Путь к тебе = путь к себе. Твой путь к родительству: Подготовка, решения и жизнь без сожалений

© Екатерина Дитина, 2026

ISBN 978-5-0071-4425-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Золотая пора, пора свиданий с самим собой и миром… Осень. Она вступает в свои права неспешно, словно художник, смешивающий на палитре последние, самые яркие краски перед долгим сном природы. Воздух, прозрачный и прохладный, звенит тишиной, которую нарушает лишь шелест под ногами — шепот тысячелетнего цикла увядания и возрождения. Разноцветная листва, будто огненная акварель, разлитая рукой небес, придает природе тот самый неизъяснимый шарм, когда вся земля кажется нарядной, притихшей, завороженной собственной преображенной красотой. Она надевает свое самое дорогое, пестрое платье, чтобы попрощаться с солнцем до весны, и в этом прощании есть горьковатая прелесть и волшебство.

Вокруг всё дышит поэзией. Багрянец кленовых ладоней, золото березовых монет, рубиновые гроздья калины на фоне угасающей лазури — это великое множество цветов завораживает, наполняет душу необычайно лирическим, легким и в то же время щемящим настроением. Это вечное, неизменное мое восприятие, моя любовь к этому времени года, тихая и глубокая, как лесное озеро, в котором тонут эти самые разноцветные листья.

Но я думаю, что со мной согласятся многие: у осени столько же ликов, сколько оттенков в этой листве. Для моего мужа, к примеру, осень — это не время для поэзии. Это время хруста льда и звонкого свистка судьи. Для него её приход знаменует лишь начало сезона хоккейных игр, где пахнет не прелой листвой, а свежезалитым катком и горячим чаем из термоса на холодной трибуне. И в этом contrastе — вся наша жизнь.

Именно в такую пору, когда небо особенно высоко, а мысли особенно ясны, ко мне пришло решение, зревшее во мне очень долго. Я не решалась, отступала, прятала эту мечту в самый дальний ящик своего сердца. Но эта осень, предшествующая одному очень приятному, трепетному событию, стала той самой последней каплей, что переполнила чашу сомнений и подтолкнула меня к этому шагу. Сказать, что начну я свой рассказ с самого начала? Это будет неточно. Ибо начало всему тому, что происходит сейчас, лежит не в прошлом, а странным образом — глубоко в будущем, как семя, брошенное в почву сегодня в надежде на урожай через годы.

Эта история, моя история, долго ждала своего часа. Я не решалась ею поделиться, боялась сглазить, страшилась непонимания. А однажды, собравшись с духом, рассказала о своем желании написать об этом своему мужу, человеку практичного склада, привыкшему к четким правилам и осязаемым результатам. Он выслушал и, помолчав, сказал: «Дождись положительного результата. Тогда и поделишься действительно полезной информацией, докажешь всё доказательством того, что это работает». Его слова были лишены злого умысла; это была лишь логика его мира, где всё должно иметь вес, подтвержденный фактом, а не чувством.

И я послушалась. Я отложила перо и бумагу, отложила саму себя, свои порывы, заперла свои мысли в клетку ожидания. Я решила ждать того самого «положительного результата», который станет ключом, отпирающим право на голос.

Но сейчас, глядя на этот осенний пейзаж, на это буйство красок, которые прекрасны сами по себе, без всякого «результата», я понимаю, что это было зря. Я поняла простую и сложную истину: не может быть у искреннего порыва, у настоящей истории — отрицательного исхода. Исход — это уже финал. А путь… Путь — это и есть жизнь. Да, на пути может случиться разочарование. Я могу столкнуться с неоправданными ожиданиями, с горьким осадком расстройства. Ну, а кто знает, когда нам будет лучше? Ведь порой бывает так: мы исступленно, до боли в сердце, желаем чего-то и бьемся головой о стену, разрушаем преграды, идем напролом, не видя ничего вокруг, чтобы достичь вожделенного.

