Агентство Купидон. Последнее дело Эммы

Глава 8

После бурного внутреннего откровения, последовавшего за «свиданием» с Заарой, Эмма провела два дня в состоянии, близком к параличу. Она не могла работать, не могла думать о белой орхидее в витрине, не могла смотреть на папки с анкетами. Она сидела в своей комнате, уставившись в стену, и перематывала в голове кадры последних недель: пустые глаза Бастиана в кафе, его отстранённость в библиотеке, его оскал и холодный отпор в таверне. И каждый раз её пронзала одна и та же мысль: «Это я сделала. Я довела его до этого».

На третий день её спасла работа. Необходимость. Пришёл клиент.

Его звали Ториан. Мужчина лет пятидесяти, с лицом, изборождённым не столько возрастом, сколько глубокими, непрожитыми морщинами горя. Он был одет скромно, но опрятно, его движения были медленными, будто каждое требовало невероятных усилий. Когда он вошёл в кабинет агентства «Купидон», Эмма, сидевшая за своим столом и бесцельно перебирающая бумаги, сразу же обратила внимание на его руки. Они лежали на коленях, крупные, трудовые, и слегка дрожали.

И тогда она увидела.

На его левом запястье, там, где у живых и счастливых людей отходила вдаль яркая алая нить, у Ториана висел короткий, неровно оборванный лоскут. Он не исчезал, не растворялся — он просто обрывался в сантиметре от кожи, безжизненный и страшный в своей окончательности, как шрам на душе. Оборванная нить. Признак вдовства. Признак того, что твоя вторая половинка ушла в мир иной, оставив тебя одного на этом берегу бытия.

У Эммы перехватило дыхание. Она видела такие нити раньше, конечно. У стариков на улицах, у случайных прохожих. Но никогда — у клиента, сидящего перед ней и ищущего… чего? Утешения? Замены? Забвения?

— Прошу, садитесь, — сказала она, и её голос прозвучал тише, мягче, чем она планировала. — Чем я могу вам помочь, мистер…?

— Ториан. Просто Ториан, — ответил он, опускаясь на стул с тихим стоном, будто кости его ныли. — Мне… рекомендовали ваше агентство. Сказали, вы помогаете людям найти… понимание.

Он говорил медленно, подбирая слова, будто каждый давался ему с трудом.

— Понимание? — осторожно переспросила Эмма.

— Моя жена, Лианна… её не стало два года назад, — выдохнул он, и его глаза, сухие и выгоревшие, уставились в пространство где-то за спиной Эммы. — С тех пор мир… он стал плоским. Без цвета. Без вкуса. Я просыпаюсь, работаю в своей мастерской (я кузнец), ем, ложусь. И всё. Как механизм. Друзья говорят: «Ториан, нужно двигаться дальше. Найти себе новую спутницу». Они даже… женщин каких-то приводили. Хороших женщин. — Он покачал головой, и в этом жесте была бездна тоски. — Но я смотрю на них и не вижу её. Я слушаю их и не слышу её смеха. Я… я не могу. Мне кажется, это предательство. По отношению к ней. К нашей любви.

Он замолчал, сжав свои большие руки в кулаки, чтобы они не дрожали.

— А потом я услышал о вас. Что вы… что вы не просто сводите людей. Что вы видите что-то большее. Связь. Судьбу. — Он посмотрел на неё прямо, и в его взгляде была последняя, тлеющая искра надежды. — Скажите… а бывает так, что у человека… только одна нить? Одна на всю жизнь? И если она оборвана… то всё? Конец?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как свинец. Эмма смотрела на этот оборванный лоскут, на его боль, и её собственная душа содрогнулась. Перед её внутренним взором всплыл образ отца. Герхарда Броудса. Высокого, статного мужчину с аккуратно уложенными каштановыми волосами и… такой же оборванной алой нитью на запястье. Он носил её с собой каждый день, с того момента, как умерла Юля. Эмма видела её всегда, но никогда по-настоящему не задумывалась, что это значит. Что он чувствовал?

Она вспомнила его в первые месяцы после смерти матери. Он не плакал при ней. Он был собран, деловит, занимался делами, заботился о ней, подростке. Но по ночам она иногда слышала, как он ходит по дому — бесцельные, тяжёлые шаги, которые эхом отдавались в пустом, наполовину мёртвом пространстве. Она видела, как он сидит в гостиной, уставившись в темноту, и в его руке — бокал с чем-то крепким, который он так и не подносил ко рту.

