И с ней меня накрывает водой. Вода везде. Солёная, она попадает мне в рот, и я ничего не могу сделать, паника накрывает. Нет. Пожалуйста! Можно я уйду?

— Эй, – жуткий, леденящий кровь голос вытаскивает меня из ужаса, который я испытывала в видениях. Вытаскивает в другой ужас. Тот, который я испытываю наяву.

Я встретилась с его совершенно жестоким взглядом, колким и цепким. Взглядом хищника.

Мне конец. Он уничтожит меня, совершенно точно уничтожит. Но сначала…

Я не могу, просто не могу больше умолять, у меня не осталось сил, я не понимаю, в чём он меня обвиняет.

Картинки мёртвых тел всплывают перед глазами. Чудовище, которое я видела, не было человеком! Это был зверь! Один и второй. И… третий. И сейчас этот зверь смотрит в мои глаза.

Бездной.

Конечной точкой. Вот тут. И вот так. Моя смерть.

— Прошу… прошу… – уже просто произносила одними губами, не имея силы голоса и теряя себя от кошмара осознания, что он мог сделать со мной всё что угодно, а я не смогу сопротивляться.

И никто не найдёт меня. Никто и никогда…

— Вставай, – приказал.

Но я, даже если и не хочу злить его – а я не хочу – не могу пошевелиться.

Посмотрела в его суровое лицо. Каменное. Такое… похожее на маску. Совершенно без эмоций. Он всё это время разматывал верёвку, которой я, оказывается, была связана. Зачем?

Он хочет отпустить меня? Да? Может, правда…

— Отпустите, – прошептала.

— И куда ты собралась? – ухмыльнулся он.

— Прошу… я никому ничего не скажу, – пообещала, понимая, насколько нелепо всё это.

Правда, бывают такие монстры, которые терзают свою жертву, а потом отпускают её, когда она обещает никому ничего не говорить?

Дуууууура, Мейси, ты дууууура!

И это единственная мысль, которая сейчас долбилась внутри меня. Дразнилкой, повторяющейся голосом моей кузины где-то в самой глубине моего сознания.

На это он усмехнулся с пренебрежением, потом дёрнул меня на себя, чтобы я села. На нём уже не разодранная в клочья футболка, а нормальная, с каким-то значком на ней, словно фирменная. Даже странно, почему мой взгляд цеплялся за такую ерунду?

Он стал снимать с меня пальто, а я подумала – вот же абсурд… я с голыми ногами, без белья, в пальто и шарфе, в ботинках и носках… с принтом, на котором изображены игрушечные медведи.

Нелепее уже и не придумать.

И это то, о чём я думала перед смертью?

Или нет. Это то, о чём я думала перед тем, как он изнасилует меня, а уже потом убьёт. Не о времени, которое он будет измываться надо мной, а над тем, что у меня совершенно дурацкие носки, и, вполне возможно, именно так, в них, он меня и закопает…

А мужчина тем временем стащил с меня пальто и свитер.

И я могла бы сопротивляться. Руки же свободны. Но что-то говорило, что это только усугубит моё положение, и вообще я и правда парализованная страхом жертва хищника, которая может только трястись так, что зуб на зуб не попадает.

Вторая мысль – я никогда не согреюсь! Больше никогда не будет тепло.

Я осталась в ботинках и лифчике. Но и ботинки с меня стянули. Носки. С медведями.

И мужчина усмехнулся, глядя на них.

— Забавно, – дал комментарий этому предмету моего гардероба и снял.

Значит, не будет на трупе Маккензи Морис носков.

А потом он перевалил меня через плечо и потащил куда-то.

Боль в рёбрах и районе живота была резкой, яркой, я не могла даже вздохнуть, но и сопротивляться не могла. Безвольно висела на его плече, ощущая силу в руках, пальцах, которые меня держали. Видела лишь его спину, свои растрёпанные волосы и сначала каменные ступени, потом добротный дощатый пол, а дальше на меня пахнуло привычной свежестью уборной комнаты… ванной комнаты. Он поставил меня на холодный поддон душевой.

— Что вы делаете? – заикаясь, спросила я всё так же шепотом. Не рассчитывая, что мучитель будет со мной говорить и что-то пояснять.

