Иди к чёрту!

Глава 3

Алиса Звягинцева

Он победил. Это осознание пришло ко мне не как удар, а как медленно подкрадывающаяся тошнота. Я стояла, прижавшись лбом к прохладному стеклу окна, и смотрела, как сумерки поглощают наш ухоженный сад. За моей спиной, на моей же кровати, возлежал он — Кирилл Островцев. Мой личный кошмар в розовых штанах.

Его последние слова повисли в воздухе, как ядовитый туман. «Сходишь к той женщине и заберешь мои вещи». У меня похолодело внутри. Пойти к той… к той особе, с которой он провел ночь? Смотреть ей в глаза? Просить его одежду? Это было за гранью любого возможного унижения.

«Тогда я остаюсь».

Угроза звучала абсолютно реально. Этот человек был способен на все. На утреннюю зарядку с мантрами, на разрисовывание моих учебников, на что угодно. А отец… Отец мог в любой момент снова постучать в дверь. Одно его подозрение, один неверный звук — и моя жизнь, выстроенная с таким трудом, рухнет как карточный домик.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Ненависть, горячая и слепая, затуманила зрение. Я ненавидела его. Ненавидела его наглую ухмылку, его уверенность, то, как он чувствовал себя здесь хозяином. Но сильнее ненависти был страх. Страх перед отцом. Страх потерять все.

— Хорошо, — прошептала я в стекло, не оборачиваясь. Голос звучал чужим и плоским. — Я схожу.

Сзади послышался довольный смешок.

— Вот и умница. Поднимешься этажом выше, попросишь Анжелу. Скажешь, что ей, что ты от Кирилла. Думаю, она поймет.

«Поймет». От этого слова меня передернуло. Конечно, поймет. Она же «та самая женщина».

Я медленно повернулась. Он лежал, закинув руки за голову, и смотрел на меня с таким видом, будто наблюдал за интересным спектаклем. Его взгляд скользнул по мне, оценивающий, насмешливый. Я почувствовала, как горят щеки.

— И что я ей должна сказать? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — «Здравствуйте, я Алиса, вот тут ко мне в окно влез ваш ночной любовник, не отдадите ли вы его штаны?»

Он рассмеялся — громко, искренне, будто я сказала нечто невероятно остроумное.

— Что-то в этом духе, да. Будь проще, принцесса. Она не станет вдаваться в подробности. У нее, уверен, своих проблем хватает.

Легко ему говорить «будь проще». Для него весь мир — простая и понятная игра. А для меня этот поход казался путешествием на эшафот.

— Ладно, — коротко бросила я, направляясь к шкафу. Мне нужно было переодеться. Выйти из дома. Сделать вид, что все в порядке. Сыграть свою роль в этом абсурдном спектакле, режиссером которого был он.

Ощущение его взгляда на своей спине было таким же физическим, как прикосновение. Он наблюдал. Играл. А я была его новой забавой. И самая ужасная мысль, пробивавшаяся сквозь гнев и страх, была в том, что где-то в глубине, в самой темной и запретной части моей души, эта игра начинала меня затягивать.

Выйти из дома было подобно побегу. Каждый скрип половицы, каждый голос внизу заставлял мое сердце останавливаться. Отец был в своем кабинете, дверь была приоткрыта. Я прошмыгнула в прихожую, как тень, натянула куртку и выскользнула за дверь, не дыша.

Воздух в подъезде был прохладен и свеж. Я сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь унять дрожь в коленях. Мне нужно было дойти до четвертого этажа нашего элитного жилого комплекса, где разворачивалась вся эта похабная история.

Дорога заняла не больше тридцати секунд. Но каждый шаг давался с трудом. Я повторяла про себя заученную легенду: «Я подруга Кирилла. Его вещи случайно остались у вас. Я хотела их забрать». Звучало неправдоподобно, глупо. Но другого варианта не было.

Подниматься по лестнице на четвертый этаж было настоящей пыткой. Сердце колотилось где-то в горле. На площадке перед нужной дверью я замерла, снова пытаясь отдышаться. Дверь была дорогая, массивная. Я представила себе, что за ней — разгневанный муж с битой. Или сама Анжела, которая вышвырнет меня вон.

