Мажор. Сыграй мою невесту

Глава 6

Загородный дом Волконских больше похож на декорации к фильму про развратную жизнь элиты. Три этажа стекла и бетона, неоновая подсветка у бассейна и басы тупой, долбящей по мозгам клубной музыки, от которой вибрирует пол.

Я протискиваюсь сквозь толпу потных, разгоряченных тел, крепко сжимая поднос с бокалами. Вокруг пахнет дорогим парфюмом, элитным алкоголем и чем-то сладковато-дымным. Золотая молодежь отдыхает. Родители Кристины укатили за границу, оставив особняк в полное распоряжение любимой доченьки, и теперь здесь творится локальный филиал Содома.

— Эй, киса, плесни-ка еще, — чья-то потная рука в золотых часах тянется к моему подносу.

Я молча подставляю бокал. Парень, едва стоящий на ногах, вдруг щурится, вглядываясь в моё лицо.

— Стоп... А ты случайно не с нашего потока? Архитектурный, да? Лицо знакомое.

— Случайно нет, — холодно чеканю я, отдергивая поднос.

Сзади кто-то гогочет, а я быстро ныряю в толпу, пока пьяный мажор не решил обидеться.

Возле барной стойки — эпицентр внимания. Звезда вечера. Кристина вырядилась в ярко-розовое мини-платье, отороченное какими-то нелепыми перьями, на ногах — высоченные шпильки. Она похожа на гламурного фламинго. Вокруг нее вьются такие же нафуфыренные подружки в пайетках, они синхронно дрыгаются в такт музыке, снимая друг друга для сторис.

Я только закатываю глаза. Господи, какой цирк.

Юркнув в спасительную прохладу кухни, где суетится остальная прислуга, я прислоняюсь к металлическому холодильнику и достаю телефон. Гудки идут долго.

— Алло, Верочка? — голос бабушки звучит тихо, но ровно.

— Ба, привет. Ты как? Таблетки выпила?

— Выпила, внуча, выпила. Всё хорошо. Сижу вот, сериал смотрю, чай пью. Ты там как? Когда придешь-то? Опять до ночи со своими чертежами?

— К десяти буду, Ба. Ложись спать, не жди меня, — я стараюсь, чтобы голос звучал бодро и беспечно. — Целую.

Сбросив вызов, я делаю глубокий вдох. Ради неё. Только ради неё я сейчас пойду и сделаю это.

Я выхожу обратно в холл, намереваясь проскользнуть к лестнице на второй этаж. И тут же спотыкаюсь взглядом о него.

Давид.

Он стоит у панорамного окна, засунув руки в карманы тёмных брюк. Кристина виснет на его плече, что-то щебеча прямо в губы, но его взгляд — тяжелый, темный, пронзительный — устремлен прямо на меня сквозь толпу.

Внутри всё сжимается. Мы смотрим друг на друга несколько долгих секунд. Я едва заметно качаю головой, резко отворачиваюсь и скольжу к лестнице.

Второй этаж встречает меня полумраком и приглушенными звуками тусовки. Здесь тихо. Идеально.

Так, где спальня этой идиотки?

Осторожно толкаю первую дверь. Пусто. Плакаты с машинами, разбросанные джойстики, мощный комп — явно берлога младшего брата. Идем дальше.

Возле третьей двери я замираю. Оттуда доносятся звуки. Слишком характерные, влажные шлепки кожи о кожу и низкие, протяжные стоны.

Мое сердце ухает в пятки. Я чуть приоткрываю дверь, ровно на щель.

Полумрак. На широкой кровати, вцепившись пальцами в смятые простыни, лежит блондинка с выдающимися формами. Обхватив её бедра мощными руками в неё, вколачивается мощными толчками мускулистый парень. Девушка запрокидывает голову, её грудь тяжело вздымается, а изо рта вырываются жаркие, непристойные крики удовольствия. Она кайфует. Она полностью растворилась в этом животном ритме.

Я стою, как прикованная. Смотрю на эту пульсирующую страсть, на сплетение тел, и дышать становится тяжело.

Временами я убеждаю себя, что мне это не нужно. Что я выше этого. Я заковала себя в железобетонный панцирь из проблем, долгов и чертежей. Я никогда не обсуждала с Лорой парней, отмахиваясь от её историй про первые поцелуи и свидания. «Мне некогда», — всегда говорила я.

