Новый год вверх тормашками, или Долго и счастливо отменяется
- -
- 100%
- +
Самолет.
Память нахлынула обрывками: синий свет, вой, давление, вспышка. А потом… пустота. Я судорожно села, и мир накренился, заплясал перед глазами. Тошнота подкатила к горлу горьким комом. Я отдышалась, упираясь руками в снег. Руки в тонких перчатках моментально промокли и заледенели. Холод, реальный и неоспоримый, начал проникать сквозь джинсы в колени.
— Маша? — мой голос прозвучал хрипло, слабо, и был тут же поглощен все той же давящей тишиной. — Жень! Отзовись!
Ничего. Только снег, падающий беззвучно. Я встала на ноги, пошатываясь, как пьяная. Голова кружилась. Я осмотрелась, поворачиваясь на месте. Поляна. Лес по краям. Серое небо. И все. Ни огней, ни дорог, ни звуков цивилизации. Даже птиц не было слышно.
Это сон. Это шок. Это где-то рядом авария, меня выбросило, спасатели уже едут.
Но рациональная часть мозга, та самая, что вела учет запасов и составляла планы, уже начала выдавать леденящие душу расчеты. Такое падение… выжить в одиночку, вылетев из самолета? Невозможно. А если и возможно, то где обломки? Где другие? Где хоть один признак катастрофы? Хотя бы запах гари?
Паника, сдерживаемая до сих пор шоком, начала подниматься, как вода в затопленном отсеке. Я заставила себя двигаться. Медленно, неуверенно, проваливаясь по щиколотку в снег, я пошла к краю поляны, к тем самым черным деревьям. Может, за ними? Может, они там?
— Маша! Женя! Эй! Кто-нибудь!
Мой крик становился громче, отчаяннее. Он разбивался о стволы деревьев и возвращался ко мне эхом, подчеркивая мое одиночество. Я бродила вдоль опушки, вглядываясь в серый полумрак леса. Ничего. Ни следов, ни обрывков ткани, ни кусков пластика. Снег был девственно чист, будто здесь не приземлялся/падал/происходил кошмар, а просто выпал за ночь.
Я начала замерзать. Холод пробирался сквозь пуховик, который внезапно показался тонким и бесполезным. Джинсы промокли до колен от снега. В кроссовках ноги уже немели. Я остановилась, дрожа всем телом, и уже не от холода, а от нарастающей, всепоглощающей волны ужаса.
Я одна.
Мысль прозвучала в голове не как слова, а как физическое ощущение. Ощущение пустоты, вакуума вокруг. Все связи — с подругами, с домом, с миром, где есть аэропорты, телефоны, скорая помощь — были перерезаны. Оборваны. Я висела в этой тишине, в этом белом безмолвии, как единственная, никому не нужная точка.
Что делать? Куда идти? Я не знала, где нахожусь. Не могла быть даже уверена, что нахожусь там, где должна была быть. Тот белый свет, та боль растяжения… это было не из учебника по выживанию.
обхватила себя руками, пытаясь согреться, и почувствовала, как по щекам текут слезы. Они были горячими на ледяной коже и тут же замерзали. Я плакала не от боли, а от бессилия и чудовищной, необъятной потерянности.
Соберись. Соберись, дура. Плакать будешь потом, когда замерзнешь насмерть в этом чертовом лесу.
Внутренний голос, похожий на голос Маши в ее самые решительные моменты, прозвучал резко и грубо. Он заставил меня вытереть лицо рукавом. Действовать. Надо действовать. Первое: укрытие, тепло. Второе: поиск признаков жизни, любых.
Я еще раз обвела взглядом поляну. И тут мой взгляд упал на собственные следы. Рядом с ними, в снегу, я заметила то, что пропустила в шоке. Небольшой, темный предмет. Я наклонилась, с трудом разгибая закоченевшие пальцы. Это была моя собственная, маленькая дорожная сумка, которую я держала при себе в салоне. Она лежала рядом, будто ее аккуратно положили. Замок был расстегнут. Я открыла ее дрожащими руками. Внутри: помятая бутылка воды (полная), паспорт в пластиковом файле, кошелек, зарядка для телефона, пачка влажных салфеток и… новогодняя серпантинка, которую я сунула туда в аэропорту «для настроения». Абсурд.
