Иди к чёрту!

Глава 2

Кирилл Островцев

Тишина. Густая, звенящая, наполненная отзвуками только что отгремевшей бури. Щелчок замка за спиной ее отца стал для меня не просто звуком, а симфонией триумфа. Я стоял посреди этой стерильной, пахнущей порядком и тоской комнаты, чувствуя, как адреналин, что все еще пылал в крови, медленно отступает, сменяясь наглой, самодовольной усталостью. Победа. Временная, хрупкая, но победа. Я был жив, цел и, что важнее всего, не пойман.

Алиса замерла у двери, прильнув к деревянной панели лбом, словно пыталась впитать в себя прохладу и устойчивость. Ее плечи поднимались и опускались в неровном, сбивчивом ритме. Сейчас она была не просто напугана. Она была в состоянии глубокой, всепоглощающей паники, разбавленной щелочной горечью унижения. И, черт возьми, это зрелище было поистине восхитительным. После унылой истерики Анжелы эта девушка, с ее немым отчаянием и огромными, полными бури глазами, была подобна глотку чистого, крепкого кислорода.

— Ну что, принцесса, — нарушил я тишину, и мой голос прозвучал непривычно хрипло после недавнего напряжения. — Принимаешь гостей на постоянной основе? С условием, разумеется.

Она резко обернулась, оторвавшись от двери. В ее серых, как грозовое небо, глазах бушевал настоящий шторм: остатки животного ужаса, кипящая злость и полная, обескураживающая беспомощность. Она была похожа на пойманную в клетку птицу, которая бьется о прутья, уже понимая тщетность своих усилий.

— Ты должен уйти! — прошипела она, но в ее голосе не было ни силы, ни убежденности, лишь одно сплошное, кричащее отчаяние. — Немедленно! Прямо сейчас!

Я медленно, демонстративно, оглядел себя с ног до головы, давая ей возможность оценить всю полноту картины: грязные, в царапинах и пыли ноги; мокрые, неприлично облегающие темные боксеры; голый, покрытый легкой испариной и, вероятно, тоже не идеально чистый торс.

— В таком виде? — я усмехнулся, коротко и беззвучно. — Твой папа, если я правильно расслышал, еще не покинул здание. Хочешь, чтобы он лично проводил меня до выхода? Уверен, у него найдется пара ласковых слов, подкрепленная, возможно, визитом пары крепких ребят из службы безопасности. Думаю, мой сегодняшний дресс-код им очень понравится.

Она сглотнула, и ее скулы нервно дернулись. Она понимала, что я прав. Ее взгляд, дикий и мечущийся, устремился к окну, тому самому, что стало моим порталом в этот ее идеальный, вылизанный мирок.

— Ты же влез! — выдохнула она, и в голосе послышались слезы, которые она отчаянно сдерживала. — Так и вылезай обратно! Ты это уже делал!

— О, нет, — я покачал головой, делая неспешный, почти невесомый шаг в ее сторону. Она инстинктивно вжалась в дверь, как будто я был не полуголым парнем, а вооруженным до зубов маньяком. — Мой лимит на экстремальный альпинизм на сегодня исчерпан. До самого донышка. К тому же, мои драгоценные вещи, если ты не забыла, все еще томятся в апартаментах той самой особы на четвертом этаже. А там, я почти на сто процентов уверен, все еще царит легкий послештормовой бардак и, что важнее, присутствует тот самый ревнивый супруг с его нездоровыми амбициями. Я не думаю, что мой визит будет встречен с распростертыми объятиями.

Она закрыла глаза, словно молясь о том, чтобы это оказалось дурным сном. Было невероятно забавно наблюдать, как ее идеальный, распланированный по минутам мир рушится под натиском одного-единственного, непредвиденного обстоятельства. В лице меня. Кирилла Островцева, профессионального нарушителя спокойствия.

— Что же нам делать с тобой? — прошептала она больше себе, чем мне, и в этом шепоте слышалось полное крушение всех ее планов и надежд на спокойное утро.