— Мою тебя, – он тем не менее ответил.

— Зачем? – выдохнула я.

— Очень хочу надеяться, что можно смыть с тебя часть этого мерзкого приворотного запаха, – и мужчина поморщился, словно от меня несло помоями.

Я икнула невольно, всё ещё трясясь от страха, и поняла, что хочу в туалет.

— А можно мне… можно мне…

— Чего? – рыкнул так, что внутренности у меня снова свело страхом. Я вжала голову в плечи.

— Пописать, – прошептала.

— Так писай, – повёл он плечом, но места для манёвра мне не дал. То есть говорил, чтобы я…

— А можно мне… – я глянула в сторону унитаза.

— Чё? – и его бровь весьма многозначительно поползла вверх. — Поссать можно и сюда, – показал мне на поддон душевой.

— А можете… – теперь мужчина сложил руки на груди, бровь всё так же одна наверху, а вторая внизу, потому что глаз прищурен. — Отвертитесь, пожалуйста.

— Ага, только это? – не двинулся ни на сантиметр.

Я смотрела на него, задрав голову.

Он большой. Огромный. Ручищи эти нереально здоровые. И при этом, я, конечно, плохо разбираюсь, но мне кажется, он не из тех, кто потеет в залах и как это, тягает железо? Он просто сам по себе такой здоровый. Взгляд синих глаз, красивых, действительно красивых глаз, прожигал во мне дыры.

И это очередная глупость от Маккензи Морис – изучать и восхищаться взглядом того, кто должен тебя убить.

— Я не смогу, если вы на меня смотрите, – всё же смогла ответить я.

— Значит, не хочешь ссать, – пожал он плечами. Небрежно и с таким безразличием.

— Но это унизительно, – пролепетала я, и это вызвало усмешку.

Да какое ему дело, Мейси? Он же сейчас… я снова содрогнулась.

— Прости, милая, что тебе неудобно и, – нагнулся надо мной, потом схватил за шею сзади одной рукой, а пальцы второй руки легли мне на подбородок, — унизительно? Сейчас расплачусь! Радуйся, что просто ещё жива, поняла? Потому что у меня очень много претензий к тебе, детка, – и он сказал это “детка” так, словно плюнул в меня. — Думаешь, я повернусь к тебе спиной? Нет, не жди. Потому что я не дам тебе ни шанса напасть или думать об этом, поняла?

— Я не… – попыталась я что-то сказать.

— Хочешь ссать, – рявкнул он, — давай. Что непонятного? Не трепи мне нервы! Мне плевать, виновата или нет, я знаю, что от тебя невыносимо несёт, и меня выкручивает от этого. Не хочешь по-хорошему, так, как я сказал? Будет по-плохому – оставим, как есть, и я трахну тебя, а потом сожру!

Я вздрогнула, затряслась, слёзы потекли по щекам.

Он зверь. Я же видела. Видела. Он точно зверь. И он сожрёт меня… но перед этим…

И я очень попыталась справиться с собой, с жутким чувством стыда, которое было даже сильнее, чем страх смерти.

— Вот так, – похвалил за то, что пописала, отпуская. — А теперь давай, намыливайся, и волосы тоже, а то кровь в них смердит. Вон там шампуни, уж прости, но ничего для блеска, объёма и прочей херни у меня нет. Я так вообще мылом моюсь. И давай быстрее. У нас мало времени. Дождь усиливается.

И я понятия не имела, что там с дождём. Но, чтобы не раздражать его, поборола в себе желание плакать, старалась быть тихой. Потянулась к застёжке лифчика. Даже подумать о том, чтобы поднять на него глаза, мне страшно. Но застёжка не поддавалась, пальцы тряслись, и он цыкнул, сделал ко мне шаг. Я снова невольно сжалась.

— Хорош трястись, рыбка, сказал же, что времени нет! – снял с меня и бюстгальтер, и снова идиотская мысль внутри меня – вот же… теперь совсем голая, словно в одном этом стареньком истёртом спортивном бюстгальтере была одета.

Усмехнулась бы с горя.

Невезучая Мейси.