Но сейчас, глядя на них, я чувствую, как трещит мой грёбаный панцирь. Потому что я живая. Мне двадцать. Я такая же девчонка, и где-то глубоко внутри я до одури хочу быть слабой. Хочу оказаться в сильных руках, которые прижмут меня к кровати. Хочу чувствовать себя желанной, красивой. Хочу, чтобы от меня вот так же теряли голову. Хочу секса, черт возьми. Настоящего, срывающего крышу.

Но не сейчас. Сначала — грант. Сначала — работа. Будущее. Мужчины — потом.

Девушка за дверью вдруг выгибается дугой, её крик переходит в пронзительный, дрожащий визг финала.

Я резко захлопываю дверь. Приваливаюсь спиной к стене, чувствуя, как горят щеки. Внизу живота туго скручивается горячий, пульсирующий узел. Тело предательски отзывается на увиденное, между бёдер становится влажно.

— Соберись, Вера, — зло шепчу я себе, отлепляясь от стены.

Следующая дверь в конце коридора. Толкаю её.

Розовые обои, пушистые ковры, куча косметики на туалетном столике. Спальня Кристины.

Я бросаюсь к кровати, на которой небрежно валяется серебристый макбук. Открываю крышку. Экран приветливо вспыхивает, требуя пароль. Я на секунду замираю, а потом нажимаю «Enter».

Система пускает меня на рабочий стол. Никакого пароля.

— Какая же ты тупая идиотка, — выдыхаю я с облегчением.

Быстро щёлкаю по папкам. «Учёба», «Фотки», «Архитектура». Пальцы дрожат, летая по тачпаду. Времени в обрез. Вот она, папка с проектом. Открываю свойства файла...

Звук шагов в коридоре я не слышу из-за музыки снизу.

Но я отчетливо вижу, как ручка двери медленно, со скрипом, опускается вниз.

Дверь начинает открываться.

Глава 7

— Давид, ты вообще меня слушаешь? — Кристина обиженно дергает меня за рукав рубашки. — Я говорю, купила новый комплект от «Agent Provocateur». Черное кружево, всё прозрачное... Специально для тебя.

— Мгу, — лениво бросаю я, делая глоток виски.

Мой взгляд скользит поверх её идеальной салонной укладки, сквозь толпу пьяных мажоров, и намертво цепляется за девчонку в белой рубашке и черном фартуке.

Мышка.

Она лавирует с подносом, отшивая какого-то придурка с нашего потока. Узнаю этот затравленный, но до одури гордый взгляд. Парковка. Женский туалет. А теперь — вечеринка Кристины. Это уже не просто совпадение. Это судьба, девочка.

Я вижу, как она замечает меня. Наши взгляды сталкиваются на секунду. Она с отвращением качает головой, словно я кусок грязи на её ботинке, резко отворачивается и скользит к лестнице.

А она дерзкая. Как я люблю.

— Крис, я отойду. Нужно ответить отцу, — скидываю руку Волконской со своего плеча и, не обращая внимания на её возмущенный писк, иду следом за девчонкой.

На втором этаже полумрак и относительно тихо. Я бесшумно замираю в тени коридора, сливаясь со стеной, и наблюдаю

Мышка крадется, как заправский шпион. Открывает одну дверь — мимо. Идет ко второй. Приоткрывает.

Я знаю, кто там. Артём потащил туда какую-то первокурсницу полчаса назад.

Девчонка замирает у щели. Секунда. Вторая. Я вижу, как напрягаются её плечи. А потом она резко захлопывает дверь и тяжело приваливается спиной к стене.

Даже отсюда, в тусклом свете настенных бра, я вижу, как полыхают её щеки. Густой, яркий румянец заливает лицо. Кожа кажется невероятно нежной, бархатистой, словно у спелого персика — так и хочется провести костяшками пальцев, чтобы проверить. Она судорожно сглатывает, прикрыв глаза, грудь под белой униформой часто вздымается.

До меня доходит не сразу. А когда доходит — бьет под дых.

Мышка возбудилась. Правильную, колючую девочку накрыло от чужого стона за дверью.

От этой мысли внизу моего живота вдруг тяжело и жарко дергает. Блядь. Только этого не хватало.

Она отлипает от стены, мотает головой, словно отгоняя наваждение, и озираясь, ныряет в следующую комнату — спальню Кристины.