Телефон. Я судорожно вытащила его. Экран был цел. Но на нем не горел значок сети. Вообще. Ни одной палочки. В правом верхнем углу красовался крестик над иконкой сигнала и пустая батарейка с красной полоской. 1%. Я попыталась включить вспышку, чтобы подать сигнал — телефон издал жалобный звук и погас. Окончательно.
Я чуть не швырнула его в снег, но вовремя остановилась. Вещь. Материальная вещь из другого мира. Я сунула его обратно в сумку вместе с паспортом. Документы. Удостоверение личности в мире, где, возможно, не было ни паспортных столов, ни самого понятия «гражданство РФ».
Я закинула сумку на плечо. Она была жалкой, ничтожной защитой от реальности, но это было мое. Единственная ниточка. Я решила идти вдоль опушки леса, надеясь выйти на тропу, дорогу, хоть на что-то. Шаги давались с трудом. Снег был глубоким, ноги тяжелели с каждой минутой. Дыхание стало частым, рваным, пар вырывался изо рта белыми клубами и тут же рассеивался.
Я шла, может, десять минут, может, час — время потеряло смысл. Отчаяние сменялось приступами бешеной, иррациональной надежды («сейчас выйду на трассу!»), которая разбивалась о очередной поворот, открывающий лишь новые деревья и снег.
И вот, когда силы уже были на исходе, а мысли начали путаться от холода и усталости, я услышала звук.
Не голос. Не технический шум.
Хруст.
Четкий, негромкий хруст снега под чьей-то тяжелой поступью. Где-то сзади.
Я замерла, сердце врезалось в ребра. Спасатели? Местные?
Обернулась.
Из-за ствола большого дерева на краю поляны вышел… мужчина. Он был огромным. Не просто высоким, а широкоплечим, плотным, как медведь, вставший на задние лапы. Он был закутан в темную, потрепанную шкуру какого-то зверя, мехом наружу. На ногах — что-то вроде обмоток и грубых кожаных сапог. Лица почти не было видно из-под капюшона и намерзших сосулек на небритой, темной бороде. Но я увидела глаза. Светлые, почти белесые, как зимнее небо. И они смотрели на меня без тени удивления, без вопроса. С холодным, оценивающим, животным интересом.
Он не был спасателем. Он не выглядел как кто-то, кто что-то ищет.
Он выглядел как тот, кто нашел.
И в этих ледяных глазах не было ни капли человеческого тепла.
Мое первое, дикое, инстинктивное желание было закричать, побежать, объяснить. Но тело, переохлажденное и измученное, только дрожало мелкой дрожью. Я стояла, уставившись на него, как кролик на удава.
Он сделал шаг в мою сторону. Его сапог глухо провалился в снег. Звук был таким громким в тишине, будто хрустнула кость. Он не сказал ни слова. Просто смотрел. Изучал. Как странную, незваную диковинку, упавшую с серого неба на его территорию.
И тогда, поверх холода, поверх страха, пришло осознание, еще более жуткое, чем одиночество.
Одиночество кончилось.
Началось что-то другое.
Глава 4
Время замерло вместе со мной. Я стояла, впившись взглядом в эту фигуру, возникшую из тишины и снега, как самое естественное и самое жуткое продолжение этого пейзажа. Он не был дикарем из фильмов — грязным, с копьем и боевой раскраской. Нет. В нем было что-то древнее и основательное, как эти голые деревья или валуны под снегом.
Это был мужчина. Высокий, так что мне пришлось задрать голову. Широкие плечи отбрасывали тень даже в этот бессолнечный день. На нем был не просто плащ, а длинное, тяжелое одеяние из толстой, потертой кожи, подбитое по краям тусклым, сероватым мехом. Оно не сидело, как костюм, а висело на нем, как вторая шкура, покрытая налетом жира, снега и времени. Из-под капюшона, тоже обледеневшего по краям, виднелась нижняя часть лица: твердый, решительный подбородок, покрытый не буйной, а короткой, темной щетиной, будто он брился неделю назад и с тех пор ему было не до того. Губы — тонкие, сжатые в прямую, безразличную линию.
Но главное — не одежда, а лицо. Вернее, то, что на нем было написано. Я ждала злобы, подозрительности, агрессии. Но ничего этого не было. Была усталость. Глубокая, въевшаяся в кожу вокруг глаз, отягощавшая каждую черту. Усталость, которая старше гнева. Она лежала на его лице, как пыль на забытой на полке вещи. И в обрамлении этой усталости — те самые глаза. Светло-серые, почти прозрачные, как лед на луже. Они смотрели на меня не как на человека. Как на явление. На проблему. На нелепый, выпавший с неба предмет, который теперь нужно как-то решать.
