Агентство Купидон. Последнее дело Эммы

Глава 6

После ледяной логики Вивиан Эмму потянуло на что-то горячее, настоящее, неискусственное. Почти в отместку самой себе, в наказание за свои неясные чувства, она выбрала Зару. Вольная наездница из степных миров Аргана, дочь кочевого вождя. В анкете было написано крупным, размашистым почерком: «Ищу мужчину силы и воли. Того, кто не боится ветра в лицо и может защитить своё. Умею скакать без седла, стрелять из лука на полном скаку и варить кофе на углях. Не терплю слабости и нерешительности».

Это был полный антипод всему предыдущему. Грубая сила. Примитивная страсть. Жизнь без сложных шифров и капризных цветов. Эмма почти с вызовом назначила встречу в таверне «Блуждающий огонь» на нейтральной перевальной станции. Это место было легендой: шумное, дымное, полное контрабандистов, искателей приключений и прочего сброда. Здесь подавали обжигающую острую похлёбку «Драконья желчь», пиво было кислым, а музыка — громкой и ритмичной. Здесь было настояще.

Эмма на этот раз почти не маскировалась. Она надела темный плащ с капюшоном и устроилась в самом тёмном, закопчённом углу, за столом, где свет масляной лампы едва достигал. Предлог для Бастиана был сформулирован наиболее правдоподобно: «Её племени угрожает клан рейдеров, маскирующихся под торговцев. Ей нужен совет опытного сыщика, но она не доверяет официальным лицам. Выслушай её, оцени обстановку».

Зара появилась, как буря. Она вошла не в дверь, а буквально ворвалась, отбросив створку так, что та грохнула о стену. Она была высока, строена, одета в практичные кожаные штаны, сапоги по колено и тунику из грубой ткани, расшитую простыми, но яркими узорами. Её тёмные, как вороново крыло, волосы были заплетены в десяток мелких, тугих косичек, собранных на затылке. Лицо её было смуглым, глаза — чёрными, горящими, как угли. Она окинула зал одним властным взглядом, увидела заказанный ею столик и направилась к нему, её походка была широкой, уверенной, бесцеремонной. Она занимала пространство.

Эмма почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Это была не Лорелея и не Вивиан. Это была сила природы.

Бастиан пришёл с небольшим опозданием, выглядел уставшим до изнеможения. На нём была его повседневная, потрёпанная полевая куртка. Он увидел Зару, и что-то мелькнуло в его глазах — не интерес, а настороженность. Как у зверя, учуявшего другого, более крупного хищника.

Они сели. И с первых же секунд Зара взяла инициативу. Она не ждала вопросов. Она говорила громко, хрипловатым, низким голосом, жестикулируя широко, размашисто. Она рассказывала о набегах, о погонях по степям, о стычках. Её смех был громким, горловым, заразительным и немного пугающим. Он гремел, как гром, заглушая музыку и гул голосов.

И главное — она сокращала дистанцию. Физически. Она пододвигалась ближе, чтобы её было лучше слышно. Она клала руку ему на предплечье, чтобы подчеркнуть мысль. Её взгляд, прямой, бездонно-тёмный, не отрывался от его лица, изучая, оценивая, желая. В её поведении не было ни капли кокетства или игры. Была откровенная, животная заинтересованность. Она видела в нём самца. И сама вела себя как самка, выбирающая самого сильного.

И впервые за все три встречи Эмма увидела в Бастиане не маску, не вежливую отстранённость, а настоящую, живую реакцию. Но это была реакция дискомфорта. Чистого, первобытного, инстинктивного дискомфорта. Он не просто отстранялся — он слегка отшатывался каждый раз, когда она вторгалась в его пространство. Его улыбки были не просто напряжёнными — они были оскалами. Он пил своё пиво большими глотками, не для удовольствия, а как лекарство. Его взгляд метался по залу, выискивая выходы, оценивая расстояния, будто он был на задании в опасной зоне, а не на свидании.

Зара, казалось, принимала это за игру, за вызов. Её глаза загорались ещё ярче. Она наступала, он отступал. Для неё это был танец. Для него — осада.