Но… подожди… он не собирается тебя убивать? Да? Пока точно нет?

Его раздражало, что я так долго промываю волосы. Он даже что-то про ножницы сказал. Но в конечном итоге мне выдали два полотенца, одно на голову, второе на тело. Всё.

— Вперёд иди, а то таскай тебя теперь, – вытолкнул меня из ванной комнаты.

Я шла перед ним, семеня по удивительно, но тёплому полу. Очередная нелепость. Какое мне дело до пола? Но, как оказалось, очень даже было дело.

Меня грубо, бесцеремонно направили в огромную комнату. Тут так непривычно для английских домов такой постройки, явно очень старой, вековые камни в стенах, окна в том подвале, где он меня держал, типовые. А здесь — модерн и минимализм. Окна большие, современные. Странный для этих мест контраст.

А ещё…

— Сядь, – указал мне место на полу. И я замешкалась, не понимая указания сесть на пол, но за это промедление мне на плечо легла рука, продавила книзу, и я вынуждена была подчиниться. — На вот, – в меня полетела большая подушка со спинки дивана, — под очаровательный, сладкий зад свой запихни.

Сказать слова благодарности?

Он издевался, но всё же пока не делал мне ничего серьёзно плохого. Физического насилия я там в подвале избежала, кажется, чудом. И я до сих пор не могла понять, как он понял, что я девственница. Что такого он во мне увидел и, боже, почувствовал между ног?

От воспоминания сжалась, стараясь не очень сильно показывать, насколько мне страшно, жутко, насколько мне хочется рыдать, выть, бежать…

— Хватит жаться и трястись, – тут же отозвался мой мучитель. — А то на страх у меня зверюга поднимается. Не сделаю тебе ничего, – он даже не пообещал, просто констатировал факт.

И, наверное, мне должно было полегчать, но как-то не особо. И это “зверюга поднимается” – что это значит?

В комнате тепло, на полу тоже. Я поняла, что согрелась в душе, и сейчас даже в этой унизительной позиции, у его ноги, мне не холодно. И я попробовала перестать жаться. Не очень получилось.

— Правила такие, – он сел передо мной, — первое – ты не пытаешься убежать и не творишь всякой хероты. Поняла?

Я повела головой, поднимая на него взгляд, хотя не хотела, но хищник и жертва – так себя кролики рядом с удавами и ведут?

— Не слышу!

— Я поняла, – прошептала на выдохе.

— Хорошо. Бежать некуда. Там дождь, и тебе придёт конец. Если ты не с ними, то тебя словят и пустят в расход. Здесь у тебя есть шанс выжить, поняла?

— Да, – на этот раз я не стала дожидаться его рыка на меня.

— Умница. Второе правило вытекает из этого – не шевелись. Вот тут чтобы была, и больше нигде. Прятаться от меня нет смысла – я найду и в раже могу тебя пустить в расход, ошибочно предполагая, что ты там, где я тебя оставил. Это понятно?

— Да.

— Дальше. Если меня завалят. У тебя нет шансов против них. Может, тебя спасёт от быстрой смерти этот мерзкий запах, который сейчас и стал потише, но не ушёл до конца, а значит… хотя, – он прищурился, ухмыльнулся криво и жутко какой-то мысли, и мне не хотелось знать какой, — ты ж целка? Мало кому такое, малышка, нравится прям сходу, мы ж не в порнухе, – и, да, я не хотела слышать эти его мысли. — Но у них и без этого приворота на тебя встанет, потому что увидишь их, испугаешься – рыбке придёт конец. Ясно?

— Д-да, – кивнула я, сглатывая невольные слёзы и не понимая, зачем он мне это сказал? Просто обозначил, что случится со мной, если его убьют?

— Будешь дёргаться – привяжу, – пообещал, и я мотнула головой в знак того, что не буду дёргаться. — Вот и договорились, – одобрительно хмыкнул он и встал.

После чего подвинул ко мне кресло, боком прямо к моей спине, и уселся в него, вытянув ноги.

Повисла тишина. Щемящая и такая невообразимо осязаемая, даже звук бури, которая бушевала за окнами, не спасал от этой леденящей кровь тиши.