Я нажала на звонок. Дверь открылась почти сразу, будто меня ждали. На пороге стояла она. Высокая, худая блондинка в шелковом халате, который был расстегнут настолько, что не оставлял сомнений в том, что под ним ничего нет. Ее лицо было уставшим, без косметики, волосы растрепаны. Но в глазах стояла такая смесь злости, презрения и усталости, что мне стало не по себе.

–– Вы Анжела? Я от Кирилла.

— Ну? — бросила она, оглядев меня с ног до головы. Ее взгляд был быстрым, как удар хлыста. — Где он, этот козел? У тебя в трусах прячется?

Я почувствовала, как вся кровь отливает от лица. Я не была готова к такой прямой атаке.

— Его… его вещи, — выдавила я, глядя куда-то мимо ее плеча. — Он просил отдать.

Она фыркнула, развернулась и ушла вглубь квартиры, оставив дверь открытой. Я нерешительно переступила порог. Квартира была в стиле хай-тек, дорогая, но в гостиной царил хаос — пустая бутылка шампанского на столе, скомканная одежда на полу. Мужская одежда. Явно не Кирилла. Видимо, она таким способом решила отвлечь мужа.

Анжела вернулась, сгребла все в охапку — джинсы, футболку, кроссовки, носки — и сунула мне в руки.

— На, забирай своего принца. И передай ему, чтобы больше сюда не показывался. Муж вернулся, и он не в духе.

Я просто кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Пахло дорогими духами, табаком и чем-то еще, тяжелым и неприятным — запахом вчерашней пьянки и сегодняшнего скандала.

— Спасибо, — прошептала я и, не помня себя, выбежала на лестничную клетку. Дверь за моей спиной захлопнулась с таким грохотом, что я вздрогнула.

Я стояла посреди позорно тихого, роскошного лифта, прижимая к груди мятый ком чужой жизни — его одежду. Вещи, пахнущие чужими, терпкими и сладковатыми духами, потом, дымом и чем-то еще, неуловимо мужским и абсолютно мне незнакомым, казались раскаленными. Я чувствовала себя окончательно униженной. Это было не просто чувство неловкости или стыда; это было глубинное, унизительное осознание того, что я, Алиса Звягинцева, опустилась до уровня посыльной, воровки, соучастницы в каком-то грязном водевиле.

Эта женщина, Анжела, с ее испуганными, подведенными глазами, полными презрения ко мне и к нему, и к самой себе. Этот бардак в ее жизни, в который я была втянута по самую макушку. Вся эта ситуация — постыдная, абсурдная, опасная — была настолько чудовищно далека от моего выверенного, стерильного мира, от моих чистых, пахнущих типографской краской учебников, от моих фарфоровых кукол с их вечными, пустыми улыбками, что сознание отказывалось это принимать. Это был сон. Плохой, липкий, кошмарный сон, граничащий с психозом. И самое ужасное было в том, что из этого сна не было выхода. Я была в нем заперта, и ключ от клетки держал в руках тот, чью вонючую одежду я сейчас сжимала в дрожащих пальцах.

Обратная дорога по коридору и спуск по лестнице были в тысячу раз страшнее пути наверх. Каждый шаг отдавался в висках громом гильотины. Я шла, озираясь по сторонам, как настоящий преступник, несущий краденое, ожидая, что из-за любой двери сейчас выйдет отец, или тот самый ревнивый муж с битой, или, что было бы страшнее всего, наша домоправительница Клавдия Петровна с ее всевидящим взглядом и вечной готовностью доложить отцу о любом подозрительном движении. Я вжимала голову в плечи, стараясь стать меньше, незаметнее, прозрачнее. Одежда жгла мне руки через тонкую ткань куртки.