Так-так. А вот это уже интересно. Что забыла наша золушка в логове злой мачехи?

Я в несколько широких шагов преодолеваю коридор. Бесшумно поворачиваю ручку и толкаю дверь.

Она стоит, согнувшись над макбуком Волконской. Пальцы лихорадочно стучат по тачпаду, лицо светится в отблеске экрана.

— Решила прихватить хозяйское серебро, мышка? — произношу я с ленивой хрипотцой, прислонившись плечом к косяку.

Она вздрагивает так, будто в неё выстрелили. Резко оборачивается, инстинктивно прикрывая собой экран. Синие глаза расширены от ужаса, но уже через секунду в них вспыхивает чистая, неразбавленная ярость.

— Что тебе надо, Монахов? — шипит она, как рассерженная кошка.

Я медленно закрываю за собой дверь. Щелчок замка в тишине комнаты звучит оглушительно.

— Мне? Ничего, — я делаю шаг к ней. Медленный, хищный. — А вот что ты забыла в чужом ноуте? Ищешь домашнее порно Кристины?

— Ищу доказательства того, что она тупая воровка, — выплевывает девчонка, гордо вздернув подбородок. Она не отступает ни на миллиметр.

Я подхожу вплотную. Вжимаю её бедрами в край стола. Она мелкая, макушкой едва достает мне до носа, но смотрит снизу вверх так, словно готова перегрызть мне горло.

— Знаешь, что бывает с теми, кто роется в чужих вещах? — я нависаю над ней. — Один мой крик — и охрана вышвырнет тебя отсюда. Засудят так, что до конца жизни будешь долги отрабатывать.

— Ори, — она сжимает кулаки и упирается ими мне в грудь, пытаясь оттолкнуть. Тщетно. Я как скала. — Давай! Защищай свою силиконовую подружку. Вы же стоите друг друга. Два зажравшихся мажора!

Я цинично усмехаюсь. Аж грудину ломит от удовольствия. Обожаю, когда сопротивляются.

— Как тебя зовут, катастрофа?

Она моргает, сбитая с толку резкой сменой темы.

— Вера.

— Так вот, Вера, — я наклоняюсь к самому её лицу. От неё пахнет чем-то нежным, простым. — У меня есть предложение получше. Я молчу про твой хакерский взлом. Более того, я лично прослежу, чтобы Волконскую стерли в порошок, а грант вернули тебе.

Её глаза сужаются.

— А взамен?

— Взамен завтра вечером ты надеваешь приличное платье и едешь со мной на семейный ужин. Играть мою любимую, потрясающую девушку перед моим отцом-диктатором. Соглашайся, и мы в расчете.

Вера открывает рот, чтобы послать меня ко всем чертям, но в этот момент с первого этажа доносится громкое цоканье каблуков.

— Дави-и-ид! Малыш, ты где? — капризный голос Кристины раздается уже на лестнице.

Глаза Веры округляются от паники. Она понимает: если хозяйка зайдет сюда сейчас — это конец. Никакого гранта. Полиция. Позор.

Я реагирую мгновенно. Хватаю её за плечи и одним рывком разворачиваю к огромному встроенному шкафу-купе. Откатываю зеркальную дверцу.

— Быстро внутрь, — командую жестко, впихивая её в пахнущую дорогим парфюмом темноту. — Я уведу её отсюда. Но только если мы договорились. По рукам?

Шаги уже в коридоре.

— Давид?! — голос Кристины звучит совсем близко.

Вера смотрит на меня из темноты шкафа. В её синих глазах — смесь бешеной ненависти и загнанного отчаяния. Она понимает, что я прижал её к стенке. Капитально.

Она судорожно кивает.

— По рукам, Монахов.

Я хищно улыбаюсь, плотно задвигая створку шкафа прямо перед её носом.

— Ты мне должна, мышка.

Глава 8

Утро встречает меня запахом корвалола и подгоревшей овсянки.

Я затягиваю пояс старого халата и выхожу на кухню. Зоя Ивановна сидит за столом, медленно перебирая какие-то квитанции.

— Доброе утро, Ба. Как ты себя чувствуешь? — я наливаю чай, стараясь, чтобы голос звучал бодро.