Его взгляд скользнул по мне сверху вниз, медленно, методично. Он изучал мой ярко-синий пуховик с заводским логотипом, застегнутый на все молнии. Задержался на джинсах, плотно облегающих ноги и уже промокших до колен от снега. Прошелся по моим кроссовкам — розовым, с белой подошвой, абсолютно беспомощным в этом сугробе. Ничто в его взгляде не выражало ни удивления, ни восхищения, ни даже презрения. Был холодный, почти клинический анализ: непригодно для сезона, непригодно для местности, странные материалы.
Он не двигался. Не приближался. Просто стоял и смотрел, давая мне время проникнуться всей нелепостью моего вида на фоне его практичной, грубой монументальности. Я чувствовала себя инопланетянкой в самом глупом мультфильме. У меня был пуховик, а у него — шкура. У меня были джинсы, а у него — толстые штаны из какой-то плотной ткани. У меня — сумка через плечо с серпантинкой внутри, у него… я не видела оружия, но ощущение было таким, что оно ему не нужно. Он и так был похож на оружие. На тупое, тяжелое, безотказное орудие выживания.
Я попыталась что-то сказать. Голос не послушался, выдавив из горла лишь хриплый, бессмысленный звук. Я сглотнула. Замерзшие губы плохо слушались.
— Я… — начала я по-русски, потом, отчаявшись, перешла на ломанный, панический английский. — Help. Plane. Crash. My friends… — я махнула рукой вокруг, показывая на пустую поляну. — You understand? Help?
Он даже бровью не повел. Словно я не говорила, а издавала шум ветра. Его взгляд наконец поднялся с моей одежды и встретился с моим. В этих ледяных глазах не было ни капли понимания. Только та же усталость и… догадка? Нет, скорее, подтверждение какой-то его внутренней теории. «Ага, и звуки странные издает. Еще одна странность. Все как я и думал».
Он глубоко, шумно вздохнул. Пар от его дыхания вырвался мощным облаком, намного больше моего. Это был вздох человека, которому и своих забот хватает, а тут еще и это.
Потом он медленно, не спеша, снял с головы капюшон.
Волосы были темными, коротко остриженными, кое-где тронутыми ранней сединой у висков. Лицо открылось полностью. Оно было жестким, с резкими скулами и глубокой складкой между бровей. Некрасивым. Но и не уродливым. Просто… высеченным из гранита нелегкой жизнью. Морщины у глаз говорили не о возрасте, а о привычке щуриться — то ли от ветра, то ли от солнца, то ли от постоянного всматривания в даль в поисках угрозы или добычи.
И все та же усталость. Она висела на нем, как его плащ.
Он что-то сказал. Голос был низким, хрипловатым, как скрежет камня о камень. Звуки языка были гортанными, отрывистыми, совершенно чужими. Ничего похожего на славянские, германские или романские языки, которые я хоть краем уха слышала. Это был набор звуков, лишенный для меня всякого смысла.
Я покачала головой, отчаянно, широко раскрыв глаза.
— Не понимаю. I don’t understand. Parlez-vous français? ¿Habla español?
Он снова вздохнул, еще более тяжело. Выражение его лица ясно говорило: «Ну конечно. И говорить не может по-нормальному».
Он сделал шаг вперед. Один. Я инстинктивно отпрянула, поскользнулась на снегу и едва удержала равновесие. Страх, холодный и острый, наконец пробил ледяную скорлупу шока. Он видел это. И, кажется, это его лишь раздражало. Он жестом, резким и нетерпеливым, показал на себя, потом ткнул пальцем в сторону, откуда пришел — вглубь леса. Потом снова на меня и снова в ту сторону. Универсальный жест: «Ты. Со мной. Идем».
Я замотала головой.
— Нет. Я не пойду с тобой. Мне нужно… Мне нужно искать друзей. Меня должны искать, — бормотала я, понимая всю абсурдность своих слов в этой глуши. Я оглянулась на пустую поляну, как будто там могла материализоваться спасательная партия с вертолетами.
Когда я повернулась назад, он был уже гораздо ближе. Он двигался совершенно бесшумно для своего размера. Теперь я видела детали: потертую кожу плаща, завязки из сыромятной кожи, простую железную застежку на груди. И запах — смесь дыма, конского пота, древесной смолы и чего-то дикого, звериного.
