Новый год вверх тормашками, или Долго и счастливо отменяется

Шум большого аэропорта всегда напоминает мне затяжной выдох какого-то механического гиганта. Гул голосов, скрежет колес по плитке, объявления диктора, в которых тонут слова. А еще запах — кофе, сладкой выпечки и легкой, почти осязаемой тоски ожидания. Сегодня, 24 декабря, все это ощущалось втройне.

Мы сидели в нашем островке спокойствия — кафе за живой изгородью из тощих фикусов, — и кипели не менее бурные страсти, чем на рейсах за стеной.

— Ну так что решать будем? — Маша от нетерпения дергала ногой под столом, выбивая дробь по моим нервам. Ее эспрессо остывал, забытый и одинокий.

Я отхлебнула латте, наслаждаясь его теплом. Атмосфера была правильной — предпраздничный хаос, друзья, смех. Но где-то на дне души копошился маленький, назойливый червячок беспокойства. Я списала его на предновогоднюю суету.

— Я бы с удовольствием дома осталась, — произнесла Крис своим вечно недовольным тоном и поставила чашку с капучино на блюдце с таким звонким чжиньком, будто объявляла минуту молчания.

Я не удержалась. Мой смех, громкий и заливистый, как по команде, вырвался наружу и заставил пару за соседним столиком обернуться.

— Кто бы сомневался! Тебя вечно никуда не вытащишь. Словно у тебя дома ждет не муж-красавец, а диван-обнимашка вселенской мощности.

Ее губы надулись в этакую обиженную бантик-розочку. Классика.

— Не правда! Просто я ценю уют. А не… эту вот, — она неопределенно махнула рукой в сторону шумящего терминала.

— Девчат, хватит! — Маша нахмурилась, как бульдог, взявший след. Она постучала длинным ногтем по экрану своего телефона, где дата «24 декабря» светилась обвиняюще. — До нового года осталась одна ночь! Если мы не хотим встретить его, жуя оливье перед телевизором в пижамах, надо поторопиться. И так уже вряд ли билеты куда-то найдем, что не может не огорчать.

— Это точно, — Инга вздохнула так глубоко, что это было похоже на пыхтение закипающего чайника. — И так уже неделю думаем. Результат – ноль. Я начинаю верить в теорию заговора туроператоров.

Маша обвела нас взглядом полководца, ведущего войско в последний и решительный бой.

— У кого какие предложения?

— Я на море хочу, к солнышку, — Женька закатила глаза так, будто уже видела перед собой пальмы. — Чтобы теплынь, море, коктейль с зонтиком…

— Размечталась! — Инга фыркнула, но уже листала что-то в телефоне. — Так… Спешу вас огорчить: максимум, куда нам светит, так это только на какую-нибудь базу отдыха в Подмосковье с бассейном из арматуры. Что совсем не радует.

Я поправила свои непослушные рыжие локоны, которые так и норовили выбиться из хвоста.

— Не хочу я на базу отдыха! Скучно там, и ни о каком веселье не может быть и речи! Там же скучающие семьи и запах хлорки. Мы что, ради этого собрались?

— О! — Инга оживилась так, будто нашла алмаз в куче навоза. — Есть! Горящий тур! Последние три места. Вылет… сегодня ночью, в 01:30. И это отличная возможность сорвать куш!

— И куда? — Крис отодвинулась, давая официанту поставить перед ней салат. Аромат еды на секунду отвлек всех, кроме Инги, уткнувшейся в экран.

— Так куда? — Кристина повертела вилку, глядя на подругу.

— Потом сюрприз будет, — Инга подмигнула, и в ее глазах заплясали чертенята. — Цена просто смешная. Прямо «забрать и забыть».

— Нет-нет-нет! — Крис замотала головой. — Как минимум я должна знать, что с собой брать. Платьица или пуховики?

Я не выдержала и снова рассмеялась.

— Трусики, бусики и денег побольше. Остальное — на месте докупим. Если, конечно, Инга везет нас не на Северный полюс.

— Ну я серьезно! — губы Крис снова сложились в обиженный бантик.

— Да ладно тебе, не кисни, — Инга наконец склонилась к нам и понизила голос до конспиративного шепота. — Маленький курортный городок на Красном море. Солнце, тепло, отель «три звезды» с полупансионом. Ну что, все согласны?