Я проскользнула в квартиру тем же путем, на цыпочках, затаив дыхание, как партизан в логове врага. Сердце замерло в груди, когда моя рука легла на ручку двери. Но внутри была тишина. Благословенная, звенящая тишина. И тут же, из-за тяжелой двери кабинета, донесся голос отца. Низкий, властный, выверенный, без единой лишней интонации. Он говорил с кем-то о поставках, о контрактах, о процентах. Его голос был жестким, абсолютно деловым, погруженным в привычную ему вселенную цифр и власти. Словно ничего и не произошло. Словно в его упорядоченном, могущественном мире не было и не могло быть места полуголым незнакомцам, влезающим в окна к его единственной дочери. Этот контраст между тем адом, в котором я только что побывала, и этой ледяной нормальностью был настолько разрывающим, что у меня перехватило дыхание.

Я влетела в свою комнату, как ураган, захлопнула дверь и прислонилась к ней всей спиной, зажмурившись, пытаясь загнать обратно в легкие воздух, который, казалось, навсегда застрял где-то в горле. Сердце колотилось бешено, дико, выпрыгивая из груди, отдаваясь глухими, неровными ударами в ушах. Я чувствовала, как дрожат мои колени, а ладони, все еще помнящие вес и текстуру его вещей, были влажными и холодными.

— Ну что, успешная миссия, принцесса? — раздался с кровати тот самый, противный, бархатный, пропитанный ядовитым удовольствием голос. — Или тебя успели поймать с поличным, и ты повела за собой хвост?

Я не смотрела на него. Не могла. Вместо этого я с силой, со всей ненависти, что клокотала во мне, швырнула его одежду на пол. Она перевернулась в воздухе и упала с глухим, утробным стуком, выплюнув на мой светлый ковер темный кроссовок.

— Забери свою дрянь, — мой голос прозвучал хрипло, чужим, надтреснутым шепотом, — и убирайся. Сейчас же. Сию секунду.

Кирилл, не спеша, с театральной медлительностью, поднялся с кровати. Его движения были такими же плавными и уверенными, как у дикой кошки. Он подошел к куче одежды, наклонился и поднял свою футболку. Не просто взял ее — он потер темную ткань между большим и указательным пальцами, как будто оценивая качество.

— Тепленькая, — констатировал он, и его губы растянулись в той самой, наглой ухмылке, от которой у меня сжимались кулаки. — Прямо с пола у Анжелы, что ли? Не переживай, Алиса. Она тебе не конкурентка. Во-первых, у нее уже есть муж. Один, но, блин, очень ревнивый. А во-вторых... — его взгляд скользнул по мне с ног до головы, — у нее нет и твоей доли этого праведного гнева. Это чертовски сексуально, если честно.

— Мне плевать на нее и на тебя! — выпалила я, и на этот раз голос сорвался, в нем послышались слезы, которые я отчаянно пыталась сдержать. Я ненавидела себя за эту слабость, за эту предательскую дрожь в подбородке. — Ты получил, что хотел. Твои вещи здесь. Теперь уходи. Исчезни.

Он не обратил на мои слова ни малейшего внимания. С преувеличенной, почти ритуальной медлительностью он начал одеваться. Сначала джинсы. Он натягивал их, стоя ко мне боком, и я невольно отметила, как обтягивающая ткань ложится на узкие бедра и сильные бедра. Потом футболка. Кирилл стянул ее через голову, и на мгновение его лицо скрылось, а потом вновь появилось, с еще более бесстыдной ухмылкой. Каждое его движение было плавным, уверенным, полным какой-то животной грации. Он делал это так, будто раздевал меня взглядом, будто его пальцы, застегивающие ширинку, скользят по моей коже. От этого взгляда по телу пробежали противные, колючие мурашки, и я резко отвернулась, делая вид, что с маниакальным усердием разбираю и перекладываю стопки книг на столе, выравнивая их корешки до идеальной линии.

— Знаешь, — сказал он, приседая, чтобы надеть кроссовки, — а ты, черт возьми, молодец. Я, честно говоря, не был на все сто уверен, что у тебя хватит смелости ткнуть нос в эту змеиную нору. Но ты справилась. Даже лучше, чем я ожидал.