— Да неплохо, внуча, всё хорошо, — она тепло улыбается, откладывая бумажки. — А что мне надо? Таблетки еще есть, ты у меня умница, радуешь глаз. Как там грант-то твой? Могу гордиться своей внучкой?

У меня внутри всё сжимается в ледяной ком.

— Ой, бабуль, еще нет результатов, — вру я, не моргнув глазом, и отворачиваюсь к раковине, чтобы она не увидела моего лица. — Комиссия задерживает решение.

— Ну ничего, подождем. Твой проект самый лучший, я уверена.

Я поворачиваюсь и внимательно смотрю на нее. Бабушка бодрится, но я замечаю то, о чём она молчит: её дыхание сегодня слишком поверхностное, а носогубный треугольник едва заметно отливает синевой. Сердце опять дало сбой. Мои ногти впиваются в ладони так, что остаются полумесяцы. Я промолчу. Сейчас не время для паники.

Спустя полчаса я натягиваю свое безразмерное пальто, заматываюсь в дурацкий шарф и перехватываю тубус. Телефон в кармане вибрирует. Сообщение от Лоры:

«Верка, ты сегодня снова в "Формате" после пар? Давай забей хоть на день, погнали в кафешку, поболтаем! У меня столько новостей!»

Я криво усмехаюсь. Какие к черту кафешки? Если бы Лора знала, с кем я сегодня «болтаю» вечером, она бы поперхнулась своим латте. Семейный ужин у Монаховых. Зачем я только согласилась на этот бред?

Я толкаю тяжелую подъездную дверь и выхожу на улицу. Осенний ветер тут же забирается под пальто.

И тут я замираю.

Прямо поперек тротуара, перегородив выезд со двора, припаркован знакомый чёрный матовый «Порше». Тонированное стекло плавно ползёт вниз.

— Мышка, я так и знал, что ты опять напялишь своё уродливое пальто, — лениво тянет Монахов, не снимая солнцезащитных очков. — Прыгай в машину.

— Куда? — я хмурюсь, плотнее прижимая к себе тубус. — Мне на пары надо.

— Пары подождут. Поедем купим тебе нормальное, красивое платье. Так уж и быть, после ужина я его тебе подарю, если всё гладко пройдет, — он кивает на пассажирское сиденье. — Прыгай, замёрзнешь. У нас с тобой уговор. Я найду компромат на Кристину. А ты сегодня играешь мою девушку.

Я закатываю глаза, но холодный ветер отрезвляет. Делать нечего. Дёргаю ручку и падаю на мягкую кожу сиденья.

В салоне тепло и пахнет так... что хочется закрыть глаза. Дорогая кожа, легкие нотки табака и терпкий, древесный мужской парфюм Давида. На фоне этого великолепия мои дешевые духи из масс-маркета за триста рублей кажутся вонючим освежителем воздуха. Мне становится физически некомфортно. Я вжимаюсь в дверь, стараясь занимать как можно меньше места.

Мотор не заводится.

Я сижу прямо, уставившись на залитое серым светом лобовое стекло, но каждой нервной клеткой чувствую — он смотрит.

Тишина растягивается, становится густой, почти осязаемой. Я не выдерживаю и резко поворачиваю голову.

Давид сидит вполоборота, небрежно закинув руку на руль. На нем черная водолазка, обтягивающая широкие плечи, и темное пальто. И он открыто, не таясь, изучает меня в профиль. В его темных глазах нет ни насмешки, ни высокомерия — только тяжелый, сканирующий интерес. Взгляд скользит по моему лицу, задерживается на губах, опускается к дурацкому объемному шарфу и растянутому пальто.

От этого откровенного, раздевающего внимания вдоль позвоночника прокатывается горячая волна.

— Долго будешь пялиться? — мой голос звучит тише, чем я планировала. И предательски хрипло.

— Пытаюсь понять, — он чуть склоняет голову набок, его голос низким бархатом вибрирует в тесном пространстве машины. — Какая ты на самом деле, мышка. Позавчера в туалете ты готова была перегрызть глотку Кристине. А сейчас вжалась в сиденье так, будто боишься испачкать мне салон.

Я нервно сглатываю. Щёки вспыхивают, но я упрямо вздёргиваю подбородок, встречая его взгляд.

— Я не боюсь. Мне просто некомфортно. Это не мой мир, Монахов.