В глазах Маши вспыхнули огоньки, Женька уже мысленно намазывалась кремом от загара. Я почувствовала, как тот самый червячок беспокойства шевельнулся.

— Согласны или нет, возражения не принимаются! — провозгласила Маша и подняла чашку с остывшим чаем. — Празднуем новый год под яркими лучами чужого, но такого гостеприимного солнца! За новогоднее приключение!

— За лучший новый год! — Мы чокнулись чашками, и звук этот прозвучал слишком звонко, почти звеняще.

Я отпила латте и на секунду задержала взгляд на огромном темном окне. За ним, в ночи, медленно ползла, мигая огнями, какая-то машина. По спине пробежал холодок. Не предчувствие. Просто сквозняк. Наверняка сквозняк. Я отмахнулась от этой мысли и улыбнулась подругам. Приключение начинается.

***

Через несколько часов мы стояли в ярко освещенном зале вылета. Предпраздничная суматоха била через край. Я прислонилась к холодной колонне, наблюдая, как Маша пытается через видео-звонок поддержать Ингу. Та осталась в городе — работа, срочные документы, гад-босс. Классика.

— Я не понимаю, почему нельзя было дать тебе эти чертовы бумажки раньше? — возмущалась Маша, держа телефон так, чтобы в кадр попадали мы и часть хаоса вокруг.

Я поймала себя на мысли, что смотрю на экран с бегущей строкой рейсов. Наш номер еще не светился. Почему-то это казалось дурным знаком.

Голос Инги из телефона звучал устало:

— Да гад он просто, точка! Мне уже кажется, что он специально это сделал, чтобы праздник мне испортить. Из вредности, как песок в ботинок.

— Вот-вот! Я бы на твоем месте ему тоже настроение подпортила, — попыталась шутить Варя, но шутка вышла плоской.

Я обернулась, ища в толпе остальных. Женька, Даша… А где Крис и Ольга? Тревога, тихая и настойчивая, начала подползать к горлу.

— Кстати, а где остальные? — спросила Инга, словно прочитав мои мысли. — У вас же скоро посадка!

Маша, нахмурившись, набрала номер Кристины. Длинные гудки. Тишина. В воздухе повисло что-то неприятное, липкое.

— Ты чего такая? — Женя поставила свой розовый чемодан. — Будто пыльным мешком тебя огрели.

— Кристинка не отвечает, — голос Маши стал жестким, деловым. Она уже набирала Олю.

Мое сердце почему-то забилось чаще. Я достала телефон, будто могла помочь этим. Гудки казались бесконечными.

— Ну наконец-то! Не дозвонишься вам. Вы где? Скоро вылет! — Услышав ответ, я почувствовала, как земля слегка уходит из-под ног. Я побледнела, я это знала, потому что пальцы, сжимавшие телефон, стали ледяными. — Поняла…

Сбросив вызов, я посмотрела на подруг.

— Девчонки в аварию попали. Кристина с сотрясением, в больнице, Оля отделалась ушибами. Сказали, чтобы мы летели без них.

— Но как же? Надо к ним! — Это был порыв, инстинктивный и бесполезный. Я уже потянулась за рюкзаком.

— Они в порядке, ты все равно ничем не поможешь сейчас! — Маша перебила меня, и в ее голосе зазвучала сталь. Где-то объявили начало нашей посадки. — Идемте на регистрацию! Все остальное — потом.

Это было не по-человечески. Холодно и жестоко. Но я, стиснув зубы, потянула чемодан к стойке. Ощущение, что мир начинает медленно, но верно разъезжаться по швам, не покидало меня.

Потом была Даша. Бледная, как мел, у стойки. «Обокрали. Паспорт…» Маша рванулась к ней, но сотрудница аэропорта отсекла ее, как бетонная стена. «Проходите, не задерживайте».

Мы прошли. Оглядываясь. С чувством, похожим на предательство. Дашино лицо, маленькое и потерянное, осталось там, за стеклом, в другом мире, куда нам уже не было пути.

В салоне самолета было тихо, несмотря на гул двигателей. Мы молчали. Даша так и не появилась. Стюардессы показывали, как надевать спасательный жилет. Ирония судьбы была бы смешной, если бы не была такой горькой.

— Девушка, — услышала я голос Жени, — с нами должна была лететь еще одна подруга…

Ответ стюардессы был вежливым, гладким и совершенно бесчеловечным: «Она сможет вылететь другим рейсом, не переживайте».