А потом появилась Эльза. Бледная, худощавая блондинка с тонкими запястьями. И у неё… у неё тоже была оборванная нить. Эмма видела её. И тогда, в своём подростковом гневе, она восприняла это как подтверждение: «Вот, у неё тоже кто-то был, она тоже его забыла и пришла занимать чужое место!». Она не понимала. Не хотела понимать.

И только сейчас, глядя на Ториана, на его абсолютное, всепоглощающее горе, она начала осознавать. Отец не «забыл» маму. Он не «заменил» её. Он нашёл человека, чья боль, чья пустота резонировала с его собственной. Они не были друг для друга «истинными парами» в том магическом, фатальном смысле, который видела она. Они были друг для друга убежищем. Тихим пристанищем от одиночества, островком тепла в холодном море потери. Они держались друг за друга не потому, что их нити были сплетены, а потому, что оба знали, каково это — когда нить оборвана. Они делили не страсть, а печаль. И из этой общей печали, возможно, вырастала какая-то другая, более тихая, более выстраданная любовь. Любовь-сострадание. Любовь-выбор.

— Мистер Ториан, — начала Эмма, и её голос дрогнул. Она сгладила глоток. — Я вижу вашу боль. И я вижу… вижу связь, которая у вас была. Она была настоящей. И она навсегда останется частью вас.

Она осторожно, не дотрагиваясь до него, жестом указала на его запястье.

— Ответ на ваш вопрос… я не знаю. Я не богиня и не Норна, чтобы вершить судьбы. Я лишь вижу то, что уже есть. Но я скажу вам вот что: сердце — не каменная скрижаль, на которой можно высечь лишь одно имя. Оно… как живой ручей. Да, он может пересохнуть от горя. Но вода может найти новый путь. Не для того, чтобы забыть старое русло, а чтобы продолжать течь. Жить.

Ториан смотрел на неё, и в его глазах что-то шевельнулось — не надежда, нет. Скорее, признание. Признание того, что его боль увидели. Не пытались заткнуть советами, а просто увидели.

— Я не ищу замены Лианне, — прошептал он. — Это невозможно.

— Я знаю, — тихо сказала Эмма. — И я не буду вас убеждать. Но, возможно… возможно, вы ищете не замену, а продолжение. Способ снова почувствовать, что мир не совсем плоский. Что в нём ещё остались краски. Пусть и другие. — Она сделала паузу. — Я не могу обещать вам новую алую нить. Но я могу пообещать, что буду предельно честна. Если я увижу возможность… не для забвения, а для исцеления… я скажу вам. А если нет… то мы просто поговорим. Как два человека, которые понимают, что такое потеря.

Слёзы, наконец, выступили на глазах у Ториана. Не рыдания, а тихие, скупые мужские слёзы, которые он даже не пытался смахнуть.

— Спасибо, — выдохнул он. — Уже за то, что не говорите «всё пройдёт». Или «она бы хотела, чтобы ты был счастлив».

— «Всё пройдёт» — это ложь, — сказала Эмма. — Боль не проходит. Она становится частью тебя. Ты просто учишься дышать с ней.

Он кивнул, встал, немного пошатываясь. Они договорились, что он вернётся через неделю, просто «поговорить». Эмма не взяла с него денег. Это не была услуга. Это было что-то другое.

Проводив его до двери, Эмма долго стояла в опустевшем кабинете. Она смотрела на свою собственную руку, на гладкое, пустое запястье, где не было ни целой нити, ни оборванной. Только кожа. Она думала об отце. Что он чувствовал, когда умерла мама? Такую же вселенскую пустоту, как Ториан? И когда он встретил Эльзу… он выбрал покой, тихое тепло, отсутствие боли? Или в нём всё же зажглась какая-то искра? Не та, ослепительная, что была с Юлей, а тлеющий, тёплый уголёк, который просто не давал замёрзнуть?