— У меня не было выбора, — сквозь стиснутые зубы, глядя в корешок учебника по макроэкономике, процедила я.

— Выбор есть всегда, принцесса, — его голос прозвучал внезапно прямо за моей спиной, так близко, что его теплое дыхание коснулось моего затылка.

Я вздрогнула всем телом, как от удара током, но не обернулась. Он подошел совсем близко, почти вплотную. Я чувствовала исходящее от него тепло всем своим существом, слышала его ровное, спокойное дыхание, в то время как мое собственное было сбитым и прерывистым. От него все еще пахло моим душем и чем-то своим, горьковатым и возбуждающим.

— Можно было сдать меня с потрохами твоему папочке, — продолжил он тихим, интимным шепотом, который обволакивал, как дым. — Устроить истерику. Разрыдаться и рассказать все. Но ты не стала. Интересно, почему? Что удержало? Неужели только страх перед скандалом?

Я сжала в руках толстый учебник так, что картонный корешок жалобно затрещал. Почему? Да, я боялась. Я боялась гнева отца, его разочарования, его железной руки, которая навела бы порядок с такой жестокостью, от которой стало бы стыдно и больно. Но это была не вся правда. Где-то в самой глубине души, в том темном уголке, о существовании которого я и сама не подозревала, этот провал, эта опасность, это абсолютное крушение всех правил... они будоражили. Они были живыми. Настоящими. В отличие от восковой идеальности моей жизни.

— Убирайся, — повторила я, но в моем голосе уже не было прежней стальной силы, лишь усталая, надломленная пустота. Он слышал это. Черт возьми, он, наверное, слышал даже предательски громкий стук моего сердца и чувствовал, как дрожит воздух между нами.

И тогда он сделал это. Кирилл легонько, почти невесомо, коснулся рукой моих волос. Одно мимолетное прикосновение. Пальцы скользнули по прядям у виска, и этого было достаточно. От этого внезапного, шокирующего касания по моей спине побежали не мурашки страха, а что-то другое — острое, запретное, электризующее. Я замерла, не в силах пошевелиться, не в силах оттолкнуть его.

— До скорого, Алиса Звягинцева, — прошептал он так тихо, что это было скорее движение губ у моего уха, чем звук. — Честно? Было чертовски весело.

И он ушел. Так же внезапно, как и появился — бесшумной, гибкой тенью. Он перешагнул через подоконник, и через секунду его силуэт растворился в сгущающихся сумерках за окном. Я стояла неподвижно, как вкопанная, слушая, как в наступившей тишине комнаты медленно-медленно утихает эхо его шагов по карнизу, а потом и вовсе все смолкало. Только тогда я смогла пошевелиться. На автомате, с деревянными движениями, я подошла к окну, с силой захлопнула створку и повернула замок. Звук щелчка был таким же финальным, как захлопнувшаяся крышка гроба.

Комната была пуста. Все было на своих местах. Безупречные стопки учебников, аккуратные конспекты, фарфоровые балерины в своих вечных, изящных позах. Идеальный, вымеренный порядок, который я так ценила. Но что-то в самой основе этого мира сдвинулось. Воздух был другим. Он был густым и тяжелым, наполненным им. Его запахом, его насмешкой, его опасным, пьянящим присутствием, которое въелось в ковер, в ткань покрывала, в самые стены.

И самым ужасным, самым постыдным и непреложным было осознание, которое пришло ко мне в тот вечер, когда я осталась одна. Эта тишина, этот привычный, безопасный порядок, эта предсказуемость — все, что составляло суть моей жизни до сегодняшнего утра, — вдруг показались мне невыносимо скучными, плоскими и мертвыми. Как будто кто-то выключил черно-белое кино моей жизни, и я вдруг увидела, что существует целая палитра других, ярких, ядовитых, запретных красок. И часть меня, та самая, что заставила меня солгать отцу и принести Кириллу эти одежды, отчаянно, против моей воли, жаждала увидеть его снова.