Когда шасси с глухим стуком убрались, и земля окончательно уплыла из-под крыла, Маша прошипела в темноту иллюминатора:

— Одну работа загубила, двое в аварию попали, третью обокрали… В итоге втроем летим. Как будто это какая-то чертова шутка.

— Н-да… — я откинулась на сиденье, закрывая глаза. — Встретили новый год…

Самолет вошел в плотные облака. Вид исчез. Осталась только ровная, монотонная вибрация, укачивающая, как колыбельная перед бурей. Я не знала тогда, что это не конец нашей истории. Это было только предисловие. Предисловие к падению. А самое страшное — и самое нелепое — было еще впереди.

Глава 2

Дремота была тяжелой и липкой, как сироп. Я проваливалась в нее, укачиваемая монотонным гулом двигателей — звуком, который за несколько часов стал фоном, почти частью моего собственного тела. Я пыталась заглушить щемящее чувство, похожее на вину. Вину за то, что мы здесь, а они — там. Инга с ее бессрочными документами, Даша с пустыми карманами у стойки регистрации, Крис и Оля в холодном свете мигалок «скорой». Мы летели вразнобой, словно стая, которую шквальный ветер разметал по разным углам неба. Самолет должен был быть местом побега, предвкушения, но вместо этого он стал капсулой, вырывающей нас из общей реальности и уносящей куда-то в одиночество. Моя попытка списать все на совпадения и мелкие неудачи трещала по швам. Слишком много совпадений подряд. Слишком.

Женя уже спала, уткнувшись в подушку у окна, ее дыхание было ровным и безмятежным. Маша, напротив, не смыкала глаз. Она что-то неотрывно читала на планшете, ее лицо в темноте салона освещалось холодным, мертвенным синим светом экрана. Этот свет выхватывал резкие тени под ее глазами, делая выражение жестким, почти чужим. Она не читала, а впивалась в буквы, пытаясь зацепиться за что-то привычное, за доказательство, что мир еще подчиняется законам логики — расписаниям, инструкциям, правилам. Я понимала ее. Я сама так делала, когда было страшно.

Именно в этот момент, когда мое сознание балансировало на грани сна и тревожной ясности, самолет дернулся.

Не резко. Не как удар. Скорее, это было похоже на то, как большая, тяжело груженая машина на полном ходу наезжает на неожиданный, скрытый под снегом лежачий полицейский. Глухой, утробный бум где-то внизу, под ногами. Едва заметное, но неприятное чувство провала в животе, будто на американских горках, только безо всякого веселья.

Я открыла глаза. Гул двигателей не изменился. Он оставался все тем же монотонным фоном. Но что-то было не так. Это было не в ушах, а в костях. В вибрации кресла подо мной. Бархатный, привычный рев за бортом словно провалился на тон ниже, обрел какую-то новую, гудящую, нездоровую глубину. Воздух в салоне стал другим — не спертым, а… густым. Тягучим. Как будто его стало больше на кубический сантиметр, и каждый вдох требовал чуть больше усилий.

Маша оторвалась от планшета, насторожившись, как зверь, уловивший первый, едва слышный треск ветки в лесу. Женя проснулась, моргнула, потянулась к стеклу, за которым кроме собственного отражения и тьмы ничего не было видно.

— Что это было? — пробормотала она, голос хриплый от сна. — Приземляемся?

— Турбулентность, — автоматически ответила я, и фраза прозвучала настолько идиотски и неубедительно, что мне самой захотелось засмеяться. Или закричать. Турбулентность не пахнет. А я вдруг отчетливо почувствовала запах. Нет, не запах — предчувствие запаха. Острый, металлический привкус страха на языке, как будто лизнула батарейку.

И тогда погас свет.

Не мигнув, не потускнев. Он просто исчез. Основное освещение салона умерло мгновенно, сдавшись без боя. На смену ему пришло другое — аварийная подсветка вдоль прохода и под потолком. Она залила пространство призрачным, неземным синим сиянием. Этот свет не освещал, он искажал. Он выхватывал из темноты куски лиц, руки, вцепившиеся в подлокотники, широко открытые глаза, и делал их чужими, слегка гротескными, как в плохом фильме ужасов. Резкие, прыгающие тени превращали знакомый салон в лабиринт из темных углов и внезапных провалов.