Эмма сидела в своём углу, и её охватывали противоречивые волны чувств. Сначала — леденящий ужас. Эта женщина пугала её своей силой, своей безудержностью. Она могла сломать его. Своей грубостью, своим напором. Потом — дикое, неконтролируемое возмущение. Как она смеет?! Как смеет прикасаться к нему таким образом, смотреть на него с таким… аппетитом! Это было непристойно! Это было осквернение того хрупкого, нежного образа, который Эмма хранила в глубине души (образ, который она сама же и пыталась разрушить, устраивая эти встречи).

И наконец, когда Зара, рассказывая что-то об одном особенно дерзком набеге, положила руку ему на предплечье и оставила её там, пальцы её слегка сжали его мышцу, Эмму охватила чистая, белая ярость. Она замерла, не дыша, ожидая его реакции.

Бастиан посмотрел на эту руку. Он смотрел на неё долго, секунду, которая показалась вечностью. Потом он медленно, невероятно медленно поднял голову и посмотрел Заре прямо в глаза. И в его взгляде не было ни страха, ни замешательства. Была холодная, стальная твёрдость. Та самая твёрдость, которую Эмма видела, когда он имел дело с предателями или особенно опасными противниками.

Он поднял свою свободную руку и очень чётко, без резкости, но с недвусмысленной силой, снял её руку со своего предплечья. Он не оттолкнул, а именно снял, как снимают со стола ненужный предмет.

— Извините, — сказал он, и его голос, наконец, приобрёл знакомые ей нотки — не шутливые, не усталые, а низкие, ровные, не терпящие возражений. — Мне кажется, мы отклонились от темы вашей проблемы. Я выслушал ситуацию. Мой совет: обратитесь к регулярным патрулям Гильдии наёмников на перевале Трёх Скал. Они берут плату золотом, но держат слово. А что касается всего остального… — он сделал крошечную паузу, и в его глазах вспыхнула та самая, горькая искра, которую Эмма не видела со времён их разговора у камина, — …я не тот, кого вы ищете. Уверяю вас.

Он встал. Кивнул коротко, как солдат. Бросил на стол несколько монет, с лихвой покрывавших счёт, и ушёл. Не оглядываясь. Его спина была прямой, плечи — отведёнными назад. Он уходил не как побеждённый, а как человек, покидающий поле боя, на которое ему и не следовало выходить.

Зара сначала опешила. Её брови взметнулись вверх. Потом её губы растянулись в ухмылке — не обиженной, а скорее удивлённой и даже заинтригованной. Она пожала плечами, как бы говоря «твоя потеря», отхлебнула из своей кружки и снова погрузилась в наблюдение за залом, уже ища новую цель.

А Эмма… Эмма выскочила из таверны, её душили спазмы какого-то истерического, половинчатого чувства. Часть её ликовала, крича внутри: «Он её оттолкнул! Он не позволил! Он сказал «нет»!». Это был дикий, примитивный триумф. Но другая, более честная и потому более страшная часть, шептала ей в самое ухо: «Ты видела его лицо? Ему было плохо. Ему было физически неприятно. И это ты свела его с женщиной, которая вызывает у него такую реакцию. Ты, его лучший друг, подвергла его этому. Ты устроила этот унизительный цирк, где его рассматривали, оценивали и в конечном итоге пытались взять штурмом».

Она бежала по темным улицам, не чувствуя под ногами земли, пока не уперлась в знакомую дверь с вывеской «Купидон». Саруг, как будто чувствовал её приближение, уже стоял на пороге. Он взглянул на её бледное, искажённое внутренней бурей лицо, на широко раскрытые, полные ужаса и прозрения глаза, и не стал задавать глупых вопросов. Он просто вздохнул, пропуская её внутрь, в тепло и уют, которые теперь казались ей такими фальшивыми.

— Ну что, — спросил он тихо, когда она остановилась посреди гостиной, обхватив себя за плечи, будто пытаясь удержать от распада. — Нашла среди них ту, что достойна его света? Ту, что разглядит за сыщиком и магом — просто человека?

Эмма замерла. Вопрос повис в воздухе, огромный, неумолимый и страшный в своей простоте. Она медленно, будто против своей воли, подняла руку и прижала ладонь к груди, к тому месту, где сердце колотилось, как птица в клетке, пытаясь вырваться.