Прошло два дня. Сорок восемь часов попыток вернуться к нормальной жизни. Я ходила на лекции, делала вид, что слушаю, ужинала с отцом, отвечала на его вопросы односложно. Все было как всегда. Но внутри все перевернулось.

Я ловила себя на том, что ищу его в толпе студентов. Каждый высокий парень с темными волосами заставлял мое сердце сделать непроизвольный толчок. Я прислушивалась к звукам за окном, ожидая услышать скрип трубы или его наглый смех. Но ничего не происходило.

Отец заметил мою рассеянность.

— Алиса, с тобой все в порядке? Ты какая-то бледная. Может, вызвать врача?

— Нет, пап, все хорошо, — отвечала я, заставляя себя улыбнуться. — Просто устала. Сессия скоро.

Он смотрел на меня с легкой тенью подозрения, но больше не давил. Возможно, списал все на стресс от отмененной вечеринки. Я была ему благодарна за это невнимание.

На третье утро, выходя из института после дополнительной пары, я увидела его. Кирилл стоял, прислонившись к стене, неподалеку от выхода, в тех же джинсах и футболке, что я ему вернула. В руках он держал два стаканчика с кофе. Увидев меня, он улыбнулся — медленной, уверенной улыбкой, от которой у меня похолодело внутри. И одновременно стало душно.

Я сделала вид, что не заметила его, и пошла в сторону, противоположную от дома, туда, где обычно садилась в такси.

— Звягинцева! — окликнул он, его голос легко донесся до меня сквозь уличный шум. — Невежливо игнорировать старых друзей!

Я ускорила шаг, сжимая ручку сумки так, что пальцы занемели. «Не оборачивайся. Не оборачивайся. Просто иди.» –– повторяла себе как мантру.

Но он уже догнал меня. Легкой, спортивной походкой. Кирилл поравнялся со мной и протянул один из стаканчиков.

— Держи. Капучино. Три сахара. Как у настоящих паинек.

— Я не пью кофе с незнакомцами, — сказала я, глядя прямо перед собой.

— Ой, да брось, — он засмеялся. — Какие мы незнакомцы после всего пережитого? Мы почти родственники. Я же в твоих штанах ходил.

От этих слов меня бросило в жар. Я остановилась и наконец посмотрела на него.

— Что тебе от меня нужно? Ты же получил свои вещи. Считай, мы квиты.

— А кто сказал, что я с тобой рассчитался? — он поднял брови, делая удивленное лицо. — Твое гостеприимство было выше всяких похвал. Я чувствую себя обязанным.

— Никаких обязательств! — прошипела я, оглядываясь, не слышит ли кто. — Просто оставь меня в покое.

— Не могу, — он покачал головой, и в его зеленых глазах заплясали веселые чертики. — Это против моих принципов. Я, знаешь ли, очень принципиальный. Вот, представляешь, хожу по городу, ищу приключений на свою голову, а тут такое… золотое дно в лице примерной отличницы. Да я с ума сойду, если упущу такой шанс.

Он говорил это с такой наглой искренностью, что у меня отвисла челюсть. Он не скрывал, что я для него — развлечение. Забава. И это… Это было оскорбительно до глубины души. И в то же время заманчиво. Потому что никто и никогда в моей жизни не говорил со мной так прямо. Не смотрел на меня с таким откровенным, ничем не прикрытым интересом.

— Отстань, — сказала я беззвучно и снова пошла, уже почти бегом.

Кирилл не стал меня преследовать. Он просто стоял и смотрел мне вслед. Я чувствовала его взгляд на своей спине, горячий и цепкий, как прикосновение. И понимала, что это только начало. Его охота началась. А я была его дичью. И самая ужасная мысль была в том, что часть меня уже не хотела убегать.

***

Он стал моим тенью. Моим навязчивым кошмаром и единственной искрой чего-то настоящего в моем выхолощенном мире.

На следующий день он снова ждал меня у института. На этот раз с двумя билетами в кино.

— Пошли. Боевик. Будет много стрельбы и взрывов. Как раз чтобы снять стресс после макроэкономики.

— Я не пойду с тобой в кино.