Давид медленно усмехается. Уголок его губ ползет вверх, и в глазах вспыхивает искра. Он плавно отворачивается, нажимает кнопку зажигания, и мотор отзывается мощным рыком. Мы плавно выкатываемся из моего убогого двора на проспект.

— Расслабься, — бросает он, глядя на дорогу. — Никто не заставляет тебя этот мир любить. Тебе нужно просто сыграть роль.

Я крепче прижимаю к себе тубус.

— И что конкретно я должна делать сегодня? И вообще, зачем тебе весь этот цирк? Разве мажоры вроде тебя не могут просто послать родителей к черту?

Давид тормозит на светофоре. Поворачивает голову, и наши взгляды снова скрещиваются. Внутри машины словно искрит оголенный провод.

— Мой отец — диктатор, Вера, — ровным, почти ледяным тоном произносит он. — Он помешан на бизнесе и хочет слияния с холдингом Волкова. И чтобы закрепить сделку железобетонно, заставляет меня жениться на дочери партнёра — Еве.

— И что? Это же просто брак по расчёту. У вас так принято, — фыркаю я, пытаясь удержать сарказм.

— Я не собираюсь спать с куском пластика ради процентов по акциям, — Давид жестко перехватывает руль. Зеленый. Машина срывается с места. — Позавчера утром я ляпнул отцу, что у меня уже есть девушка. Умная, серьезная, с архитектурного. И что я, якобы, влюблён.

— Какая глупость.

— Согласен, — он кидает на меня быстрый, обжигающий взгляд. — Но ты идеально подходишь под описание. Твоя задача сегодня — не казаться идиоткой, если отец начнет спрашивать про архитектуру, и убедительно сыграть искреннюю симпатию ко мне.

— Искреннюю симпатию? К тебе? — я нервно смеюсь. — Монахов, я тебя терпеть не могу.

— Тем интереснее будет смотреть, как ты стараешься, — он нагло ухмыляется, и эта улыбка чертовски ему идёт.

Я шумно втягиваю воздух, чувствуя, как колотится сердце.

— Я выросла в хрущёвке и выживаю на копейки, Давид. Я отыграю эту роль, потому что мне нужен грант, чтобы оплатить бабушке операцию. Но не жди, что я буду млеть от твоих комплиментов вне сценария.

Он вдруг тянется свободной рукой и бесцеремонно выхватывает мой тубус.

— Эй! Отдай! — я дергаюсь за ним, почти ложась грудью на подлокотник.

— Вечно ты в него вцепляешься, как в спасательный круг, — Давид тихо смеется, легко отводя руку с тубусом назад и бросая его на заднее сиденье. — Расслабься, катастрофа. Никто не украдет твои гениальные чертежи.

Я откидываюсь обратно на сиденье, тяжело дыша. Он слишком близко. От него слишком вкусно пахнет. И то, как он назвал меня «катастрофой», звучит до одури... мягко?

— Мы приехали, — обрывает он мои мысли, ловко паркуя машину у огромного стеклянного торгового центра.

Давид глушит мотор, поворачивается ко мне и его взгляд снова становится тёмным, скользящим.

— А теперь пойдём, мышка. Будем делать из тебя девушку, от которой я потерял голову.

Элитный бутик встречает нас слепящим светом софитов, лёгким запахом дорогого парфюма и тихой, ненавязчивой лаунж-музыкой.

Я нервно переступаю порог, чувствуя себя так, словно пришла на прием к английской королеве в галошах. Вышколенные консультанты с идеальными укладками скользят по мне профессионально-оценивающими взглядами. Я буквально читаю бегущую строку на их лицах: «Дешевое пальто, стоптанные ботинки, ноль на кредитке».

Но стоит им заметить Давида, как их лица мгновенно расплываются в таких медовых улыбках, что у меня начинает сводить скулы.

— Доброе утро, Давид Эдуардович! Рады видеть вас снова, — щебечет старшая администратор, чуть ли не кланяясь. — Чем можем помочь?

— Подберите девушке что-нибудь для вечернего ужина в ресторане, — командует Монахов, по-хозяйски падая на бархатный диван цвета изумруда и закидывая ногу на ногу. — Что-то приличное. Но чтобы не выглядела как монашка.

Я возмущенно вспыхиваю, но консультанты уже берут меня в оборот. Мне начинают тащить вешалки. Давид бракует всё с видом заскучавшего римского императора.