А по итогу, когда цель достигнута, мы не испытываем и доли того счастья, которое себе нарисовали. И всё оттого, что не всегда нам нужно то, чего мы так сильно желали. И то, что нам казалось, непременно осчастливит нас, оказывается просто еще одной вехой, а не конечной станцией. Счастье, возможно, было разлито в самом том пути, в тех осенних листьях под ногами, в смелости начать, не дожидаясь разрешения извне.

И потому я беру перо. Я начинаю свою книгу без гарантий и доказательств. Я начинаю ее с сомнениями, но и с огромной надеждой. Я начинаю ее сегодня, под аккомпанемент осеннего ветра и вдохновленная его безумной, бесцельной, ничем не доказанной, но такой прекрасной красотой.

Моя женская история началась не с россыпи конфетти и бантов, не с первого трепетного поцелуя, а с тихого, настойчивого сбоя в самом сердце природы моего тела. Лет в шестнадцать-семнадцать, когда у большинства моих подруг мир только начинал раскрашиваться в яркие цвета первой любви и свободы, мой собственный цикл решил жить по своей, никому не ведомой прихоти. Придется опустить здесь некоторые пикантные подробности, но без них никуда — мы ведь говорим о самом сокровенном: о предназначении, о плодородности женского естества, о деторождении, о том прекрасном ощущении материнства и готовности к нему, которое должно приходить естественно, как дыхание.

А в моей жизни это выглядело как водопад проблем, обрушивающийся с невозможностью выйти из дома, потому что каждые полчаса нужно было судорожно контролировать ситуацию. А потом — на несколько месяцев воцарялась мертвая тишина, будто ничего и не бывало. И так — несколько лет. Мама, обеспокоенная, водила меня по врачам. Одни разводили руками, другие с легкостью, пугающей своей простотой, выписывали препараты, которые сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, были прискорбны и безрезультатны для моего хрупкого здоровья. Они лечили симптомы, не видя корня, не пытаясь докопаться до истинной причины. Казалось, мое положение никого по-настоящему не волновало.

Помню тот день, когда я впервые переступила порог гинекологического кабинета уже после своего официального вступления во взрослую жизнь. Помню холодное кресло, скрип перчаток и взгляд врача, уставший и безучастный. И те слова, что прозвучали как приговор, обрушившийся на мою юную, неокрепшую душу: «Девочка, тебе нужно срочно рожать. Потом, возможно, не представится возможности. Твой организм требует этого сейчас, и чем дальше, тем больше он будет уходить в отказ. Успей».

Я вышла из кабинета с округленными от страха глазами, с трясущимися руками и ватными ногами. Мир перевернулся. Жуткое потрясение, отказные слова врача… Что это значило? Она даже не спросила, замужем ли я. А если бы нет? Странно, не правда ли? Выходит, я должна была взять табличку «Ищу быка для семени» и слоняться с ней по городу в поисках случайного спасителя? О, боже, страшно было подумать! Сейчас это звучит абсурдно и с долей горького смеха, но тогда, для хрупкой нежной девочки, это стало глубочайшей травмой. Я захлопнулась, ушла в себя, не могла ни с кем поговорить об этом, пребывая в жутком испуге, разочаровании и тревоге. Я даже боялась поделиться этим со своим суженым, отгораживаясь стеной молчаливого стыда.

Разговор этот случился спустя несколько лет. За это время я успела обойти немыслимое количество врачей, пройти массу унизительных процедур, сдать горы анализов. Беременность не наступала. И вот, набравшись мужества, я заговорила с будущим супругом, надо сказать я не согласилась бы выйти замуж не осветив эту тему для него, это было бы не честно. Он, человек в целом всегда со мной согласный, мягкий, редко способный на структурированные, жесткие мысли (он прекрасный, просто в нем не было того самого стержня), выслушал меня. И в тот момент я чувствовала себя не женщиной, а девушкой, у которой должны были бы вырасти стальные яйца, чтобы взять ситуацию в свои руки. Они, эти «яйца», начали формироваться во мне much later, спустя годы супружеской жизни.