И тогда мысль, неотвязная и страшная, посетила её: а она сама? У неё нет нити. Ни целой, ни оборванной. Значит ли это, что её сердце… пусто? Что оно не способно на такую всепоглощающую любовь, как у родителей? Или… или это значит, что её судьба — не фатум, не магическая предопределённость, а выбор? Что её «истинная пара» — это не тот, кого назначили боги, а тот, кого она сама выберет? И кого она сможет удержать, не дать оборвать нить, защитить?

И вдруг, совершенно неожиданно, перед её внутренним взором возникло лицо Бастиана. Не пустое, не измученное, не холодное. А настоящее. Смеющееся. Доброе. Преданное. Лицо человека, который был рядом всегда. Который выбирал быть рядом. Каждый день. Год за годом.

Что, если… что, если её «нить» — это не магический шнурок, а история? История их дружбы, их ссор, их поддержки, их тысяч общих воспоминаний? Что, если она уже сплетена — не из магии, а из времени, доверия и чего-то такого глубокого, что она даже не решалась назвать это словом?

И что, если, пытаясь «найти ему пару», она на самом деле пыталась найти замену… себе? Неосознанно проверяя, найдётся ли кто-то, кто сможет занять её место в его жизни? И придя каждый раз к выводу «нет, не найдётся», она испытывала не профессиональную фрустрацию, а дикое, животное облегчение?

От этих мыслей у неё закружилась голова. Она оперлась о стол, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Всё, что она думала, что знала о любви и судьбе, переворачивалось с ног на голову.

Она подошла к окну и посмотрела на белую орхидею. Цветок стоял безмятежный, холодный, загадочный. Символ чужой, непонятной судьбы. А рядом, в стекле, отражалось её собственное бледное лицо с широко раскрытыми глазами, в которых плескались страх, смятение и первый, слабый проблеск понимания.

Возможно, самые важные нити — те, что невидимы. Те, что мы ткём сами. И, возможно, самое страшное — не увидеть, что твоя собственная нить уже давно привязана к чьему-то запястью. И ты просто боишься на неё взглянуть.

Глава 9

Известие о новом деле пришло не через белую орхидею, а самым обычным, деловым образом — по официальному каналу связи между мирами, на бланке с гербами двух, как ни странно, соседствующих друг с другом печатей. Саруг, проверив почтовый ящик у портала, принёс конверт Эмме с многозначительным хмыканьем.

— Гляди-ка, сваха, тебя уже в миротворцы записали, — пробурчал он, протягивая толстый пергамент.

Эмма, всё ещё пребывавшая в глубокой задумчивости после визита Ториана, с трудом переключилась. Она развернула письмо. Суть была изложена сухо и безэмоционально, что лишь подчёркивало накал страстей:

Два клана гномов-металлургов, Дернстоки и Громовеи, много поколений враждовавшие из-за месторождения редкой руды «звёздной стали» в недрах мира Каменного Сердца, два года назад заключили хрупкий мир. Залогом мира стал древний семейный артефакт Дернстоков — «Сердецвяз». Это не просто украшение: это сложное механико-магическое устройство в виде двойного кольца, которое, будучи надето на пару, резонирует с истинными чувствами, усиливая взаимопонимание и доверие. По условиям договора, артефакт хранился в нейтральном святилище, а ключи от хранилища были у глав обоих кланов. Неделю назад «Сердецвяз» бесследно исчез. Каждый клан обвиняет в краже другой. Мир висит на волоске. Взаимные обвинения могут в любой момент перерасти в открытый конфликт. Обращаемся к вам, мисс Броудс, и к господину Франсту (чьи услуги были оплачены заранее кланами) с просьбой расследовать исчезновение и вернуть артефакт до истечения срока перемирия (осталось 10 дней).

Эмма перечитала письмо дважды. «Сердецвяз». Артефакт, усиливающий связь между сердцами. Ирония судьбы была настолько очевидной, что её невозможно было игнорировать. И пропал он как раз тогда, когда её собственная способность видеть связи превратилась в сплошное мучение.

И второе: «к господину Франсту». Их услуги были заказаны вместе. Кто-то, кто знал об их давнем партнёрстве. Бастиану уже отправили копию. У неё не было выбора — нужно было связаться с ним. Дело было слишком серьёзным, чтобы позволить личным чувствам вмешаться. Или, как горько подумала Эмма, это был идеальный способ снова столкнуться с ним, не придумывая предлогов.