— А можно, – прошептала я, стараясь снова не сорваться в истерику и содрогания от страха.

— Что?

— Просто…

Снова ты, Мейси, что ты ему скажешь? Чтобы он тебя разговорами развлекал? Или объяснил, что происходит? Что эти люди… или не-люди, такие. Кто он сам такой?

— Почему мы тут сидим?

Да и пусть считает меня полной идиоткой. Что мне с этого? Уж это не так унизительно, как сидеть в ногах у незнакомого мужчины, или, боже, писать у него на глазах. Всего лишь дурочка Мейси и её глупые вопросы.

— Здесь середина дома, – тем не менее соизволил ответить мужчина. — И я могу слышать отсюда всё, что происходит вокруг.

— А…

— А когда ты болтаешь, – перебил он меня, — я ничего не слышу!

— Простите, – шепнула я, — просто пугает тишина и буря.

И вот же – как можно что-то слышать, когда за стенами такое происходит?

Природа бесновалась, сходила с ума, сотрясая эти не меньше чем вековые камни стен дома, пробирающим до внутренностей грохотом. И каждый раз я сжималась невольно… и очень, очень-очень старалась не всхлипывать.

— Что ты тут вообще делала? – вдруг спросил мой мучитель.

— Я ездила на остров Хой, мама попросила высыпать её прах там в море, – честно ответила я, радуясь тому, что он говорит. Спокойно и не рычит, не цыкает, не раздражается. Если бы не эта ситуация, то я бы сказала, что мне нравится его голос, глубокий и сильный, основательный баритон. Но нравится до тех пор, пока не вижу его самого… конечно. Поэтому я усиленно пялилась в пол.

— Почему именно туда? – спросил, ухмыляясь.

— Потому что там мама познакомилась с папой.

— Романтично. Судьба туриста? – его забавляло, а мне стало почему-то обидно.

— Мой папа был фотографом, – объяснила. — Там он…

— Фотографировал? – съязвил мужчина. Я вдруг вспомнила его имя – Сеймур. — И ты тоже фоткаешь?

— Да, я… – нахмурилась, поднимая на него глаза, встречаясь с полным цинизма и какой-то, даже не знаю, заинтересованности, взглядом. Мне почему-то представилось, что я мышка, которую поймала кошка, и была уверена, что мышка точно мертва, а она внезапно ожила и… именно такой взгляд.

Мне и правда показалось, когда он стал говорить со мной нормально и спокойно, что у меня есть какой-то шанс, но на что? Не быть изнасилованной, убитой? А сейчас – нет. Я забавная добыча, не больше.

— Не дурно ты меня своей камерой приложила, – произнёс этот Сеймур, потирая место, где на лице у него было рассечение. Отчего-то стало стыдно.

И, конечно, Мейси, извинись ещё перед ним за это!

— Камере конец, но флешка нормально, – добавил мужчина.

— Я просто… я работала, да, фотографом, – зачем-то пояснила, — но мама заболела, и пришлось уехать из Эдинбурга и жить с ней в Кемнее.

Он снова скривил лицо, как делал уже – одна бровь наверху, другая внизу у прищуренного глаза.

— Вот жопа, что там делать?

— Там красиво, – заметила я.

И мужчина усмехнулся:

— Сделала тысяч много фоток одного и того же пейзажа? Поля, замки, что там?

Почему-то мне показалось, что он знает, просто с таким пренебрежением спрашивает специально, однако ответила:

— Кастл Фрейзер и… – но он не дал договорить.

— Тихо! Замри, – приказал, и внутри меня скрутило предчувствием, как было там, на дороге. Один в один.

И я стала молиться, как ни странно, чтобы этот ужасный, грубый и огромный Сеймур ни в коем случае не пострадал.

Глава 5. Сеймур

Когда был мальчишкой, то сложно было совладать со мной. Я был жестоким, яростным и неумолимым. Мне было плевать на правила, и я нарушал одно за другим. И показывал свою мощь зверя, к ужасу Торена, к ужасу отца и других из моего клана, да и не только к их ужасу. Всех одарённых, что были в тусовке, а молодняк вот таких не-просто-людей всегда держался друг друга.

