Добиться недотрогу

Глава 2

Никита

В «Эдем» в тот вечер мне пришлось приехать задолго до полуночи, нарушив собственное негласное правило никогда не появляться в собственном клубе до того, как он наполнится правильной, бродильной энергией толпы. Планы на спокойный вечер с друзьями и парой стаканов хорошего виски рассыпались в прах из-за экстренного звонка от управляющего, Егора.

— Никита Александрович, тут ЧП, — голос Егора в трубке звучал сдержанно, но я тут же уловил нотку оперативного стресса. — Лера, одна из ведущих танцовщиц, сорвалась со сцены во время репетиции. Скорая только что увезла. Перелом лодыжки, минимум. Шоу на сегодня под большим вопросом.

Я выругался про себя, но голос сохранил ледяное спокойствие. Паника — не мой конёк. Проблема — да. А там, где есть проблема, тут же должен появиться и алгоритм её решения.

— Замена есть?

— Есть две девушки из второго состава, но они не готовы к сольным номерам, только к групповым. И хореография основного шоу заточена под Леру.

— Собери всю творческую группу. Хореографа, постановщика света, звука. И найдите мне Лену из «Жар-птицы», — я имел в виду танцовщицу из конкурирующего клуба, с которой у нас были прохладные, но деловые отношения. — Предложите ей полуторный гонорар за выход сегодня. Я буду через двадцать минут.

Вот так и получилось, что вместо того чтобы неспешно готовиться к вечеру, я уже в десять был в своём кабинете на втором этаже «Эдема», погружённый в экстренное совещание. Воздух был густ от напряжения и кофе. Я слушал, задавал вопросы, принимал решения, отклонял нереалистичные предложения. Моё сознание работало на двух уровнях: на одном — владелец бизнеса, решающий логистическую задачу; на другом — бета, тонко чувствующий настроение в комнате, гасящий вспышки раздражения между хореографом и постановщиком, мягко, но неуклонно направляющий энергию команды в конструктивное русло. Это был привычный танец.

К одиннадцати, когда основное решение было найдено (Лена согласилась, но за двойной гонорар, пришлось согласиться), шоу удалось «пересобрать» на скорую руку. Я вышел из кабинета, ощущая не усталость, а скорее, привычную, бодрящую опустошённость после эффективно потушенного пожара. И тут меня накрыла волна звука.

Главный зал «Эдема» уже был полон. Не просто полон — он гудел, как единый, многоголовый организм. Музыка, мощная, с битом, от которого вибрировал пол, смешивалась с гомоном сотен голосов, смехом, звоном бокалов. Воздух был тёплым, плотным, пропитанным ароматами дорогого парфюма, кожи, пота, алкоголя и сладких коктейлей. Огни лазеров и софитов резали темноту, выхватывая из толпы то мелькающее лицо, то взметнувшиеся в такт руки, то блеск страз на платье. Это было именно то, ради чего я создавал «Эдем» — котёл контролируемого, безопасного для наших дикого хаоса, место, где можно было раствориться, забыться, отдаться моменту.

Мои друзья, как и договаривались, уже были здесь. Я увидел их в нашей постоянной вип-зоне — не кричаще отгороженной, но расположенной на небольшом подиуме у самой дальней стены, откуда открывался идеальный обзор на танцпол и сцену, но куда не долетали брызги чужого веселья. Кирилл, развалившись в угловом диване, с полуулыбкой наблюдал за происходящим, его альфовская аура даже в расслабленном состоянии создавала незримый периметр. Рядом Ваня, наш технарь и гений безопасности, что-то оживлённо доказывал Алексу, который слушал, лениво попивая коньяк. Вика и ещё пара девчонок из стаи смеялись, переглядываясь с кем-то в толпе.

Я поднялся к ним, и на мгновение почувствовал, как с плеч спадает груз сегодняшних забот. Здесь, среди своих, я мог быть просто Никитой. Не бетой, не владельцем. Просто собой.

— Ну, потушил свой пожар? — встретил меня Кир, подвинувшись и кивнув на свободное место рядом.

— Потушил, — я опустился в мягкую кожу, и тело с благодарностью отозвалось на возможность расслабиться. — Ценой бюджета на следующий месяц, но потушил.