— Нет, — выдохнула она, и её голос был тихим, полным изумления перед собственным открытием. — Нет, Саруг. Все они… Лорелея видела украшение. Вивиан — процессор. Зара — трофей. Они все… все не видят его. Настоящего. Того, кто… кто смеётся, когда у него получается сложное заклинание с первой попытки. Кто ворчит на дождь, но любит гулять в него. Кто помнит, как моя мама готовила оладьи… Кто… — голос её сорвался.

— А кто видит? — так же мягко, но неумолимо спросил гном, подходя ближе и глядя на неё своими старыми, всевидящими глазами.

Эмма закрыла глаза. Перед её внутренним взором всплыло лицо Бастиана — не маска с искусственной весны, не отстранённый профиль в библиотеке, не оскал в таверне. А его настоящее лицо. Усталое, остроумное, доброе, преданное. Лицо человека, который был её якорем, её тылом, её… всем.

Она открыла глаза. В них стояли слёзы, но сквозь них пробивалось нечто новое — осознание, мучительное и освобождающее одновременно.

— Я, — прошептала она, и это было не признание, а констатация давно известного, но отрицаемого факта. — Видит только я.

И в этот момент пазл сложился. Её раздражение, её ярость, её леденящий ужас при виде чужих прикосновений и взглядов — это не была профессиональная ревность. Это не была дружеская забота. Это была та самая, дикая, неконтролируемая сила, которую она с таким отвращением наблюдала у Зары. Только у неё она была направлена не на обладание, а на защиту. Защиту своего. Того, что всегда было её, а она была слишком слепа, чтобы это увидеть.

То, что она так тщательно и безуспешно искала в других для него, жило в ней самой. И она, слепая, упрямая дура, пыталась выдать это самое главное в своей жизни за «услугу друга». Теперь, когда эта «услуга» принесла свои горькие плоды, ей предстояло понять только одно: что делать с этим знанием, когда мосты, кажется, уже сожжены.

Глава 7

Дождь прекратился, оставив после себя мир, вымытый до скрипа. Воздух в Междумирье стал прозрачным и холодным, как лезвие. В агентстве «Купидон» было тихо — Эмма, сославшись на мигрень, закрылась у себя наверху, и Саруг, закончив вечерние хлопоты, устроился в гостиной с кружкой глинтвейна и старым фолиантом гномьих саг о любви, которые всегда заканчивались либо трагедией, либо злорадным морализаторством.

Стук в дверь прозвучал не как обычно — не настойчиво, не весело, а как-то устало, безнадёжно, будто кто-то постучал обухом ножа по дереву. Саруг нахмурился, отложил книгу и, кряхтя, поднялся.

За дверью стоял Бастиан. Но это был не тот Бастиан, который приходил сюда за последние недели — отполированный, пустой или измученный. Это была его тень, его негатив. Он был бледен, под глазами — глубокие фиолетовые тени, словно он не спал несколько суток. Его одежда была помята, волосы — всклокочены, будто он постоянно проводил по ним рукой. Но самое страшное были глаза. В них горел тот самый огонь, который Саруг видел раньше — огонь живого, чувствующего человека. Но сейчас это был огонь догорающего костра, в котором остались только горький пепел и отчаяние.

— Она дома? — спросил Бастиан, не здороваясь. Голос его был хриплым, прерывистым.

— Наверху. Говорит, голова болит, — ответил Саруг, отступая, чтобы пропустить его. — Но я-то думаю, у неё болит не голова, а кое-что повыше. Входи, сынок, входи. На тебе лица нет.

Бастиан шагнул внутрь, машинально сбросил плащ на пол, даже не попытавшись повесить. Он прошёл в гостиную и рухнул в кресло у камина, в то самое, где сидел в тот роковой вечер. Он уставился на тлеющие угли, его руки безвольно лежали на подлокотниках, пальцы слегка подрагивали.

Саруг молча налил ему глинтвейна в свою запасную кружку — тяжёлую, глиняную — и протянул. Бастиан взял её, обхватив ладонями, будто ища спасения в тепле, но не сделал ни глотка.

— Она подобрала мне невесту, — тихо произнёс он, не отрывая взгляда от огня. — Кажется, уже третью. Или четвёртую. Я начинаю путаться. Вчерашняя… та, с арканом и взглядом как у голодной рыси… Она положила мне руку на рукав. И я понял, что если она не уберёт её через секунду, я встану и уйду. Не вежливо, не извинившись. Просто встану и уйду. Потому что мне было физически тошно.