— Почему? Боишься, что я буду пытаться поцеловать тебя в темноте? — он наклонился ко мне, и его дыхание коснулось моей щеки.

— Боюсь, что тебя будет тошнить от скуки.

— Попробуем.

Я ушла. Кирилл последовал за мной до самой машины отца, которая уже ждала меня. Он невозмутимо помахал шоферу, когда я садилась в салон. Пришлось соврать водителю, что это был просто однокурсник, иначе доклада отцу было бы не избежать.

Через день он «случайно» оказался в той же кофейне, где я занималась с однокурсницей. Он уселся за соседний столик и, не стесняясь, слушал наш разговор о дифференциальных уравнениях, периодически покачивая головой с видом знатока.

— Ты его знаешь? — спросила меня Настя, с любопытством разглядывая Кирилла.

— Нет, — ответила я, чувствуя, как краснею. — Абсолютно нет.

Он услышал и рассмеялся.

— Жестокая. А я уж думал, мы друзья.

Потом был инцидент в городской библиотеке, куда я часто заглядывала после лекций. Я искала книгу на верхней полке. Он оказался рядом, будто из-под земли вырос.

— Дай-ка я, — сказал он и легко достал нужный том. Его рука на мгновение коснулась моей. Искра. Глупая, пошлая, но настоящая искра. — Держи, принцесса.

— Я сама могу, — вырвала я книгу из его рук.

— Вижу, — ухмыльнулся он. — Ты вообще все можешь. Кроме одного — признаться, что я тебе не безразличен.

Я ушла из библиотеки, оставив его там, но его слова горели у меня в ушах. Он был прав. Я не могла его игнорировать. Он врывался в мою жизнь с наглостью захватчика, и я не знала, как дать ему отпор. Потому что вся моя обычная защита — холодность, отстраненность, ссылки на занятость — на нем не работала. Он видел меня насквозь.

Вечером того дня я сидела в своей комнате и смотрела на запертое окно. За ним была ночь, город, и он где-то там. Проклятый, наглый, невыносимый Кирилл Островцев. Он запутал меня. Он злил меня до белого каления. Он представлял собой все, чего я должна была избегать — безответственность, наглость, опасность.

Но когда его не было рядом, мир снова становился плоским, черно-белым и невыносимо скучным. Как будто он принес с собой те самые краски, которых так не хватало в моей жизни. Краски, которые были ядовиты, запретны, но от которых невозможно было отказаться.

И я с ужасом понимала, что жду завтрашнего дня. Жду, снова увижу ли я его у входа в институт. И что скажу ему на этот раз. Эта мысль была самой страшной из всех. Потому что она означала, что игра, которую он начал, уже стала и моей игрой тоже. И я понятия не имела, чем она для меня закончится.

Глава 4

Кирилл Островцев

Мысль о ней жгла изнутри, как тлеющий уголек, который никак не может разгореться в пламя, но и не гаснет окончательно. Три дня выматывающей нервы тишины, нарушаемой лишь гулом города за панорамными окнами моей съемной квартиры-студии. Это место, стильное и безличное, как номер в отеле, всегда было моей крепостью, местом, где я перезагружался после ночных баталий. Но сейчас его стерильная чистота и минимализм давили на меня. Здесь не было ни одной вещи, которая напоминала бы о прошлом, ни одного лишнего предмета, за который могла бы зацепиться память. И именно эта пустота заставляла образ Алисы Звягинцевой всплывать с пугающей четкостью.

После того как я покинул ее комнату, выскользнув в наступающие сумерки, словно ночной дух, исполнивший свою миссию, в моей голове воцарился ковардак, странный и непривычный. Я, Кирилл Островцев, виртуоз ухода по-английски, король мимолетных романов, не знающий ни сожалений, ни тоски, не мог выбросить из головы одну-единственную девушку. Это было похоже на болезнь. Лихорадочное состояние, когда все другие раздражители — вкус дорогого виски, смех очередной спутницы, азарт от новой рискованной авантюры — теряли свою остроту, выцветали, становились фоном для одного-единственного, навязчивого воспоминания.