Она активировала связной камень — плоский, тёплый агат, настроенный на парный камень Бастиана. Ответ пришёл не сразу. Когда в камне наконец ожило изображение, оно было нечётким, будто связь была плохой, а лицо Бастиана — намеренно отстранённым.

— Эмма, — произнёс он ровным, деловым тоном. — Я получил письмо. Уже знакомлюсь с материалами по кланам. Каменное Сердце — не самое гостеприимное место, но проходы знаю. Когда готовы выдвигаться?

Его тон, его слова — всё было правильно, профессионально. И от этого становилось ещё холоднее. Ни тени прежней лёгкости, ни «Привет, Эм, опять вляпались?». Просто «когда готовы выдвигаться».

— Я… я тоже ознакомилась, — сказала Эмма, стараясь соответствовать его тону. — Думаю, чем раньше, тем лучше. Через два часа у портала на перевале Трёх Скал? Там ближайший стабильный выход к предгорьям Каменного Сердца.

— Согласен. Через два часа. Я возьму необходимое снаряжение для подземных вылазок. — Он сделал паузу, и в его голосе впервые прозвучало что-то кроме безличной вежливости, но это было… усталое раздражение. — Надеюсь, ты не планируешь брать с собой какие-нибудь «кандидатки» для полевых испытаний? Здесь не до этого.

Удар был настолько неожиданным и точным, что у Эммы перехватило дыхание. Она увидела, как его губы на мгновение искривились в нечто, отдалённо напоминающее его старую, язвительную улыбку, но лишённое всякой теплоты. И прежде чем она смогла что-то ответить, связь прервалась.

Она сидела, держа в руках остывший камень, и чувствовала, как её щёки пылают от стыда и гнева. Он никогда не говорил с ней так. Никогда. Даже в самых яростных спорах. Это было холодное, расчётливое ранение. И оно достигло цели.

***

Два часа спустя, у скалистого портала, завываемого пронизывающим ветром, они встретились. Бастиан уже ждал, закутанный в практичный, прорезиненный плащ с капюшоном, с объёмным походным рюкзаком за плечами. На поясе у него висели знакомые Эмме инструменты: фонарь на магических кристаллах, набор отмычек, компактный арбалет. Он кивнул ей, оценивающим взглядом окинул её собственный, более лёгкий, но тоже подготовленный снаряд.

— Пошли. Портал активирован, — сказал он просто и первым шагнул в мерцающий завесой энергии проход.

Мир Каменного Сердца встретил их грохотом. Не метафорическим — самым что ни на есть буквальным. Воздух дрожал от постоянного, низкого гула, исходящего из-под земли: это работали гигантские гномьи кузни, плавильные печи, насосы, откачивающие подземные воды. Сам мир представлял собой бесконечные горные хребты, ущелья и искусственные террасы, покрытые приземистыми, крепкими каменными постройками. Небо было вечно затянуто дымом и паром, пахло серой, раскалённым металлом и пылью. Здесь не было места чему-то хрупкому, нежному — только прочность, упорство и вековая вражда.

Их принял старший представитель нейтрального совета — седобородый гном с лицом, как изваяние из гранита. Он провёл их в подземный зал совета, где уже ждали, сидя по разные стороны длинного стола из чёрного базальта, главы кланов. Борд Дернсток, краснолицый и громогласный, и сухопарый, молчаливый Торбин Громовей. Между ними висела такая плотная завеса взаимной ненависти и недоверия, что её, казалось, можно было потрогать.

Эмма, следуя привычке, бросила взгляд на их запястья. И оба, и Дернсток, и Громовей, имели крепкие, яркие алые нити. Но нити эти не были связаны с кем-то в этом зале. Они уходили куда-то вдаль, вероятно, к их жёнам в родовые поместья. Даже в самой лютой вражде их сердца были заняты.

Объяснения были краткими и обвинительными. Дернсток кричал, что Громовеи подкупили стражу святилища. Громовей, не повышая голоса, парировал, что Дернстоки инсценировали кражу, чтобы получить повод разорвать договор и снова захватить месторождение. Никаких следов взлома, никаких свидетелей. Только пропажа из запертой на шесть сложных запоров усыпальницы.