— Главное — шоу должно продолжаться, — философски заметил Алекс, поднимая свой бокал в мою сторону.

— Именно, — я взял предложенный Киром стакан с коньяком. Напиток был тёплым, с глубоким, дубовым ароматом. Первый глоток обжёг горло приятным теплом, которое медленно разлилось по телу, смывая остатки напряжения.

Мы заговорили о пустяках, о том, о сём. О планах на новый спортзал в посёлке, о глупом инциденте с одним из молодых волков, который на днях чуть не подрался в городе из-за девушки. Смеялись, шутили. Я позволил себе погрузиться в эту лёгкую, необременительную атмосферу. На какое-то время показалось, что вечер наконец-то пошёл по запланированному сценарию.

Именно в этот момент, когда я почти полностью отключился от рабочих режимов, ко мне подошла Алина, старший администратор. Она была профессиональна до мозга костей, её лицо всегда было бесстрастной маской. Но сейчас, наклонившись ко мне так, что её губы почти коснулись моего уха, она прошептала с едва уловимой, но мной сразу пойманной ноткой тревоги:

— Никита Александрович, у нас небольшие проблемы.

Всё внутри мгновенно насторожилось. «Проблемы» в устах Алины никогда не были «небольшими».

— Что случилось? — спросил я тихо, не меняя выражения лица, чтобы не привлекать внимания друзей.

— Вас ждут у служебного входа. Тот самый господин… Завьялов. Внутрь заходить категорически отказался. Говорит, будет ждать на улице.

Степан Сергеевич Завьялов. Налоговый инспектор, курирующий наш район. Мы с ним были, что называется, «на короткой ноге», но эта короткость была выстлана взаимной выгодой и предельной осторожностью. Его визит без предупреждения, да ещё и с таким поведением, не сулил ничего хорошего.

— Понял. Сейчас спущусь, — я отпил остатки коньяка, поставил стакан и с лёгкой, ничуть не выдавшей внутреннего напряжения улыбкой извинился перед друзьями: «Пару минут, технический вопрос».

Спускаясь по лестнице в полутьму служебных помещений, я перебирал в уме возможные причины. Проверки были пройдены безупречно, «благодарности» отправлены вовремя и в нужном объёме. Что-то новое? Или старые грехи всплыли? Волк внутри насторожился, замер в ожидании угрозы.

Холодный ночной воздух ударил в лицо, как только я открыл тяжёлую дверь служебного выхода, спрятанную в глубине переулка за клубом. Здесь не было гламурного блеска, только асфальт, мусорные баки и жёлтый свет одинокого фонаря. Под ним, буквально переминаясь с ноги на ногу, словно стоял на раскалённой сковороде, топтался полноватый мужчина в немарком плаще. Степан Сергеевич. Его светлые волосы, редкие на макушке, были взъерошены ветром, а лицо в уличном свете казалось серым, измождённым.

— Что-то вы зачастили к нам в гости, Степан Сергеевич? — произнёс я, выходя из тени и приближаясь к нему. Голос мой звучал ровно, даже с лёгкой, деловой приветливостью. — И в такой неурочный час. Вроде бы, все наши общие дела в этом месяце были благополучно закрыты?

Завьялов вздрогнул, услышав мой голос, и обернулся. Его глаза метались, не находя точки для фокуса. Он не протянул руку для приветствия.

— Никита Александрович… — он сглотнул, и его голос сорвался на сипение. — Я… я понимаю, что это непрофессионально. Не по адресу. Но…

Он замолчал, сжав пальцы в комок. Я ждал, сохраняя нейтральную, чуть вопросительную улыбку. Мои чувства были обострены: я улавливал не только запах его дешёвого одеколона и пота, но и запах страха. Чистого, животного страха. И не за себя. Это был другой страх, более глубокий.

— Я хотел попросить вашей помощи, — выдохнул он наконец, и в этих словах прозвучало такое отчаянное унижение, что я внутренне нахмурился.