Хочу здесь сделать важную психологическую пометку: в принципе, мужчинам не свойственно беременеть и рожать. То, что формировалось в моей психике — эта жесткость, эта необходимость брать контроль — было дополнительным, тяжелым багажом, камнем на шее, который ограждал меня от самого естественного, от вступления в этап зачатия. Внутри меня ведь есть: если есть «яйца», то вряд ли это можно назвать женщиной, способной зачать жизнь? Это противоречие лишь добавляло в мою копилку неутешительного. Тогда я этого не понимала, не знала таких интерпретаций. Я не так давно закончила обучение на психолога и ударилась в детскую психологию, обходя стороную перинатальную и взрослую. Глубинных знаний не было, а главное — не было желания, вернее, понимания, что нужно разбираться глубже именно в себе. Этого у меня тогда не было.

Это был вихрь из новизны, белых халатов и бесконечных чеков. Всё было впервые: куча непонятных анализов, каждый из которых мог влететь в копеечку — этак тысяч по десять. И ладно бы только деньги — время, вычеркнутое из жизни. Долгие часы в душных очередях, которые казались предначертанным испытанием. А мой иммунитет, и без того не самый крепкий, сдавался под натиском этого стресса: от соплей до соплей, от больницы до больницы.

Всё это накладывалось на будничную круговерть: домашние хлопоты, работа, на которую я старалась выходить больше обычного — ведь хотелось и машину, и квартиру, а как же ребенок? Как же что-то для себя? Мир превратился в сплошное смятение, в сгущение красок, где не было ни одного светлого пятна.

Но сквозь эту мглу упрямо пробивался лучик — цель. Жгучее, сильное желание стать мамой. Тогда, в самые первые дни, я была уверена: сейчас всё получится быстро, вот-вот, и мы увидим заветные две полоски. Кто бы мог знать, что всё окажется не так радужно, как я наивно предполагала.

Я не штудировала тонны форумов, лишь изредка заходила на один сайт — «Экошников». Читала рекомендации и комментарии тех, кто был в той же шкуре. И надо сказать, истории о провалах почему-то не пугали. Наоборот, хотелось верить, что удача — точно моя участь. Все эти неудачи — это с кем-то другим, точно не со мной!

Всё это было в новинку: щемящее чувство взрослости, это жгучее желание стать мамой. Хотя внутри себя взрослой я не чувствовала. Казалось, в 24 года оказаться в такой ситуации — будто что-то не срастается, будто ты еще не доросла, не дотянулась. Для тех, у кого возраст и время, а ты — словно ребенок, заигравшийся во взрослые игры.

Поездки в клинику стали рутиной, пока со мной не произошла одна история, отнюдь не самая приятная. Меня попросили сдать анализы на онкомаркеры, тогда для меня — просто «какая-то жидкостная цитология». Без объяснений. А до этого был осмотр у врача, вокруг которого толпилось семеро абитуриентов. Выглядело это так, будто со мной творится что-то страшное и необъяснимое, разбираются в моем случае всем миром. И вот финал — направление на страшнейший анализ, который не сулил ничего хорошего.

Дома я, потрясенная, поделилась этим с мужем. Он, в силу своего темперамента, не отрываясь от приставки, в которую увлеченно рубился, бросил: «Всё будет хорошо». Я не уверена, что он вообще расслышал, о чем речь. И я осталась одна наедине со своим леденящим душу страхом.

Не помню, как прожила те две недели в ожидании результатов. Кажется, ходила на работу с одним накрашенным глазом или в кофте, вывернутой наизнанку — позже рассказывали коллеги. И бывший на тот момент супруг. Это был ужас. Единственным островком спасения стала подруга. Она не утешала дурацкими «всё будет хорошо», а просто разрешала приехать, лечь головой на колени и выплакать всю боль. Чувствовалось от нее не формальное участие, а самое настоящее, живое понимание. Спасибо ей огромное за это.

И вот тот самый звонок. Я ехала в машине, телефон у уха, и до сих пор помню каждый мурашек на коже, каждую секунду того разговора. Девушка на том конце провода сказала: «Всё в порядке, вы можете забрать ваши анализы».