Но творя беспредел, я точно знал, что увидят зверя только те, кто умрёт, или… те, кто будет приносить нам пользу.

Беспощадная, неугомонная сила, что кипятила кровь и сводила с ума – я всегда держал зверя под контролем. В этом мне равных не было. И даже отцу пришлось признать, что в той дичи, которую я творю, есть смысл и польза. За исключением разнесённых пабов… но как можно удержать зверинец?

Возглавь бунт или отпусти его, ни о чём не жалея. И мы хорошо за это платили.

То же с футбольным дерби. Мне было в кайф просто разносить всё внутри чужого драйва. Какое мне дело? Я надевал цвета Селтик, потом надевал цвета Рейнджерс. Главное, что я мог найти место, где можно выпустить пар и разбить пару голов.

Все знали, что Сеймур МакАртур – больной на всю голову ублюдок, с которым нельзя связываться, если не готов быть верным или мёртвым.

И нет. Я никогда не буду жалеть ни об одном моменте своей жизни. Не буду.

Даже вот там, где у меня была рана, там, где душу разорвало на части, уничтожая меня, как кого-то, кто мог, оказывается, любить и дарить тепло… даже об этом я не буду жалеть. Было хорошо.

Но не моё.

И потому… Не надо лезть ко мне. Не надо.

Я понимаю, почти, что именно нужно этим засранцам. Раз там, у Дункана и Торена, всё тихо, значит с меня решили начать. И тогда я точно знаю, что их придёт не один и не два, их будет много, сколько не жалко пустить в расход, попробуют взять числом. Но и к этому я готов.

И было бы намного проще принимать бой, если бы не вот это рыжее недоразумение, которое боится темноты, грозы, тишины… что там ещё?

Ещё и девственница… дерьмо!

И даже если не знали о ней вот эти двое тупорылых кошака, это не значит, что она ни при чём. Хотя, странно – никогда не любил костлявых девок, если специально мне хотели девицу подкинуть, чтобы отвлечь, то вот определённо не такая должна была быть. Но… а может потому и приворот?

Сколько сталкивался с этим, каждый раз взрывало, потому что это только в момент, когда поддался, хорошо, эйфория, тащит до слюней, а потом – страшный, чудовищный отходняк, на меня вообще действовало мерзостно…

Вранья и лжи я не прощал никому и никогда. И уж не девкам мне в душу лезть – пару таких охотниц, мать их, чуть не прибил собственноручно.

И эта… сидела и тряслась, вслушиваясь. И говорить с ней мне не хотелось, мне не до того, мне надо понять, как действовать. Но и страх её меня взвинчивал и пришлось успокаивать.

С ума сойти – какое мне дело? Но она и правда унялась, когда начала говорить.

Маршрут, который рассказала, не шёл в разрез с фотографиями, которые я видел. Не плохо. Но и не значит ничего.

“Параноик ты, Сеймур!” – вечно твердили мне.

Но я жив до сих пор из-за своей так называемой паранойи и того, что полагался на своего зверя и его чутьё.

И вот тут беда, потому что этот сладкий запах сбивал с толку, уничтожал чутьё, задвигал инстинкт самосохранения зверя на задворки, вытаскивая дурную похоть и совсем другой инстинкт. Никак мне сейчас не нужный.

— Никуда, ясно? – рыкнул, нагибаясь к девице вплотную. Она захлопала на меня глазами, и снова в ней это странное, то же, что в машине случилось перед тем, как могла бы произойти авария. Бледная, замершая, потерявшая ритм дыхания. — Хочешь жить, я тебе всё сказал!

И я понимаю, что в ней есть предчувствие смерти… и с этим понимаю, что один всё же добрался до дома.

— Твою мать!

На кухне тишина всего пару мгновений. Хорошее место, чтобы убивать и умирать. Хотя со вторым поспорил бы.

Сучёныш оборачивается кошаком прямо в прыжке от дверей. Ловлю его одной рукой за шкуру, второй хватаю очень кстати лежащий на столе нож. Всаживаю по самую рукоять куда-то в бок и слышу мерзкий визг. И понимаю, что он разодрал мне то же место на спине, по которому прошёлся один из тех, которых прибил у машины.