— Помощи? — я приподнял бровь, делая вид искреннего удивления. Инспектор, просящий помощи у того, кого инспектирует — это был сюжет из плохого детектива. — Но чем я могу быть полезен, Степан Сергеевич? Если речь о бумагах или каких-то формальностях…

— Нет! — он резко качнул головой, и в его глазах блеснули слёзы, которые он тут же яростно смахнул тыльной стороной ладони. — Не по работе. Личное. Моя дочь… — голос его снова дрогнул. — У неё обнаружили… серьёзное заболевание. Нужна срочная операция. За границей. Сумма… для меня она неподъёмная. Я в банках, везде… мне отказали. Обратиться больше не к кому.

Он говорил сбивчиво, глотая слова. И я слушал, и моё первоначальное раздражение от срыва вечера начало медленно таять, сменяясь холодным, аналитическим интересом. И сочувствием. Чисто человеческим, не связанным с волком. Потому что в его словах не было лжи. Запах страха, отчаяния, беспомощности — он был настоящим.

— Я понимаю, — сказал я тихо, когда он замолчал, задыхаясь. — Это тяжёлая ситуация. Но, Степан Сергеевич, вы пришли просить у меня, по сути, крупную сумму денег. Я не благотворительный фонд. Я — бизнесмен. И в любом деле, даже в таком, должен быть понятен баланс. В чём моя выгода?

Мы простояли в том переулке ещё минут двадцать. Я задавал вопросы, уточнял детали: точный диагноз, клинику, сумму, сроки. Он отвечал, рылся в потрёпанном планшете, показывал документы, переведённые на английский. Всё выглядело чудовищно правдоподобно.

В конечном итоге мы нашли ту самую точку взаимной выгоды. Не прямо сейчас, не наличными в конверте. Речь шла о будущих проектах, о консультациях, об определённой… гибкости с его стороны в некоторых вопросах, которые могут возникнуть. Это была сделка. Грязная, пахнущая больницей и отчаянием, но сделка. Мы договорились связаться на следующей неделе для проработки деталей.

Когда я вернулся внутрь, пройдя через кухню и выйдя в шумный зал, настроение у меня было изрядно подпорченным. Сделка была выгодной, потенциально очень выгодной. Но осадок оставался. Не брезгливость — в моём мире давно стёрлись такие понятия. Скорее, тяжёлое понимание цены, которую платят все в этой игре. И Завьялов, и я. Волк внутри рычал от неопределённости, чуя в этой ситуации не прямую угрозу, а скрытую, вязкую опасность долговых обязательств иного рода.

Подниматься сразу к друзьям я не смог. Им не нужен был Никита с таким лицом. Я свернул к бару, нашёл свободный стул в его дальнем конце и жестом привлёк внимание бармена.

— Виски. «Гленфиддих», двадцать один год. Без льда.

Бармен, парень из стаи, молча кивнул. Через минуту передо мной стоял тяжеленный гранёный стакан, на дне которого золотистой лужой переливался напиток. Я взял его, почувствовав прохладу стекла, и сделал первый глоток. Огненная дорожка прожгла пищевод, разлилась в желудке тёплым, успокаивающим пятном. Я поставил стакан, и он с лёгким стуком скользнул по полированной поверхности стойки, оставив влажный след.

Я смотрел в зеркало за барной стойкой. На меня смотрел мужчина с непривычно бледным, отрешённым лицом. Глаза были чуть прищурены, в уголках губ застыла жёсткая складка. «Никита Астахов, успешный предприниматель», — говорило отражение. «Бета стаи «Теневого Клыка», чьи инстинкты чуют подвох в самой выгодной сделке», — шептало что-то внутри.

Мысли крутились, как белки в колесе. А что, если это ловушка? Провокация? Слишком уж вовремя несчастье, слишком уж отчаянная просьба. Но запах… запах не лгал. Значит, болезнь реальна. Значит, отчаяние настоящее. Но от этого не становилось легче. Сделка с государственным человеком на таких условиях — это мина замедленного действия. Малейшая ошибка, малейшая утечка…

— Всё-таки, кому я так понадобился? — пробормотал я себе под нос, отпивая ещё виски.