Он замолчал, сжал кружку так, что костяшки пальцев побелели.

— И я ушёл. Но не потому, что она не убрала руку. А потому, что я увидел в её глазах то же самое, что видел у всех предыдущих. Оценку. Расчёт. Любопытство. Желание что-то взять. Поживиться. Ни в одном из этих взглядов не было… — он замялся, ища слово, — …не было вопроса. «Кто ты?» Их не интересовало, кто я. Их интересовало, что я могу им дать. Красивую картинку. Интеллектуальную беседу. Острые ощущения. Что угодно. Но не меня.

Он наконец поднял взгляд на Саруга. В его глазах стояла такая неподдельная, детская боль, что у старого гнома сжалось сердце.

— И самое ужасное, Саруг, — голос Бастиана сорвался, — самое ужасное, что всё это организовала она. Эмма. Она, которая… которая знает меня лучше всех. Она, которая видела меня пьяным, злым, смешным, трусливым, храбрым. Она, которая… — он сглотнул, — …которая должна была понять, что для меня это пытка. Но она этого не поняла. Или поняла, но ей всё равно. Потому что для неё это — «услуга друга». Чистая, рациональная, практичная помощь. Как починить заевший замок или найти пропавшую кошку.

Он умолк, опустив голову. Плечи его ссутулились под невидимой тяжестью.

— Я больше не могу, — прошептал он так тихо, что гному пришлось наклониться. — Я не могу больше смотреть на эти её «деловые» глаза, когда она говорит о «кандидатках». Я не могу больше играть в эту игру. Я думал… я надеялся, что увидев меня с кем-то другим, она… — он махнул рукой, словно отгоняя глупую муху. — Какая разница, на что я надеялся. Я дурак. Больше всего на свете я боюсь, что однажды она подберёт ту, что «подойдёт». Ту, с которой я смогу вести светскую беседу дольше десяти минут. И тогда… тогда мне придётся или сломать себе хребет, втискиваясь в эти подобранные ею рамки, или… или потерять её окончательно. Потому что друзья не могут отказываться от счастья друг друга, верно?

В комнате повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием углей. Саруг отхлебнул глинтвейна, раздумывая. Он видел боль этого мальчишки (а для него Бастиан был мальчишкой) уже много лет. Видел, как тот кружил вокруг Эммы, как отступал, как шутил, как смотрел на неё украдкой с таким обожанием, что у старого гнома, видавшего виды, перехватывало дыхание. Он видел и слепоту Эммы, её упрямое желание не замечать того, что было прямо перед носом. И он знал, что обычными методами тут ничего не добиться.

— Ты выпил свой глинтвейн, — наконец сказал Саруг, не отвечая на его вопрос. — Хочешь ещё?

— Не надо, — отмахнулся Бастиан.

— Напрасно. В таких делах небольшая крепость в крови помогает думать стратегически, а не эмоционально, — гном подлил ему в кружку, несмотря на протест. — А теперь слушай меня, сынок, и слушай внимательно. Ты всё делаешь неправильно.

Бастиан смотрел на него с тупым недоумением.

— Она играет в игру, — продолжал Саруг, усаживаясь поудобнее. — Игру под названием «Я — рациональный друг-помощник». Она написала правила, сама в них поверила и теперь заставляет играть по ним тебя. А ты — идиот — играешь. Киваешь, соглашаешься, являешься на её дурацкие свидания, надеваешь свои лучшие камзолы для этих пустых кукол. Ты стал для неё тенью, Бастиан. Предсказуемой, безопасной, вежливой тенью, которая исполняет все её прихоти. Тенью, которую не замечают, потому что она всегда рядом.

— А что мне делать? — с горечью спросил Бастиан. — Устроить сцену? Признаться во всём? Ты же знаешь, что будет. Она испугается. Смутится. Скажет что-то вроде «О, Бастиан, ты мне как брат». И наша дружба… то немногое, что у меня ещё есть… рассыплется в прах. Я не могу рисковать этим. Я не могу её потерять полностью.

— Кто говорит о признаниях? — Саруг фыркнул. — Я говорю об игре. Ты должен перестать быть тенью. Ты должен стать… пустотой.

Бастиан уставился на него, не понимая.