Меня накрыла истерика счастья. Я рыдала, смеялась, била в ладоши и тут же включила аварийку, съехав на середину дороги — ехать дальше в таком состоянии было невозможно. Слезы текли ручьем, и мир перед глазами плыл, будто я смотрю сквозь толщу воды.

Чуть успокоившись, я перепарковалась на обочину и, дрожащими пальцами, набрала номер клиники снова. — Простите, я очень волнуюсь, — прошептала я. — Извините за беспокойство, но это правда очень важно… Скажите, анализы ТОЧНО в порядке? Мне ничего не угрожает? Девушка еще раз, уже терпеливо и обстоятельно, повторила: «Да, всё хорошо».

И я выдохнула. Весь мир будто заиграл красками, вернулся звук, запахи, жизнь. Это был мой первый серьезный путь в провал собственной мнительности и тревожности. Наверное, я родилась тревожной, наверное, да.

Но я могу сказать на все сто: в жизни, если ты сам себя не поддерживаешь и не осознаешь свою уязвимость, ты будешь сваливаться вниз и утопать в ней. Неизвестно, к чему это может привести. Поэтому так важно — принять это в себе. Не отмахиваться, не бежать, а просто признать: «Да, я тревожная. Да, я уязвимая. Да, я очень эмоциональная. Ну, вот такая я».

И главная задача — понять себя, принять и, учитывая эти свои «сверхспособности» (пусть и со знаком минус), научиться с ними жить и помогать себе самой.

Итак, начался этап, когда мнительность, словно законный локатор, стала моим вторым «я». И было ещё несколько случаев, которые вбили её в моё сознание гвоздями — плотно, намертво, навсегда.

В организации, с которой я работала (а работала я с детьми), неожиданно умерла девочка. Диагноз поставили шокирующий — «синдром детской внезапной смерти». Казалось, на этом всё и закончится. Но через некоторое время родители, не найдя покоя, отправили анализы в Москву. И после повторного вскрытия выяснилось: это была скрытая, молниеносная форма менингита.

Всех сотрудников, кто контактировал с девочкой, экстренно отправили сдавать анализы. В тот момент я испытала дичайший шок и животный страх. И впервые в жизни ушла на больничный по психосоматике. Тогда мне казалось, что это просто жуткий конъюнктивит и тяжелейшая форма ОРВИ с температурой под сорок. Чуть позже, только начав разбираться в тонкостях связи души и тела, я с ужасом поняла: увы, это была именно что психосоматическая реакция на происходящее. Тело кричало там, где молчал разум.

Идём дальше. Подготовка к процедурам продолжалась. Иногда накатывали истерики — порывы страха, отчаяния, бессилия. Папа держался достаточно дистанцированно. Он не особо понимал во всём этом, да и воспитан был в традиции, что подобные вещи — удел женщин, и обсуждать их лучше с мамой. Мама старалась поддерживать, но периодически давала встряску резкими, осаживающими фразами.

Муж… Муж просто был мужем. Наверное, он не умел проявлять сочувствие. Обычно с каменным, непроницаемым лицом (что злило меня ещё больше), он бросал: «Всё будет хорошо». Я знала его особенность — так, скупо, он проявлял участие. Внутри, наверное, он тоже переживал, но мне этого видно не было. А мне так этого хотелось — живого участия, тепла, объятий.

И вот случилось то, чего я так боялась: врачи сказали, что нужна операция. Я согласилась беспрекословно. В медицине я тогда не разбиралась, да и в силу юного возраста не особо стремилась вникать. Была слепая, наивная уверенность: врачи — всесильные боги в белых халатах, они точно знают, что делают.

Получив заветную квоту, я отправилась на операцию. Знаете, было ощущение странного, почти звенящего спокойствия, какой-то отрешённой уравновешенности. Так мне тогда казалось. Но когда мы подъехали к огромному, холодному зданию больницы, а я стала подниматься на третий этаж, где располагалось моё отделение и операционная, меня накрыло волной паники. Началась истерика. Я захлёбывалась слезами, бормотала: «Может, не надо? Может, поедем обратно? А вдруг это не то, что сейчас нужно?» Мама успокаивала меня, хотя я видела — её саму трясёт от напряжения.