Он протянул руку. Не чтобы ударить. Чтобы взять. Его рука в грубой кожаной рукавице была огромной. Он собирался просто взять меня за руку, как берут потерявшегося, непослушного ребенка.
И тут что-то во мне щелкнуло. Страх перешел в истерическую, отчаянную ярость. Нет, черт возьми. Нет! Я не пойду с этим молчаливым, усталым медведем в неизвестность! Я выжила в падении! Я должна найти своих!
— Не трогай меня! — я закричала и рванулась в сторону, пытаясь оббежать его, назад к поляне, куда угодно.
Я сделала два шага по глубокому снегу. На третьем что-то железное и неумолимое сомкнулось на моем плече. Его рука. Он даже не побежал. Он просто сделал длинный шаг, дотянулся и схватил меня. Его хватка была такой, будто меня защемили в тисках. Больно. Унизительно.
Я завизжала, начала вырываться, бить свободной рукой по его руке, по груди. Мои удары об плащ звучали глухо, как удары по дереву. Он даже не шелохнулся. Он смотрел на мою истерику с тем же выражением глубокой, утомительной досады. Как на комара, который назойливо звенит.
Потом, одним движением, которое было ошеломляюще быстрым и легким для такого крупного мужчины, он перекинул меня через плечо.
Мир перевернулся. Я повисла вниз головой, животом на его плече, его кость больно впивалась мне в ребра. Сумка свалилась с моего плеча и упала в снег. Я увидела мелькающие под собой его сапоги, утопающие в снегу, запах дыма и кожи стал еще сильнее. Кровь прилила к голове.
— Пусти! Отпусти! Помогите! — я орала, колотя кулаками по его спине, по плащу, пинаясь ногами. Он игнорировал это совершенно. Он просто развернулся и зашагал обратно в лес, туда, откуда появился, неся меня, как трофей, как досадную, но принятую на себя обузу.
Я кричала, пока хватало дыхания. Кричала на пустоту, на немые деревья, на серое, равнодушное небо. Никто не ответил. Только его тяжелые, размеренные шаги, хруст снега и мое бессильное, перевернутое отчаяние.
Одиночество, оказалось, было не самым страшным. Страшнее было понимать, что твоя судьба теперь в руках того, кто смотрит на тебя не как на человека, а как на нелепую помеху, которую нужно убрать с дороги. И он убирал.
Глава 5
Все произошло не в одну секунду. Оно растянулось на целую вечность, наполненную ледяным воздухом, биением сердца в висках и медленным, ужасающим пониманием. Я стояла, и мое тело было полем боя между инстинктами. Один вопил, требуя лечь, свернуться калачиком и надеяться, что это кошмар. Другой, более древний и безжалостный, отдавал единственную команду: «БЕГИ».
Я выбрала бегство. И это было худшее решение в моей жизни, потому что оно показало мне всю глубину моего бессилия здесь, в этом тихом, белом аду.
Сначала это был просто импульс. Я оттолкнулась от земли, как спринтер, забыв, что подо мной не резиновая дорожка, а тридцать сантиметров рыхлого, предательского снега. Мой первый «шаг» превратился в прыжок-провал. Нога ушла в белизну по колено, тело рванулось вперед по инерции, и я едва не грохнулась лицом вниз. Я выдернула ногу с хлюпающим, неприличным звуком. Холод моментально обжал щиколотку сквозь мокрый носок и тонкую ткань джинсы.
Я не думала. Мысли были роем испуганных пчел. «Лесукрытьсяотсюдалесукрытьсяотсюда». Я просто делала то, что делала бы любая загнанная в угол тварь: пыталась увеличить дистанцию между собой и угрозой. Угрозой в виде этого молчаливого, усталого колосса.
Бег — это громко сказано. Это было ковыляние, спотыкание и падение. Каждый шаг давался с невероятным трудом. Снег был не пушистым и легким, а тяжелым, мокрым и коварным. Он хватал за ноги, цеплялся, замедлял. Мои легкие, не привыкшие к такому воздуху — разреженному, ледяному, — горели огнем. Я хрипела, и каждый вдох был похож на глоток лезвий. Я бежала, широко раскрыв рот, и слюна замерзала у меня в уголках губ.