Музыка вокруг нарастала, переходя в какой-то техно-транс. Толпа на танцполе вздымалась единым пульсирующим морем. Кто-то кричал от восторга, поднимая руки. Казалось, весь этот гул, этот свет, этот запах алкоголя и свободы должны были смыть горечь с моих губ. Но не смывали. Я видел вечеринку, но был от неё отделён невидимой стеной. Вечер, который начинался как долгожданная отдушина, был окончательно испорчен.

Я допил виски до дна, ощутив, как алкогольный туман наконец начинает приглушать острые углы мыслей. Поставил пустой стакан, оставив под ним щедрые чаевые, и направился обратно к вип-зоне.

Дверь в ложе была тяжёлой, она приглушала шум. Когда я вошёл, меня встретили знакомые лица. Разговоры, смех. Ваня, заметив моё замедленное движение и, вероятно, что-то поймав в моём взгляде, тут же спросил:

— Ну как, всё в порядке? Ты выглядишь, будто тебя не по голове, а по совести ударили чем-то тяжёлым.

Я махнул рукой, пытаясь вернуть на лицо привычную лёгкую улыбку.

— Да так, мелочи, — отмахнулся я, опускаясь на своё место. — Бизнес, знаешь ли, редко бывает чистым развлечением. Ничего критичного. Может, продолжим? О чём говорили?

Кирилл бросил на меня долгий, изучающий взгляд. Он, конечно, почуял, что «мелочи» — это мягко сказано. Но не стал давить. Друзья подхватили нить разговора, снова заспорили о чём-то, Вика заливисто засмеялась. Я присоединился, подливал себе коньяк, кивал, даже улыбался в нужных местах. И был рад, что на какое-то время мне удалось отгородиться от давящих мыслей.

Но они не ушли. Они тихо копошились на задворках сознания, как назойливые насекомые. Мысли о Завьялове, о его дочери, о хрупкости человеческой жизни и о том, как легко эта хрупкость превращается в разменную монету в играх взрослых. И о том, что в любой, даже самой чистой с виду сделке, может таиться подвох, который аукнется позже, когда ты меньше всего этого ожидаешь.

Я не знал тогда, что эта деловая беседа в переулке станет одним из последних спокойных эпизодов вечера. Что совсем скоро все эти мысли о налогах, болезнях и выгоде будут сметены одним-единственным, всепоглощающим чувством, против которого никакой бизнес-расчёт не устоит.

Глава 3

Никита

Прошло некоторое время — может, полчаса, может, больше. Время в вип-зоне текло по-иному, замедляясь коньяком и приглушённой музыкой. Я вроде бы включился в общий поток шуток и споров, даже сам пару раз ввернул колкость, которая заставила рассмеяться Ваню. Но это было механически. Внутри по-прежнему стоял тяжёлый, неподвижный осадок после разговора с Завьяловым, как ил, осевший на дне после шторма. Я наблюдал за весельем со стороны, будто через толстое стекло.

Именно это, видимо, и заметила Марина. Она подошла ко мне неслышно, обойдя диван сбоку, и опустилась на свободное место рядом, так близко, что её бедро почти коснулось моего. Запах её парфюма — тяжёлый, сладковато-пряный, с явными нотами пачули и чего-то животного, что она, вероятно, считала соблазнительным, — накрыл меня волной. Мой волк внутри насторожился, не рыча, но отчётливо поморщившись. Этот запах всегда казался ему неестественным, нарочитым, как маска.

— Ник… Ты в порядке? — её голос прозвучал тихо, с подкупающей, натренированной заботой. Она наклонилась так, что её губы оказались в сантиметрах от моего уха, и её дыхание, тёплое и влажное, коснулось кожи. — У тебя какой-то… странный вид. Весь вечер ты будто не здесь. Что-то случилось?

Я медленно повернул к ней голову. Её лицо было искусно освещено приглушённым светом ложи: большие, подведённые чёрным глаза смотрели с показным участием, алые, надутые от инъекций губы были слегка приоткрыты. Она умела выглядеть искренней. Даже волчиха внутри неё умела подстраиваться, играть на человеческом поле. Но я знал её слишком долго и слишком хорошо. Марина из стаи, мы вместе росли. Она всегда видела во мне не просто друга или сородича, а приз. Бету. Потенциального сильного партнёра. И её интерес ко мне всегда был чётко просчитан, как дипломатический манёвр.