Войдя в палату, мне тут же велели раздеться. Я уже приехала натощак, зная, что операция будет в этот же день. Всё в этом центре было поставлено на поток, конвейер. Как и во многих больницах: сделали — и почти сразу же домой. Ну, как сразу — на следующий день.

Мне предстояла лапароскопия — надрез на яичниках из-за пресловутого поликистоза. Меня переодели в прозрачную, нелепую ночнушку. В палате были ещё две женщины. Одна — совсем юная девушка, готовящаяся к операции передо мной. Другая — женщина постарше, уже вторые сутки после своего вмешательства. Её не отпустили домой, потому что ей делали полостную операцию — лапаротомию. Удалили полностью все женские органы. Жуть. Тогда для меня это была просто констатация факта. Лишь сейчас я понимаю весь ужас и глубину той потери — будто лишили самой сути, женственности, сексуальности, красоты. Тогда же это прозвучало не так фатально.

И вот привезли каталку. Пока я сидела в своих размышлениях и страхах, девушку увезли. Через час её привезли обратно. К ней почти сразу зашёл тот самый анестезиолог и, стоя в дверях, громко, на всю палату, изрёк: «Ну что, теперь по мужикам можно?» У меня глаза стали по пять рублей. Я испытала дичайшую неловкость за врача и дикий, леденящий ужас. Как можно такое говорить человеку, только что очнувшемуся от наркоза? Девушка была в бреду, не в себе. Что же могло натолкнуть этого типа на такое издевательство?

Когда она окончательно пришла в себя, она стала рассказывать нам про страшный сон, где с ней говорили что-то ужасное. Мы промолчали о том, что это был не сон.

Меня охватила паника. В ужасе я, прикрывшись халатом поверх ночнушки, побежала искать врача и того анестезиолога. Нашла и начала, путая слова, говорить, что я готова отблагодарить их, оплатить операцию, лишь бы мне сделали хороший наркоз и провели всё качественно. Я старалась быть деликатной, никого не обидеть, но дать понять — я не пожалею денег. Врачи усмехнулись и сказали, что с удовольствием примут все дары, но уже после операции, «чтоб не сглазить».

Я вернулась в палату, а там уже ждал мой «транспорт» — каталка на колесиках. Санитарка велела лечь. Я легла, и когда мы стали подъезжать к дверям операционной, я вдруг вскрикнула, села сверху и закричала: «Нет! Нет! Только не ногами вперёд!» По мне пробежали ледяные мурашки, меня бил озноб. Для них это, наверное, была штатная ситуация, но для меня — знак катастрофы. Я расплакалась, умоляя завезти меня хоть как-то иначе. Медсестра, сдерживая раздражение, вздохнула: «Ладно, сиди. Это всё предрассудки». Возможно. Но когда ты молод, зелен и пребываешь в жутком страхе, любая мелочь кажется важным, мистическим знаком.

В операционной мне велели раздеться и перелечь на стол. Я осталась в чём мать родила. Меня пристегнули ремнями за руки, за ноги. Это было жуткое чувство полной потери контроля. И тут из меня вырывается фраза, которую я до сих пор помню: «Простите, извините, пожалуйста… а часто у вас здесь бывают летальные исходы?»

Наверное, это было смешно. У людей с леденящей душу выдержкой и уже притуплёнными чувствами. Сестры засмеялись: «Нам впервые задают такой вопрос! Чего мы только не слышали, но такое — впервые. Нечасто». Сказать, что это меня успокоило? Вряд ли. Но их позитивный, привычный настрой немного разрядил обстановку.

Пришёл анестезиолог. Тот самый, с чёрным, пошлым чувством юмора. Он ввёл что-то в вену на руке. Мне надели маску и далее ничего не помню.

Очнулась я уже в палате. Мир плыл. Дикая тошнота, головокружение, слабость. Боли пока не чувствовала — лишь ледяной холод на животе. Там лежала какая-то синяя, огромная штуковина. Мне объяснили, что это лёд — для заморозки и снятия воспаления. Я попыталась что-то сказать, но из меня выходило лишь невнятное мычание. Женщина справа, та самая, которой удалили всё, молча поднесла мне к лицу металлический ковшик. Меня тут же вырвало. Как она поняла? Это казалось чудом.