— Объясни.

— Сейчас она видит тебя всегда рядом. Ты — константа. Воздух, которым она дышит. Она не ценит воздух, пока он есть. Представь, что будет, если воздух исчезнет? — гном прищурился. — Ты должен заставить её увидеть тебя не как присутствие, а как отсутствие. Не как тень, которая следует за ней, а как пустоту, которую может заполнить кто-то другой. Страшную, холодную, невыносимую пустоту.

— Я… не уверен, что понимаю.

— Прекрати быть доступным, — сказал Саруг прямо. — Прекрати играть по её правилам. Ты согласился на её «услугу»? Отлично. Теперь действуй так, будто ты серьёзно ищешь. Будь занят. Не приходи, когда она зовёт. Отменяй встречи в последний момент. Рассказывай ей о своих «свиданиях» с другими (выдумай, если надо) с таким видом, будто тебе правда интересно. Заведи «дело», которое требует твоего полного внимания где-то на краю света. Исчезни. Ненадолго. Но так, чтобы она это почувствовала.

Бастиан медленно качал головой, как будто отгоняя наваждение.

— Это… это же манипуляция. Грязная игра.

— Это война, сынок, — сурово сказал Саруг. — Война за её слепое, упрямое сердце. А на войне все средства хороши. Ты думаешь, твоё благородное страдание её тронет? Она видит страдания клиентов каждый день! Она научилась отгораживаться. Её нужно встряхнуть. Заставить увидеть тебя не как друга-Бастиана, а как мужчину, который может уйти. Который может найти счастье с кем-то другим. Который может оставить после себя дыру в её жизни размером с тебя самого.

Он делал паузу, давая словам проникнуть в сознание.

— Она организовала тебе свидание со степной амазонкой? В следующий раз, когда увидишь её, расскажи, что встречался с очаровательной исследовательницей из библиотеки, и вы так хорошо поладили, что договорились вместе изучать старые карты. Скажи это с лёгкой, отстранённой улыбкой. И тут же извинись, что должен бежать — у тебя с ней встреча. И уйди. Не оглядываясь.

— Она подумает, что я ей врать, — мрачно сказал Бастиан.

— Возможно. А возможно, в её зелёных глазах мелькнёт что-то кроме профессионального интереса. Ревность, сынок. Самая древняя и честная эмоция. Она попробует её на вкус. И ей это не понравится. Она начнёт искать тебя. Звонить. Спрашивать. А ты… ты будешь вежлив, но недосягаем. Как она сама с тобой последние недели.

Бастиан закрыл глаза. В его лице шла борьба. Гордость, усталость, страх, надежда.

— А если… если она не заметит? Если ей будет всё равно? — спросил он, и в его голосе прозвучал последний, отчаянный страх.

Саруг вздохнул, и его взгляд стал мягче.

— Тогда, сынок, ты получишь свой ответ. Горький, но окончательный. И сможешь, наконец, начать жить дальше. Без этой надежды, которая съедает тебя изнутри. Иногда отсутствие ответа — тоже ответ.

Он помолчал, затем добавил:

— Но я в неё верю. В эту упрямую, слепую девчонку. Она просто застряла в своей голове, среди всех этих нитей и анкет. Ей нужно напомнить, что её собственное сердце — не картотека. И иногда для этого нужно не придвинуться, а отступить. Чтобы она потянулась сама.

Бастиан сидел неподвижно ещё долго после того, как Саруг замолчал. Он смотрел на огонь, но, казалось, видел что-то далёкое — возможное будущее, полное боли или, может быть, наконец-то, счастья. Он поднял кружку и сделал большой глоток глинтвейна. Жидкость обожгла горло, но внутри стало теплее.

— Я ненавижу игры, — тихо сказал он.

— Все их ненавидят, пока не выиграют, — философски заметил Саруг. — Решай. Продолжай быть тенью и сгорай тихо. Или рискни стать пустотой и, возможно, зажечь в ней огонь.

Бастиан опустошил кружку, поставил её на стол с твёрдым, решительным звуком. В его глазах, наконец, погасла безнадёжность. Её сменила твёрдая, холодная решимость человека, дошедшего до края.

— Ладно, — сказал он, поднимаясь. Голос его окреп. — Поиграем. По её правилам… и по моим.