— Слишком коротко. Мой отец решит, что я подобрал её на трассе, — отмахивается он от золотистого мини.

— Давид! — шиплю я сквозь зубы.

— А это что за похоронный саван? — он критично оглядывает черное закрытое платье, которое мне, вообще-то, даже понравилось. — Убирайте. Ещё варианты.

Я стою посреди зала, скрестив руки на груди, и морщусь от каждого нового предложения. Пайетки, перья, декольте до пупка... Всё это такое чужое, искусственное. Я чувствую себя куклой, которую наряжают для дурацкого спектакля.

И тут одна из девушек выносит его.

Красное платье. Оно не кричит о себе блёстками или пошлой открытостью. Глубокий, благородный винный оттенок, длинные узкие рукава, длина строго до колена. Но крой такой, что сразу понятно — ткань будет струиться по телу, как вода, а элегантный вырез на спине добавит той самой искры. К нему консультант аккуратно ставит чёрные лаковые лодочки на невероятно тонкой, изящной шпильке.

Давид прищуривается. Его взгляд медленно скользит по красному шёлку, а потом переходит на меня.

— Классно, — он удовлетворенно кивает. — Не блядушно, но элегантно. То, что нужно. Примерь его.

Я молча выхватываю вешалку из рук консультанта и чеканным шагом направляюсь к примерочным. Краем глаза замечаю движение — Монахов невозмутимо поднимается с дивана и идёт следом.

У самой кабинки я резко разворачиваюсь и упираюсь свободной рукой ему прямо в грудь. Под тонкой тканью черной водолазки перекатываются твердые мышцы. От неожиданности я чуть не отдергиваю пальцы, но заставляю себя стоять на месте.

— Эй, ты куда собрался? — я сурово хмурю брови. — Я сама справлюсь.

Он нависает надо мной, опираясь рукой о косяк примерочной, и нагло, обезоруживающе ухмыляется.

— Чего ты там прячешь, мышка? Стесняешься?

— Размечтался, шизик, — фыркаю я, вырывая тяжёлую бархатную шторку из его пальцев, и с силой задёргиваю её прямо перед его носом.

Оказавшись внутри, я шумно выдыхаю.

— Ненавижу мажоров, ненавижу каблуки, ненавижу гранты... — тихо бормочу я, скидывая свое уродливое пальто и старые джинсы.

Стараюсь не смотреть на ценник платья, чтобы не упасть в обморок прямо здесь. С горем пополам справляюсь со скрытой молнией на боку — платье садится туго, обхватывая талию и бёдра так плотно, словно его шили прямо на мне.

Затем обуваю туфли. Ноги с непривычки чуть дрожат на такой высокой шпильке.

Я выпрямляюсь. Делаю глубокий вдох и поднимаю взгляд на огромное зеркало.

Слова застревают в горле.

Из зеркала на меня смотрит... не Вера. Не та замученная девчонка из типографии с синяками под глазами. Красный шёлк идеально облегает мою точёную фигуру, подчёркивая каждый изгиб, каждую линию, о которых я сама раньше не задумывалась. Ткань на груди лежит так правильно, а талия кажется невероятно тонкой. Каблуки вытягивают ноги, заставляя осанку стать по-королевски прямой.

Но главное — это цвет. На фоне красного моя бледная кожа кажется фарфоровой, а глаза горят таким пронзительным, глубоким синим цветом, что я сама себя пугаюсь.

Я красивая. Чёрт возьми, я действительно красивая.

Сердце начинает биться чаще. Я поправляю волосы, которые рассыпались по плечам, натягиваю на лицо маску холодного равнодушия и, отодвинув бархатную штору, делаю шаг наружу.

Стук шпильки по плитке звучит в тишине зала слишком громко.

Давид сидит на пуфике напротив примерочных, лениво листая что-то в своём последнем айфоне. Услышав шаги, он поднимает голову.

И замирает.

Его палец так и остается висеть над экраном. Телефон медленно опускается на колени.

Взгляд Давида... он меняется мгновенно. Из насмешливого и ленивого он становится тёмным, вязким, почти осязаемым. Монахов медленно, мучительно долго скользит глазами по моим туфлям, поднимается по линии икр, задерживается на изгибе бёдер, обтянутых красным шёлком, скользит по талии и, наконец, встречается с моими глазами.