Стала понемногу отходить. Приходили медсестры, меняли повязки, кололи уколы. А я… а я засовывала им по двести рублей в карманы халатов. Тогда это были, видимо, нормальные деньги для благодарности. Меня так научил папа, повидавший на своём веку много больниц. Я, не задумываясь, заготовила купюры под подушкой и каждый раз, когда они нагибались ко мне, ловко вкладывала деньги им в карманы. Быстро, незаметно. Им было приятно, мне — спокойно.

Врач велел постепенно вставать и расхаживать по коридору — чтобы не образовывались спайки. Сейчас, представляя эту картину, понимаю, как это было смешно: вереница женщин, полусогнутых, держащихся за поясницу, шаркающих ногами, медленно плетётся туда-сюда. Чем-то похоже на психиатрическую лечебницу. Но тогда это воспринималось как увлекательное приключение и возможность пообщаться, обсушить с другими то, что с нами произошло.

К вечеру меня вызвали в кабинет врача. Я собрала заранее приготовленные конверты и медленно, волоча ноги, поплелась по коридору. Заложив конверт, я спросила, где тот анестезиолог. Мне не хотелось одаривать этого мерзкого типа, но я обещала. Оказалось, у них корпоратив, и все уже ушли. Врач предложил передать. Я согласилась — мне уже было всё равно.

И тут он произнёс ключевую фразу: «Операция прошла успешно. Вам рассекли спайки на яичниках, сделали каутеризацию». Он сыпал умными словами, а я, задавая наводящие вопросы, пыталась понять суть. «Вам удалили обе трубы. Их отправили на гистологию, ждём результатов. Завтра сможете ехать домой и продолжать лечение. Через месяц — к своему врачу».

Мне сделали несколько процедур, которые, как мне сказали, должны были дать мне «билет на ЭКО». Честно говоря, после операции на протяжении почти месяца я не могла прийти в себя и понять, что же произошло на самом деле. А когда пришла на прием к оперировавшему меня врачу — отблагодарить, иначе было никак, я ведь еще перед операцией несколько раз повторила о своей готовности отблагодарить, считая это залогом успеха (как мне казалось и как твердили окружающие) — он просто развел руками.

«Так было проще, — сказал он, — не было смысла возиться. Труба… труба полетела, куда не знаю. Пришла биопсия — всё в порядке».

«В порядке?» — переспросила я, цепляясь за эти слова. «Ну, в порядке, так в порядке», — отрезал он.

Тогда это меня успокоило, дало призрачную уверенность, что теперь-то всё будет хорошо. Врач же сказал — в порядке. Но следом прозвучало иное: «Теперь можете вставать на очередь и получать квоту для прохождения ЭКО — экстракорпорального оплодотворения».

Он отметил, как ухаживать за швами — тремя дырочками: одна почти у пупка, и две чуть ниже, по бокам. Живот был страшно раздут, как у лягушки, — мерзкое, давящее ощущение от углекислого газа, которым его наполняли во время операции.

Я вышла, взяла телефон и позвонила маме. Рассказала всё и назвала время, когда меня забирать.

Наступило утро. Я собрала свои вещи. Спускаться по лестнице было адски больно. А дорога домой — длиной в два с половиной часа на машине — превратилась в настоящую пытку. Каждая кочка, каждое торможение отзывались острой болью внутри, будто рвались нити, связки, сосуды. Казалось, я чувствую каждый свой орган.

И вот наконец-то мы доехали. Выйдя из машины, я смогла промолвить только одно: «Я дома…»

После снятия швов началось долгое, муторное восстановление. Весь месяц живот и не думал сходить. Я была похожа на лягушку, надувшуюся перед дождем — такое же круглое, плотное, неподъемное брюхо. Это состояние было однозначно унизительным и некомфортным. Одежда не сходилась, любое движение отзывалось тупой тяжестью.