Тихий, сдавленный коллективный вздох пронесся по рядам — звук сотни легких, одновременно сжавшихся от непонимания. Кто-то нервно, истерично рассмеялся где-то сзади. Смех оборвался, не встретив поддержки, и повис в густом воздухе, жуткий и неуместный.

— Дамы и господа, это говорит ваш командир экипажа… — начал было голос из динамиков, привычный, профессионально-спокойный. Он был нашей последней ниточкой к нормальности. Но оборвался на полуслове. Резкий, пронзительный щелчок, похожий на звук переломившейся кости, раздался где-то в системе. И за ним — не голос.

На смену ему пришел вой.

Нарастающий, оглушительный, всепоглощающий вой ветра, врывающегося куда-то с такой бешеной скоростью, что казалось, он сейчас сорвет обшивку. Это был звук разрыва, звук того, как что-то большое и прочное ломается. И он шел не только снаружи. Он шел изнутри — из динамиков, из вентиляции, из самых стен.

Давление.

Это было первое, что ударило по сознанию настоящим, физическим ударом. Не боль, а именно давление. Будто невидимый гигантский пресс, холодный и безжалостный, мягко, но неумолимо вдавил меня в кресло. Ребра сжались, грудь будто заковали в ледяной панцирь. Я попыталась вдохнуть, но воздух отказался входить. Он был тут, он давил на меня со всех сторон, но в легкие не поступал. Я судорожно, по-собачьи, рванула его носом, и он ворвался обжигающе холодным, разреженным. Уши заложило с такой силой, что в висках застучала кровь — глухие, тяжелые удары, совпадающие с бешеным ритмом сердца. Звуки мира ушли, уступив место этому внутреннему гулу — гулу собственной паники, запертой в черепной коробке.

— Лера… — услышала я голос Маши, но он донесся будто через толщу воды, из другого измерения. Я повернула голову. Это движение потребовало невероятных усилий, будто я пыталась сдвинуть с места бетонную плиту. Ее лицо в синем свете было искажено. Это была не просто гримаса ужаса. Это было полное, абсолютное исчезновение всего, что было в ней знакомого — решимости, контроля, иронии. Осталась только голая животная растерянность. Она что-то кричала, ее рот двигался, но я не слышала слов. Только тихий, далекий вопль, утонувший в новом РЕВЕ.

Рев был повсюду. Он заполнил собой все пространство, вытеснив мысль, вытеснив чувства. Он не просто звучал — он вибрировал. Вибрация проходила сквозь кресло в позвоночник, стучала в зубах, звенела в костях. Это была физическая сила, сотрясавшая весь корпус самолета. Он больше не летел — его мотало, швыряло, трясло, как щепку в стремнине. Я увидела, как у стюардессы, прижавшейся к стенке у служебного отсека, из рук выпал стакан. Он не упал — он завис в воздухе на долю секунды, а потом его швырнуло в потолок, и он разлетелся на осколки, которые тут же унесло невидимым потоком. Сама стюардесса, ее рот беззвучно открытый, глаза, полные неверия, казалась куклой, которую трясут в гигантской руке.

Потом пришел холод. Настоящий, пронзительный, полярный холод. Он не пришел из кондиционера. Он просочился сквозь обшивку, сквозь пластик иллюминаторов, сквозь ткань моего пуховика и свитера прямо в кожу, в мышцы, в кости. Он был таким резким, что перехватило дыхание. Я задрожала — мелкой, неконтролируемой дрожью, которая шла из самого центра, из солнечного сплетения. Это был не холод страха. Это был холод космоса, холод пустоты за бортом, внезапно ставший нашим личным достоянием.

И запахи. Они накрыли волной. Сначала — резкий, едкий, чистый запах озона, как после близкого разряда молнии, как в метро перед прибытием поезда, только в тысячу раз сильнее. От него свело нос и слезились глаза. Потом к нему, перебивая, примешался другой — сладковатый, тошнотворный, отвратительно-знакомый. Запах гари. Но не костра, а гари от электропроводки, расплавленной изоляции, перегревшегося пластика. Он заполнил салон за считанные секунды, въедаясь в одежду, в волосы, в легкие. Это был запах поломки. Катастрофической, необратимой поломки.