— А ты начни с того, что найди мне хоть что-нибудь надеть, — предложил я, с напускной легкостью опускаясь на край ее идеально заправленной, почти церемониальной кровати. Пружины тихо скрипнули. Она аж вздрогнула всем телом, увидев это кощунство. — А там видно будет. Не волнуйся, я тихий. Как церковная мышь. Никто и не узнает, что у тебя в комнате притаился такой интересный экземпляр.

Алиса посмотрела на меня с таким нескрываемым, почти физиологическим недоверием, что я едва сдержал приступ смеха. Эта девочка была прозрачна, как слеза. И чертовски привлекательна в своем бессильном, но таким живым гневе. Игра только начиналась.

Она покорилась неизбежности с видом древнеримского патриция, идущего на казнь. Исчезнув в глубине гардеробной, она вернулась оттуда с парой предметов в руках, которые выглядели как орудие пытки, специально подобранное для моего унижения.

— На, — бросила она мне сверток.

Я развернул. Это были спортивные штаны. Ярко-розового, до боли в глазах, цвета. И просторная, серая футболка с огромным, улыбающимся пони, разбрасывающим радугу из-под копыт. Вид, конечно, был унизительный до слез. Но это была одежда. Теплая. И, что важнее, безопасная. Камуфляж.

— Надеюсь, тебе удобно в своем новом образе, — язвительно заметила она, наблюдая, как я с отвращением натягиваю этот розовый кошмар. Ткань была мягкой и пахла ей. Сладковатым, нежным ароматом, совсем не похожим на удушающие духи Анжелы.

— О, более чем, — парировал я, растягивая ткань на груди и делая вид, что критически изучаю свой вид в отражении стекла на книжном шкафу. — Как раз то, о чем я всегда мечтал. Чувствую, во мне просыпается настоящая звезда интернета. Может, сделаем селфи? Буду теперь тут у тебя жить. Обустраивайся, принимай гостя по-царски.

Она фыркнула — короткий, неуверенный звук, — и отвернулась, делая вид, что с фанатичным рвением наводит порядок на и без того безупречном столе. Но по напряженной, как струна, спине и сжатым кулакам я видел — она вся на иголках. Каждое мое слово, каждый жест впивался в нее, как стрела.

Я решил, что пассивное наблюдение — это скучно. Нужно было поразвлечься. Подошел к ее стеллажу с книгами. Макроэкономика. Высшая математика. Теория государства и права. Налоговое право. Скучища смертная. Настоящий памятник тоске.

— Ого, — протянул я, с преувеличенным благоговением проводя пальцем по корешкам. — Какая приинтереснейшая литература. Прямо дух захватывает. Ничего, что я почитаю на досуге? А то скоро от безделья заскучаю, и, не дай бог, начну развлекаться как-то иначе. Может, стену разрисую.

— Не трогай! — она метнулась ко мне, словно ошпаренная, выхватывая толстенный том по макроэкономике из моих рук, будто это была священная реликвия. — И не смей ничего трогать! Вообще ничего!

— А что трогать можно? — я поднял брови, делая вид, что погрузился в глубокие, серьезные размышления. — Этих стеклянных пони? Или, может быть, твой учебный план? Интересно, что там у тебя на сегодня записано. «С 9:00 до 10:00 — паника. С 10:00 до 11:00 — отчаяние»?

Ее лицо залилось густым, алым румянцем. Она была точь-в-точь как кошка, которую дразнят. Шерсть дыбом, хвост трубой, готова шипеть и выпускать когти, но при этом панически боится подойти ближе. Мне это безумно нравилось. Выводить ее из равновесия, наблюдать, как трескается ее ледяная, правильная маска, было самой веселой и азартной игрой, в которую я играл за последние годы.

— Просто сядь в углу и не мешай мне, — сквозь стиснутые зубы процедила Алиса, с силой вдавливая книгу обратно на полку. — Мне нужно идти к отцу. Завтракать.