Я не оглядывалась. Не могла. Вся моя энергия уходила на то, чтобы просто не упасть, не остановиться. Мозг рисовал страшные картинки: он уже настигает, его рука вот-вот сомкнется на моем капюшоне, он дышит мне в спину. Но сзади была тишина. Та же абсолютная, гнетущая тишина, что и до его появления. Ни тяжелого дыхания, ни хруста веток, ни окрика. Ничего. Это обманчивое безмолвие вселяло призрачную надежду: «Может, он остался? Может, ему стало лень? Может, он просто смотрит, как я удираю, и пожимает плечами?»
Я сделала, наверное, двадцать этих нелепых, выматывающих прыжков по сугробам. Уже начинала верить, что мне удалось оторваться. Что сейчас я выскочу на какую-нибудь тропинку, увижу дым из трубы, услышу лай собаки… Все что угодно, только не эту белую пустоту.
И тогда снег справа от меня взорвался.
Это не было похоже на звук. Это было чисто визуальное явление. Сухое, резкое «шурх!», и фонтан снежной пыли взметнулся в воздух на полметра, осыпая меня ледяной крошкой. Я инстинктивно дёрнулась влево, сердце ушло в пятки. И там — то же самое. Еще один взрыв белизны, еще одно облако кристаллов. Шурх! Чуть ближе.
Мой заторможенный мозг, наконец, прошило осознанием. Это не мираж. Это были шаги. Но не бег. Это были огромные, мощные, размашистые шаги. Он не бежал по моим следам, петляя, как я. Он просто шел напрямик, по диагонали, пересекая поляну, и его сапоги выбивали из снега эти короткие, яростные кратеры. Он не спешил. Он срезал угол. Как взрослый догоняет на пляже убегающего в истерике ребенка, которому кажется, что он очень быстрый.
Ужас, липкий и леденящий, сковал мне горло. Я закричала. Звук вырвался сам по себе — нечленораздельный, хриплый вопль полного, животного страха. Это был крик загнанного зверя, который понял, что загон — это и есть весь мир. И я, наконец, обернулась.
Он был уже близко. Совсем близко. Его огромная фигура, закутанная в темную кожу, казалась еще больше на фоне белого поля. Он не бежал. Он шел. Его походка была спокойной, почти неторопливой, но каждый его шаг покрывал ужасающее расстояние. Его лицо… Боже, его лицо. На нем не было ни гнева, ни злорадства. Не было даже привычной усталости. Была лишь абсолютная, отрешенная сосредоточенность. Такая, с какой хирург берет скальпель или плотник заносит топор над колодой. Я была для него не врагом, не добычей. Я была задачей. Неудобной, крикливой, но решаемой. И он решал ее самым прямым и эффективным способом.
Этот взгляд выбил из-под ног последнюю почву. Я попыталась рвануть в сторону, в чащобу у опушки, но ноги, измученные холодом и паникой, спутались. Я споткнулась о собственную тень, о невидимый кочок под снегом и рухнула вперед. Падение было медленным и мучительным. Я вязла, как в трясине, пытаясь выставить руки, и в итоге грохнулась в снег всем телом. Холод обжег открытые участки кожи на лице и запястьях, где перчатки отъехали. Я лежала, хватая ртом воздух, чувствуя, как снег тает подо мной, пропитывая одежду ледяной сыростью.
Над мной нависла тень. Она перекрыла серый свет неба. Я замерла, запрокинув голову. Он стоял, глядя на меня сверху вниз. В его позе не было ни угрозы, ни торжества. Была утомительная неизбежность, как у взрослого, которому приходится тащить домой упирающегося и ревущего трехлетку. Он не спешил. Давал мне время осознать тщетность сопротивления.
Потом он протянул руку. Не сжатый кулак. Не когтистая лапа. Просто раскрытую ладонь в грубой кожаной рукавице. Жест был на удивление… простым. Почти как «давай, вставай, хватит дурачиться». В этом не было злого умысла. В этом было спокойное превосходство, которое добивало сильнее любой агрессии.
И что-то во мне, уже почти сломленное, взбунтовалось против этой простоты, против этого немого приказа. Я не встала. Сидя в снегу, я замахнулась и изо всех сил швырнула в него горсть снега с землей. Комок размазался по его плащу на уровне пояса, оставив грязную, влажную полосу. Я сделала это с истеричным, бессильным гневом ребенка, который бросается игрушками.
Он даже не вздрогнул. Не отпрянул. Он просто посмотрел на пятно на своем плаще, потом перевел этот ледяной, оценивающий взгляд на меня. В его глазах мелькнуло что-то, что я прочитала как: «И это все? Серьезно?» Это было последней каплей.