На мгновение у меня возникло дикое, почти ребяческое желание. Выложить всё. Рассказать про Завьялова, стоящего в переулке, про его серое от страха лицо, про дочь, про эту тошнотворную смесь жалости и расчёта, которая теперь клокотала у меня внутри. Про то, что даже здесь, в своём клубе, среди своих, я чувствую себя немного грязно.

Но я сдержался. Показать Марине слабину — всё равно что бросить окровавленный кусок мяса в вольер к хищнице. Она не успокоит, не поймёт. Она воспользуется. Она увидит в этом возможность втереться, «поддержать», закрепиться.

— Всё нормально, — сказал я, и мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидал. Я даже сделал слабую попытку улыбнуться. — Просто жизнь на работе подкинула сегодня не самых приятных сюрпризов. Дела, знаешь ли. Ничего смертельного.

— А, дела… — она протянула это слово, и в её глазах мелькнуло разочарование, быстро прикрытое новой волной слащавой заботы. Её рука легла мне на плечо, пальцы начали совершать мелкие, круговые поглаживающие движения через ткань рубашки. — Если что-то нужно, Никит, ты же знаешь… Я всегда могу помочь. Всегда. Для тебя — на всё готова.

Её улыбка в этот момент действительно была наполнена теплом. Искусственным, как свет от диммера, но способным на секунду обмануть. И в эту секунду до меня дошло что-то простое и грустное. Может быть, не всё в этой жизни решается деньгами, связями или силой. Иногда человеку, даже такому как я, который привык быть щитом и решением для всех, нужно всего лишь понять, что он не одинок в своей усталости. Что кто-то видит не бету, не владельца клуба, а просто Никиту, у которого тоже может болеть голова от проблем. Пусть даже этот «кто-то» — Марина с её далеко идущими планами.

Но это мимолётное, почти философское озарение было немедленно сметено физической реальностью. Её прикосновение. Ладонь на моём плече. Поглаживания. Сначала они казались просто жестом утешения, но почти сразу в них проявился иной, хорошо знакомый оттенок. Собственнический. Ищущий. Претендующий.

От этого прикосновения стало резко, до дрожи неприятно. Не как от угрозы, а как от чего-то липкого, назойливого, нарушающего личные границы. Волк внутри заурчал предостерегающе, не потому что она была опасна, а потому что она вторгалась. Моя собственная человеческая часть среагировала не менее бурно — по спине пробежали мурашки отвращения. Я не раздумывая, резким движением плеча сбросил её руку.

— Никит! — в её голосе прозвучала неподдельная обида, смешанная с кокетливым упрёком. Она призывно облизнула свои искусственно увеличенные губы, сделав это так театрально, что у меня внутри всё перекосилось. — Ну зачем ты так? Ты же прекрасно знаешь, что я ради тебя… на всё готова. Абсолютно на всё.

В её словах был прямой, неприкрытый намёк. Он висел в воздухе между нами, густой и нездоровый, как её парфюм. Всё её «сочувствие» испарилось, обнажив привычную, наждачную настойчивость.

— А мне всё не надо! — отрезал я, и мой голос прозвучал грубее, чем я планировал. В нём прорвалось всё накопленное за день раздражение: и на Царева, и на Коршунова (о чём я лишь смутно догадывался через связь с Настей, но чувствовал как общий фон раздрая), и на эту грязную сделку в переулке, и теперь — на это притворное, удушающее внимание.

Она не отступила. Её глаза блеснули азартом, будто моя грубость была лишь очередным уровнем в игре, который нужно пройти.

— Так ты скажи, что надо, — прошептала она ещё слаще, и её рука снова потянулась ко мне, на этот минуя плечо и опускаясь ладонью на грудь. Её пальцы скользнули вниз, к пряжке ремня. — Я сделаю. Всё, что захочешь…

Это было уже слишком. Грубо, нагло, без намёка на уважение. Взрослая волчица, ведущая себя как течная юниорка, не способная уловить ни одной запрещающей ноты. Во мне что-то сорвалось.