— Ага, — кивнул я, с наслаждением присаживаясь на ее рабочий стул и с грохотом закидывая ноги, облаченные в розовый позор, на идеально чистую столешницу. Она вздрогнула, увидев это осквернение. — Обсуждать твои планы на вечер. Удачи в переговорах. Искренне надеюсь, он проявит снисхождение и разрешит-таки сходить на ту самую вечеринку. А то мне с тобой тут одному будет совсем уж скучно. Придется самому себя развлекать.

Она бросила на меня взгляд, полный такой чистой, неподдельной ненависти, что мне стало почти тепло на душе. Разозленная, с пылающими щеками и сверкающими глазами, она была еще в тысячу раз красивее. И я понимал, что не уйду пока не наиграюсь вдоволь.

Алиса ушла, защелкнув за собой дверь с таким выражением лица, будто отправлялась на эшафот. Оставила меня одного в своей святая святых. В своем розовом, пахнущем пони и учебниками гетто.

Первые несколько минут я просто сидел, прислушиваясь к звукам дома. Где-то внизу глухо разговаривали мужские голоса — отец и, вероятно, кто-то из прислуги. Потом все стихло. Видимо, завтрак начался.

Я поднялся со стула и принялся неспешно, как настоящий археолог, изучать ее логово. Это было настоящее гнездо паиньки. Все было разложено по полочкам, по линеечке. Ни одной пылинки, ни одного случайного клочка бумаги. На столе, рядом с мощным ноутбуком, стояла фоторамка. На снимке — она, лет десяти, с тем самыми серьезными, взрослыми глазами, и высокий, строгий мужчина с властным взглядом — ее отец. Уже тогда, в детстве, она смотрела на него с такой смесью обожания и страха. «Папина дочка». Словно всю свою сознательную жизнь готовилась к одному-единственному выпускному экзамену под названием «Жизнь», где нужно было получить высший балл, ни единой помарки.

И мне вдруг стало интересно. По-настоящему, не из праздного любопытства. Что скрывается за этим безупречным фасадом? За этими правильными учебниками и отличными оценками? Есть ли там что-то живое, теплое, порочное, настоящее? Что-то, что может кричать от ярости, смеяться до слез, беситься из-за пустяков, любить до безумия?

Мой взгляд упал на небольшую, ничем не примечательную тетрадку в плотном переплете, аккуратно стоявшую между толстенными томами по юриспруденции. Я потянулся и вытащил ее. Скетчбук. Я ожидал увидеть милых котиков, цветочки и бантики. Но то, что я увидел, заставило меня замереть.

Там были наброски. Странные, угловатые, но до мурашек выразительные. Люди в метро, с их уставшими, потухшими лицами. Грустные, почти трагичные клоуны. Одинокие, голые деревья на фоне промозглого городского неба. Это было неожиданно. Глубоко. Это была не Алиса-отличница. Это была другая Алиса. Та, что пряталась ото всех. И впервые за сегодняшнее утро моя наглая ухмылка сползла с лица. Я аккуратно положил тетрадь на место, чувствуя себя взломщиком, случайно наткнувшимся на чужую исповедь.

Вернувшись на стул, я принялся ждать. И по-настоящему наслаждаться ситуацией. Кирилл Островцев, гроза московских тусовок, завсегдатай самых дорогих клубов, сидит в розовых штанах с радужным пони в комнате студентки-отличницы и ждет, разрешат ли ей, его тюремщице, сходить на вечеринку. Ирония судьбы — лучший драматург. Я бы сам не придумал.

Дверь открылась. Она вошла. Не нужно было быть психологом, чтобы с первого взгляда прочитать итог переговоров на ее лице — плечи были безвольно опущены, губы плотно сжаты, а в глазах стояла тупая, безнадежная покорность.

— Что, папочка не одобрил твой план по разложению общества? — спросил я, делая максимально грустное и сочувственное лицо.