Я закричала снова, уже слова, любые, какие приходили в голову — русские, английские, матерные, бессмысленные, все вместе, каша из отчаяния и ярости:
— Отстань! Уйди! Я не пойду! Я вызову полицию! У меня есть права! Меня ищут! Помогите! Кто-нибудь! — Я орала в немое, снежное пространство, в надежде, что где-то за деревьями притаилась группа туристов с рациями или отряд МЧС.
Он не шелохнулся, слушая этот поток бессвязного шума. Потом, когда мой крик начал сходить на нет от нехватки воздуха, он глубоко, тяжело вздохнул. Этот вздох был громче моих воплей. В нем звучала вся вселенская усталость, вселенское «ну вот, опять». Это был звук человека, которому и своих проблем хватает, а тут еще приходится разбираться с истеричной незнакомкой в странной одежде, говорящей на птичьем языке.
И тогда он наклонился.
Его движения не были резкими или агрессивными. Они были такими же методичными и экономичными, как все, что он делал. Он не бросился на меня. Он просто подошел ближе, наклонил корпус, и его огромные руки, закованные в кожу, нависли надо мной. В его действиях не было злобы. Была практика. Опыт обращения с чем-то хрупким, но опасным, вроде дикой кошки.
Я попыталась отползти, загребая снег локтями и пятками. Бесполезно. Он одним плавным движением подхватил меня. Одной рукой — под коленями, другой — под спину, чуть ниже лопаток. Его хватка была не жестокой, но абсолютно неоспоримой. Это был захват, который не оставлял вариантов. В нем не было боли, только непреложный факт: я поднята. Я обездвижена. Борьба окончена.
Я взвизгнула — коротко, отчаянно, от унижения больше, чем от страха. Это было не больно. Это было невыносимо стыдно. Я, взрослая женщина, пережившая падение с неба, была поднята с земли, как перышко, человеком, который даже не запыхался. Мои тщетные попытки бега, мои крики, моя жалкая снежка — все это было спектаклем для одного зрителя, который смотрел на него со снисходительным нетерпением.
И тут начался апофеоз моего унижения.
Он не понес меня на руках, как раненую или слабую. Нет. Он ловко, почти небрежно перекинул меня. Одно быстрое движение — и мир перевернулся, закрутился, смешался в калейдоскопе серого неба, черных веток и белого снега. У меня закружилась голова, желудок подкатил к горлу. Потом — жесткий, болезненный упор в солнечное сплетение. Его плечо. Костистое, твердое, как дубовая балка. Весь воздух с силой вылетел из легких с глухим, жалобным «у-уфф!», который прозвучал как точка в этой нелепой погоне.
Я повисла. Вниз головой. Животом на его плече. Мои руки беспомощно болтались у него за спиной, ноги свешивались спереди, и я отчаянно пыталась ими дергаться, но это лишь усиливало давление на ребра. Мой пуховик, ярко-синий и такой уместный в аэропорту, задрался, открыв поясницу и часть спины. Холодный воздух, а потом несколько ледяных капель, упавших с его плаща, коснулись кожи, заставив меня вздрогнуть. Я была полностью обездвижена и абсолютно уязвима. Как трофей. Как добыча. Но самое жуткое — как вещь. Неудобную, кривую, но подлежащую транспортировке вещь.
Первая реакция — панический, жгучий стыд, сменившийся новой, слепой волной ярости.
— Пусти! Сволочь! Ублюдок! Поставь меня! Я заору! — я закричала, но крик выходил сдавленным, хриплым, потому что его плечо давило на диафрагму, не давая набрать полную грудь воздуха. Я затрепыхалась, забила кулаками по его спине, по толстой, пропитанной запахами коже плаща. Звук был глухой, бессмысленный, как стук в запертую дверь подвала. Я пинала его ногами, но мои кроссовки скользили по его толстым штанам, не причиняя ни малейшего дискомфорта.
Он даже не пошевелился. Не попытался меня удержать сильнее или шлепнуть, чтобы успокоить. Он просто принял это как данность — как неизбежный шум, сопутствующий транспортировке проблемного груза. Он даже не сбавил шаг. Просто развернулся и зашагал назад, туда, откуда пришел. Спокойно. Ровно. Как будто возвращался домой с полной котомкой грибов, а не с выжившей из авиакатастрофы женщиной на плече.