Самолет закачался. Не как корабль на волнах, а как раненый зверь, пытающийся вырваться из капкана. Рывок вверх — такой резкий, что у меня живот ушел куда-то в пятки, а тело на мгновение стало невесомым, оторвавшись от кресла, несмотря на ремни. Затем крен в сторону — плавный, ужасающий, бесконечный. Пол перестал быть полом. Он стал стеной. Я повисла на ремнях, вжавшись в боковую стенку кресла. Голова закружилась, в глазах помутнело. В проходе, который теперь был где-то сбоку и сверху, покатилась отцепившаяся тележка. Она ударилась о спинки кресел, и из нее, как из рога изобилия, высыпались банки, маленькие бутылочки, упаковки с едой. Они застучали, запрыгали, превратившись в хаотичные, опасные снаряды. Звон бьющегося стекла где-то впереди слился с общим хаосом.

Звуки. Они вернулись, прорвавшись сквозь заложенность в ушах, но уже не как отдельные голоса, а как единый, многослойный вопль. Пронзительный, срывающийся на визг женский крик. Детский плач — не хныканье, а полное ужаса, захлебывающееся рыдание. Мужское, хриплое, отчаянное ругательство, вырвавшееся не для связки слов, а как последний выдох ярости и бессилия. Лязг, скрежет, треск — оркестр разрушения, дирижируемый силами, которым было плевать на наши билеты, наши планы, наше право на безопасный перелет.

Я не кричала. У меня не было на это воздуха, да и звук, казалось, застрял где-то глубоко в горле, сдавленный той самой ледяной глыбой страха, что выросла внутри. Я вцепилась в подлокотники так, что ногти, кажется, проткнули ткань и впились в жесткий пластик под ней. Мои глаза, против воли, снова нашли Машины. И тут я увидела не ужас. Ужас был у Жени, которая закрыла лицо руками. У Маши же в синем свете аварийных ламп я увидела леденящую, кристально ясную, почти спокойную понимание. Она смотрела на меня, и в ее взгляде не было вопроса. Был ответ. Тот самый, который мы оба так отчаянно пытались отогнать с самого аэропорта. Это понимание было страшнее любого крика, любого удара. Оно отняло последнюю надежду на то, что это просто «неполадка», которую «скоро починят».

Женя, не открывая глаз, нащупала мою руку и схватила ее. Ее пальцы были ледяными и скользкими от пота, но хватка была железной, мертвой, как утопающего.

И тут… все замедлилось.

Казалось, прошла целая вечность. Рев отступил на второй план, превратившись в далекий, низкий гул, будто фон из другого помещения. Мои собственные мысли, оглушенные паникой, вдруг проступили наружу с нелепой четкостью. «Я не позвонила маме. Я сказала, позвоню после посадки. У меня в сумке недоеденный батончик. Какой идиотский последний прием пищи».

Я увидела, как по потолку, словно по экрану, побежали отражения мигающих красных огней — сигнал тревоги. Они рисовали на пластике абстрактные, зловещие узоры. Увидела лицо той самой стюардессы — молодое, гладкое, на котором макияж теперь выглядел жутким гримом. Ее глаза были неестественно широко открыты, в них застыл не страх, а какое-то пустое, техническое недоумение, будто она смотрела на сломавшийся сложный прибор и не могла найти инструкцию по ремонту. Увидела, как мужчина через ряд, с седыми висками и умным, усталым лицом, отчаянно, с перекошенным ртом тянется к кислородной маске, которая так и не выпала из панели над ним. Его пальцы скользят по гладкому пластику, не находя нужного.

Мысли исчезли. Остался только животный, первобытный ужас. Не эмоция, а физическое состояние. Холодный свинцовый шар внизу живота. Деревянные, не слушающиеся конечности. Сухость во рту, от которой язык прилипал к небу. Все внутри сковало, сжало в один плотный, болезненный комок ожидания. Ожидания финала.

И он пришел.

Но не так, как я ожидала. Не удар, не взрыв, не огненный шар.

Сначала была вспышка.

Не ослепительная, не как в голливудских фильмах, где герой зажмуривается и падает. Скорее, это было похоже на то, как кто-то за иллюминатором, в самой гуще черной, ничего не значащей ночи, включил гигантскую, абсолютно беззвучную молнию. Или вспыхнул сваркой размером с мир. Весь мир за стеклом — вернее, то, что было видно в иллюминатор напротив, — на одну невыносимо долгую долю секунды заполнился светом. Не желтым, не теплым. Ослепительно-белым, мертвенным, холодным. Он был настолько ярким и всепроникающим, что не было разницы, открыты глаза или закрыты. Он прожигал веки, отпечатываясь на сетчатке кроваво-красными, пляшущими пятнами и спиралями. Это был не свет солнца или лампы. Это был свет разрыва.