— Вечеринка отменена, — коротко бросила она, не глядя на меня, и прошла к своему столу, бесцельно переставляя уже и так идеально стоящие книги.

— Ох, какая жалость, — сказал я без тени сожаления в голосе. — Значит, выходит, у нас с тобой весь этот долгий-долгий день впереди. Наедине. Может, посмотрим кино? Поучим вместе макроэкономику? Или просто поболтаем по душам? Я, знаешь ли, очень душевный собеседник, когда ношу розовые штаны.

Она посмотрела на меня, и в ее глазах я наконец-то увидел не панику, не злость, а холодную, чистую, вымороженную ненависть. И это было прекрасно. Это было настоящее начало. Семя было посажено. Теперь предстояло взрастить его.

Я решил, что молчаливая ненависть — это скучно и непродуктивно. Нужно было добавить перца. Осторожно, чтобы не сорвать все в открытый скандал, но достаточно ощутимо, чтобы не дать ей забыть о моем присутствии ни на секунду.

— Я голоден, — объявил я, нарушая тягостное молчание, повисшее в комнате. — А что у вас на завтрак подают к незваным гостям? Яичница? Блины? Уверен, твой отец не будет против, если я вежливо спущусь с тобой в столовую и лично поблагодарю его за гостеприимство.

— Ты с ума сошел! — ее глаза снова округлились, в них вспыхнул прежний, уже знакомый ужас. — Он убьет тебя! И меня заодно!

— Шучу, шучу, успокойся, — поднял я руки в умиротворяющем жесте, медленно поднимаясь с кровати. — Но бутерброд ты мне сделать можешь. Или это против твоих строгих правил — кормить залетных гостей, вломившихся через окно? В уставе твоего идеального мира такая статья есть?

Она не двигалась, просто смотрела на меня, словно на существо с другой планеты, чьи мотивы и логика были ей абсолютно непонятны.

— Ладно, — вздохнул я с преувеличенной, театральной обидой. — Тогда я, пожалуй, сам. Наверняка на кухне есть кто-то из прислуги. Поздороваюсь, представлюсь… как новый друг Алисы. Скажу, что заночевал.

— Сиди! — она чуть не вскрикнула, вскакивая и преграждая мне путь к двери, расставив руки, как будто могла меня физически удержать. Ее лицо исказила гримаса паники. — Я… я принесу тебе еды. Только сиди и не высовывайся!

— Спасибо, — я сладко улыбнулся, чувствуя приятную власть над ситуацией. — И кофе, пожалуйста. Черный. Без сахара. Как у настоящих мачо.

Пока она ходила, я провел настоящую разведку. Аккуратно, ничего не ломая и не переворачивая, я изучил содержимое ее туалетного столика (никакой декоративной косметики, только дорогой уход и одна-единственная гигиеническая помада) и нашел в ящике стола небольшой, изящный дневник, запертый на крошечный замочек.

«Как интересно…» — подумал я, но трогать не стал. Слишком просто. Слишком грубо.

Алиса вернулась с тарелкой, на которой лежали два одиноких, тоскливых бутерброда с сыром. Вид был до слез унылый.

— Кофе не смогла, — сухо отрезала она, протягивая мне тарелку. — Горничная уже все убрала.

— Ничего, — я великодушно взял подношение. — В следующий раз научишься быть расторопнее. Опыт — сын ошибок трудных.

Мы ели молча. Она — стоя у окна, отвернувшись ко мне спиной и глядя во двор, будто надеясь увидеть там спасительный десант. Я — сидя на ее кровати, с наслаждением поглощая эту самую унизительную и невкусную еду в моей жизни. Ее молчаливое, напряженное присутствие было таким же острым и ощутимым, как и ее слова. Она излучала недовольство, раздражение и страх каждой клеточкой своего стройного тела.

— Знаешь, — сказал я, прожевывая последний кусок пресного хлеба и резинового сыра. — А ты, когда не злишься и не пытаешься меня мысленно казнить, наверное, даже очень даже симпатичная. Есть в тебе что-то цепляющее.