— ХВАТИТ! — мой рык не был громким, но он прозвучал низко, с тем самым обертоном беты, который заставляет молодняк прижимать уши и отползать в угол. Я не просто оттолкнул её руку, я грубо, почти швырком отпихнул её саму от себя, так что она отлетела на полдивана, на мгновение потеряв равновесие и изобразив на лице шокированное непонимание.

В ложе наступила секундная тишина. Разговоры оборвались. Ваня, Алекс, Кирилл — все покосились на нас. Никто ничего не сказал. В воздухе повисло понимание: это не ссора, это установление порядка. Альфа Кирилл лишь приподнял бровь, его взгляд скользнул с меня на Марину и обратно, оценивающе. Он не вмешивался.

Только Вика, сидевшая чуть поодаль, нарушила молчание. Её голос, обычно мелодичный и легкомысленный, прозвучал резко и деловито:

— Мариш, а сходишь со мной? В дамскую. Мне помочь кое с чем нужно.

Это был очевидный, благородный способ вытащить её из ситуации, дать всем остыть.

Марина, оправившись, бросила на меня взгляд, полный ярости и оскорблённой гордости.

— Иди одна, — цыкнула она, не глядя на Вику. — Я тут останусь.

— Марин! — Вика произнесла её имя уже не как просьбу, а как приказ. Тихий, но не допускающий возражений. Она кивнула в сторону двери. Её взгляд говорил: «Не позорь себя и стаю дальше».

Марина замерла. Её челюсти сжались. Она посмотрела на меня — я уже отвернулся, наливая в стакан свежего коньяка, всем видом показывая, что инцидент исчерпан. Потом на Кирилла, который смотрел куда-то в сторону танцпола, демонстративно не вмешиваясь, но его молчание было красноречивее крика. С громким, обиженным прицокиванием языка она резко поднялась, поправила своё обтягивающее платье и, высоко задрав подбородок, пошла за Викой, хлопнув дверью ложи чуть сильнее, чем необходимо.

Тягостная пауза повисла ненадолго. Первым нарушил её Иван. Он откашлялся и нахмурился, глядя на меня не с упрёком, а скорее с лёгким недоумением.

— Не слишком ли грубо, Ник? — спросил он. — Всё-таки девушка… и из стаи. Могла и просто посочувствовать искренне.

Я отпил из стакана, чувствуя, как алкоголь жжёт, но не приносит облегчения.

— Пусть знает своё место, — буркнул я, отмахиваясь. — Сочувствие у неё кончается там, где начинаются её собственные аппетиты. Мне это не нужно.

Иван вздохнул и покачал головой. Он был больше человеком, чем волком в душе, всегда стремился к дипломатии, к сглаживанию углов.

— Если честно, — сказал он тихо, чтобы не слышали другие, — ты сейчас похож на человека, которого здесь, в этой комнате, вряд ли кто-то по-настоящему поймёт. — Он жестом обвёл нашу компанию: Кирилла, погружённого в свои альфовские думы, Алекса, снова уткнувшегося в телефон, остальных, постепенно возвращающихся к прерванным беседам. — Все тут со своими заботами. Может, тебе и правда стоило поговорить с ней? Нормально, без этих… встрясок.

Я попытался улыбнуться в ответ, но чувствовал, как губы растягиваются в натянутую, безжизненную гримасу. Он был прав, и от этой правоты становилось ещё горче. В голове снова, по накатанной колее, поползли мысли о Завьялове. О дочери. О том, как тонка грань между помощью и манипуляцией, и как я, только что грубо отшивший одну манипуляторшу, сам готов ввязаться в другую, куда более масштабную игру. Почему-то поведение Марины, её наглая, прямая претензия на моё внимание, резко контрастировала с тем, что мне было по-настоящему нужно в этот момент. Мне нужно было не это. Мне нужно было… тишину. Ясность. Или наоборот — полное, всепоглощающее забытье, которое не мог дать ни коньяк, ни этот шумный зал. Я не мог позволить себе отвлекаться на её игры, потому что внутри назревало что-то большее, какое-то глухое, неосознанное беспокойство, которому я ещё не мог дать имени.