Вслед за светом, в унисон с ним, пришел удар.

Но не звуковой. Не взрывной волной, бьющей в тело. Это было иное. Пространственное. Будто сама ткань реальности, тот самый холст, на котором нарисованы самолеты, океаны, звезды и люди, содрогнулась, натянулась до предела и — порвалась. Резко, с визгом рвущейся плотной ткани, который я почувствовала, а не услышала.

Боль была мгновенной и всеобъемлющей. Острая, невыносимая, но странно чистая. Не от удара, а от растяжения. Будто каждую клетку моего тела одновременно сжали в тисках и растянули в разные стороны. Кости, кажется, затрещали. В ушах что-то лопнуло — не метафорически, а по-настоящему, с двумя тихими, влажными хлопками изнутри и ощущением внезапного, обильного тепла в слуховых проходах. И на смену всем звукам, гулу, крикам, пришла…

Тишина.

Она навалилась, как одеяло. Глубокая, абсолютная, оглушительная. В ней не было эха, не было отзвуков. Она была полным вакуумом. В этой тишине не стало гула, не стало криков. Не стало даже собственного сердцебиения. Была только пустота. Белый шум небытия.

И темнота.

Она пришла не извне, не потому, что погас свет. Она пришла изнутри, поднимаясь из самого чрева, из позвоночника, заливая мозг, как черные чернила. Мягкая, бархатистая, бездонная. Она не была страшной. Она была… милосердной. Она поглощала боль, поглощала холод, поглощала тот свинцовый шар страха в животе. Она просто накрыла меня с головой, без спроса, без предупреждения, как самая густая ночь, какая только может быть.

Последним, что успело просочиться сквозь наступающее ничто, были разрозненные, бессвязные ощущения. Медный, соленый вкус крови на губах — я, наверное, прикусила их. Ощущение свободного, невесомого падения — будто кресло, привязные ремни, весь этот летящий, разваливающийся на части ад — все это вдруг исчезло, растворилось, и я осталась одна, падая в черную, беззвучную, бескрайнюю пустоту.

А потом не стало и этого. Не стало падения. Не стало тела. Не стало «я».

Был только тихий, окончательный щелчок сознания, гаснущего, как экран старого телевизора.

И точка.

Глава 3

Сознание вернулось не сразу. Оно подкрадывалось, как вор, крадучись по краям темноты. Сначала не было мысли, не было «я». Было только ощущение. Холод. Не тот пронзительный, искусственный холод самолета, а другой. Влажный, приземленный, обволакивающий. Он лежал на моих щеках, заполнял ноздри с каждым неглубоким вдохом, пробирался сквозь ткань куртки к коже.

Потом пришел звук. Вернее, его отсутствие. Та самая оглушительная тишина, что наступила после разрыва, но теперь она была наполнена… ничем. Ни гула, ни ветра, ни голосов. Только тихий, едва уловимый звон в ушах — собственный, внутренний шум моего организма, который казался теперь оглушительно громким на фоне всеобщего безмолвия.

Я открыла глаза.

Над ними было небо. Не черное, не ночное. Серое. Плотное, низкое, равномерное, как потолок из ваты. Из него медленно, лениво, падали снежинки. Они кружились в полной тишине, беззвучно садясь мне на лицо, ресницы, губы. Я лежала на спине. Не в кресле. Не в обломках. На чем-то холодном, твердом и слегка неровном.

Где стюардесса? Где Маша? Где Женя?

Мысль ударила, острая и ясная, пронзая туман в голове. Я попыталась пошевелиться. Тело ответило волной глухой, разлитой боли. Не острой, а будто все меня побили большими, мягкими молотками. Каждый мускул, каждый сустав ныл и сопротивлялся. Я с трудом приподняла голову.

Я лежала на заснеженной поляне. Вокруг — редкие, голые, черные деревья, похожие на скрюченные пальцы, торчащие из белого покрывала. Снег лежал ровным, нетронутым слоем, кроме… кроме места, где была я. Я проделала в нем неглубокую борозду, как упавший мешок. Ни дыма. Ни обломков. Ни следов самолета. Никого.