Алиса резко обернулась, и я увидел, как по ее шее и щекам разливается знакомый алый румянец. Но на этот раз это была не столько ярость, сколько что-то другое. Смущение? Досада?

— А ты, — парировала она, и ее голос дрогнул, — когда молчишь, гораздо, неизмеримо приятнее.

О, боже. Она ответила! Не проигнорировала, не убежала в слезы, а нашла в себе силы вступить в словесную перепалку. Маленькая, но такая важная победа. Я не сдержался и широко, по-волчьи, улыбнулся.

— Так-то лучше, Алиса. А то я уже начал думать, что ты немножко того… без эмоций. Робот в юбке. А тут оказывается, есть еще порох в пороховницах.

Она сжала губы в тонкую, белую ниточку и снова отвернулась к окну. Но я поймал. Я поймал тот самый, крошечный, почти незаметный огонек азарта, что вспыхнул в глубине ее серых глаз, прежде чем она успела его потушить и надеть свою маску образцовой дочки. Игра начиналась по-настоящему. И ставки росли с каждой минутой.

День тянулся медленно, сладострастно и для меня — невероятно весело. Это был, без преувеличения, самый занятной день за последние несколько лет моей бесшабашной жизни.

Я нашел на верхней полке шкафа ее старый, пыльный альбом с наклейками, похоже, оставшийся с детства, и начал методично, с художественным вкусом, наклеивать блестящих единорогов и радужные сердечки на суперобложку ее учебника по налоговому праву.

— Что ты делаешь?! — завизжала она, срываясь с места и вырывая книгу из моих рук с силой, которой я от нее не ожидал.

— Украшаю! — оправдался я с видом невинной овечки. — Скучно же, понимаешь? А от скуки, как известно, руки чешутся. Ты же не хочешь, чтобы мне было скучно? От скуки я могу и в окно выпрыгнуть, чтобы развеяться. Или громко, на весь дом, запеть арию из оперы. У меня, кстати, неплохой тенор.

Алиса просто застонала, с отвращением отдирая блестящие следы моего творчества, ее пальцы дрожали от бессильной ярости.

Потом я устроил «генеральную уборку» — прошелся по комнате ее же влажным банным полотенцем, сметая со стола на пол все подряд: ручки, карандаши, блокноты, ссылаясь на самые благие намерения.

— Да ты настоящий садист! — прошипела она, на коленях собирая разбросанные вещи и расставляя их по местам с ювелирной, дотошной точностью.

— Я просто пытаюсь помочь, — сказал я с непроницаемым видом мученика. — Ты же сама сказала: «Приберись». Я и прибираю. По-своему, но прибираю.

Она была на грани. Я видел, как ее терпение, такое огромное и вышколенное, тает с каждой моей выходкой, как весенний снег. И с каждой трещиной в ее холодной, правильной маске обнажалась живая, эмоциональная, порочная и совершенно очаровательная девушка. Мне хотелось разгадать ее, как сложный ребус. Разрушить ее защиту и посмотреть, что останется.

К вечеру я уже лежал на ее кровати, закинув руки за голову, и смотрел в потолок, а она, сжавшись в тугой, напряженный комок, сидела на своем стуле и пыталась читать, краем глаза, словно загипнотизированная, следя за моими малейшими движениями. Воздух в комнате был густым и тягучим, насыщенным невысказанными словами и подавленными эмоциями.

— Ладно, принцесса, — сказал я, наконец, разрывая это напряженное молчание. — Пора, как говорится, честь знать. Пора решать вопрос моего дальнейшего маршрута. Мои вещи, напомню, все еще там, наверху. И я не могу вечно ходить в твоем розовом позоре, как бы комфортно мне тут ни было.

Она посмотрела на меня с новой, острой, животной подозрительностью. Алиса явно уже научилась ждать подвоха от каждого моего слова.