Бастиан слушал молча, его взгляд скользил по лицам, по стенам, по полу. Когда главы закончили, он задал всего три вопроса, каждый — по делу:

1. Были ли у кого-то из кланов в последнее время финансовые трудности, которые мог бы решить выгодный саботаж?

2. Кто, кроме них, имел доступ к планам хранилища?

3. Не было ли в последние месяцы попыток свадьбы или иного союза между членами кланов?

Последний вопрос заставил обоих гномов поморщиться, как от дурного запаха. «Никогда!» — прорычал Дернсток. Громовей лишь холодно покачал головой. Но Эмма заметила, как на заднем плане, среди свиты молодых гномов, одна фигура слегка дёрнулась. Девушка-гном с тщательно заплетённой бородой (у гномов это считалось признаком красоты и статуса), дочь Торбина Громовея. И парень из свиты Дернстоков, сын кузнечного мастера. Их взгляды встретились на долю секунды и тут же отпрянули. И — о чудо — от запястья девушки к запястью парня тянулась тонкая, робкая, но уже вполне оформившаяся алая нить. Она была свежая, хрупкая, как роса на паутинке. И она была крамольной.

Эмма не сказала ничего сразу. Но когда они с Бастианом вышли из зала для первичного осмотра святилища, она поделилась наблюдением.

— Ты уверена? — спросил Бастиан, не глядя на неё, изучая массивную дверь усыпальницы.

— Абсолютно. Это молодая нить. Они боятся.

— Страх — отличный мотив, — произнёс он, присев на корточки, чтобы осмотреть нижний край дверного полотна. — Молодые, влюблённые, их семьи — смертельные враги. Украсть символ мира, который держит их кланы в состоянии холодной вражды… это мог бы быть отчаянный шаг, чтобы свалить всё, вынудить кланы к какому-то другому решению, или просто создать хаос, в котором можно сбежать.

Его логика была безупречна. И в тот момент, когда он говорил, анализируя, строя версии, снова возникла та самая, старая слаженность. Эмма видела то, что не видел никто. Бастиан складывал факты в картину, как пазл. Она была глазами, он — мозгом. Они дополняли друг друга, как всегда.

— Нужно поговорить с ними. Отдельно, — сказала Эмма.

— Согласен. Ты займёшься девушкой. Я поговорю с парнем. Используй… свой подход, — он наконец посмотрел на неё, и в его глазах на секунду мелькнуло что-то знакомое — не тепло, а профессиональное уважение. — Они напуганы. Они могут сделать что-то глупое, если почувствуют давление.

И они разделились. Эмма нашла дочь Громовея, Грету, в её покоях, где та бесцельно перебирала драгоценные камни. Разговор был непростым. Девушка отнекивалась, её тёмные глаза полные страха. Но когда Эмма мягко сказала: «Я вижу, что твоё сердце уже выбрало. Даже если разум боится», — Грета сломалась. Слёзы потекли по её щекам, смывая сажу с ресниц.

Она не знала, где артефакт. Но она призналась, что они с Борном (сыном кузнеца Дернстоков) тайно встречались. Мечтали о том, чтобы кланы помирились по-настоящему. А когда пропал «Сердецвяз», они в ужасе подумали, что их раскроют — все подумают, что это они, чтобы сорвать мир и сбежать в суматохе.

Тем временем Бастиан, с его умением вести жёсткие, но не ломающие собеседника допросы, вытянул из Борна похожую историю. Парень был готов взять вину на себя, лишь бы защитить Грету.

Встретившись снова в отведённой им комнате, они сравнили записи.

— Они не брали, — констатировал Бастиан, скидывая плащ. — Слишком наивны и напуганы. Но их страх и тайна — отличное прикрытие для настоящего вора. Кто-то, кто знал или догадался об их связи, мог подстроить кражу так, чтобы подозрение пало на них или чтобы их раскрытие стало дополнительной искрой в костёр вражды.

— Значит, ищем того, кому выгоден срыв договора, — сказала Эмма, чувствуя странное, щемящее чувство ностальгии. Вот так, плечом к плечу, они решали головоломки. Это было просто. Понятно. В этом не было той мучительной путаницы, которая творилась у неё в душе.

— Или того, кому нужен сам артефакт, — добавил Бастиан, разворачивая карту подземных туннелей. — «Сердецвяз» — мощный магический инструмент. Не только для любовных дел. Усиление эмоциональной связи… это можно использовать для манипуляций, контроля, вытягивания информации. Его могли украсть на заказ.

Они проработали несколько часов, выстраивая и отбрасывая версии. И всё это время старая слаженность возвращалась. Он подавал ей инструмент, прежде чем она просила. Она заканчивала его мысль. Они обменивались взглядами, и в них читалось понимание. Это была работа. Их работа. Та самая, которую они любили.

И когда они наконец решили, что на сегодня хватит, и нужно начинать прочёсывать туннели вокруг святилища на предмет тайных ходов, Бастиан вдруг, упаковывая карты, сказал, не глядя на неё:

— Кстати, завтра не смогу начать рано. У меня встреча.

Эмма замерла.

— Встреча? По делу?

— Нет, — он ответил просто, застёгивая рюкзак. — Личная. С той самой исследовательницей из Библиотеки Свитков. Кажется, Вивиан. Мы договорились продолжить разговор о криптографии. В более… неформальной обстановке.

Он произнёс это так естественно, так легко, как будто говорил о погоде. Как будто не было ни его отвращения в библиотеке, ни её мучительных наблюдений. Как будто он и правда заинтересовался ледяной интеллектуалкой.

И вся та мимолётная слаженность, теплота совместной работы разбилась вдребезги, как хрустальный бокал об каменный пол. Эмма почувствовала, как внутри всё сжимается. Он играл. Он играл в игру, правила которой она сама установила. И играл блестяще.

— Я… я понимаю, — с трудом выдавила она. — Значит, встретимся после обеда.

— Да, — он кивнул, и в его глазах не было ни злорадства, ни вызова. Только та самая, невыносимая, вежливая пустота. — Не беспокойся, я не подведу по работе. Просто… нужно уделять время и личной жизни, верно? Как ты и советовала.

Он вышел, оставив её одну в каменной комнате, наполненной гулом подземного мира. Эмма стояла, прислонившись к холодной стене, и смотрела на дверь. Их профессиональная слаженность была реальной. Но между ними теперь зияла пропасть, которую она сама и вырыла. И Бастиан, следуя совету, который она не слышала, мастерски показывал ей эту пропасть, заставляя заглянуть в неё. Заставляя увидеть, что он — не просто тень, которая всегда рядом. Он — человек, который может уйти. И, кажется, начинает делать первые шаги в этом направлении. А она, слепая, наблюдала за этим, понимая, что её «услуга друга» обернулась самой изощрённой пыткой — для них обоих.

Глава 9

Известие о новом деле пришло не через белую орхидею, а самым обычным, деловым образом — по официальному каналу связи между мирами, на бланке с гербами двух, как ни странно, соседствующих друг с другом печатей. Саруг, проверив почтовый ящик у портала, принёс конверт Эмме с многозначительным хмыканьем.

— Гляди-ка, сваха, тебя уже в миротворцы записали, — пробурчал он, протягивая толстый пергамент.

Эмма, всё ещё пребывавшая в глубокой задумчивости после визита Ториана, с трудом переключилась. Она развернула письмо. Суть была изложена сухо и безэмоционально, что лишь подчёркивало накал страстей:

Два клана гномов-металлургов, Дернстоки и Громовеи, много поколений враждовавшие из-за месторождения редкой руды «звёздной стали» в недрах мира Каменного Сердца, два года назад заключили хрупкий мир. Залогом мира стал древний семейный артефакт Дернстоков — «Сердецвяз». Это не просто украшение: это сложное механико-магическое устройство в виде двойного кольца, которое, будучи надето на пару, резонирует с истинными чувствами, усиливая взаимопонимание и доверие. По условиям договора, артефакт хранился в нейтральном святилище, а ключи от хранилища были у глав обоих кланов. Неделю назад «Сердецвяз» бесследно исчез. Каждый клан обвиняет в краже другой. Мир висит на волоске. Взаимные обвинения могут в любой момент перерасти в открытый конфликт. Обращаемся к вам, мисс Броудс, и к господину Франсту (чьи услуги были оплачены заранее кланами) с просьбой расследовать исчезновение и вернуть артефакт до истечения срока перемирия (осталось 10 дней).